Work Text:
Когда он выключает плиту и снимает чайник, голоса в его голове перекрикивают друг друга, перебивают, поднимают такой вой, что странно, что соседи еще не постучали в стенку. Потом он вспоминает, что это только он. Он здесь один, больше никого нет.
Когда он ныряет под одеяло, накрывается с головой, голоса все говорят и говорят. Спрашивают. Им нужно знать всё: от и до, в подробностях, в деталях, им нужно рассмотреть все дерьмо под микроскопом и вывесить результаты на обозрение всему миру.
Когда он пытается заснуть, он уже не понимает, кому именно голоса в его голове выносят обвинительный приговор. На всякий случай он решает притвориться мертвым.
Ночью — светлой и короткой, но все же ночью — звонит Мируко. И повторяет почти слово в слово всё то, о чем ему прожужжал все уши Старатель — молчи, ничего не говори, причуда допроса работает только на «да» и «нет», если будешь молчать, у них не будет шанса вытянуть из тебя доказательства. Доказательства чего, хочет спросить он, но только кладет трубку на ухо и слушает, слушает.
Это Мируко. Она своя. Она ни в чем его не обвиняет: она рассказывает ему о том, как сегодня ходила в магазин и познакомилась с милой старушкой, которая продала ей персики за бесценок, рассказывает, что на работе стоит гул — вряд ли громче, чем в моей пустой голове, думает он, и продолжает слушать. Слушает всю ночь, пока за окном не начинают щебетать птицы, а в трубке не раздается тихое ровное сопение. Мируко засыпает и забывает отключиться. Ястреб некоторое время еще слушает ее быстрое дыхание, как у испуганного кролика, а потом закрывает глаза. Всего на секунду.
Во сне голоса затыкаются. Во сне есть только блаженная чернота, которую он каждый раз ждет с замиранием сердца.
Поэтому утро казни Ястреб просыпает.
«Вы вышли на контакт с Лигой, потому что вам поручили такое задание?»
«Да».
«Вы добились доверия Лиги Злодеев?»
«Да».
«Вы самостоятельно выбирали, через кого установите контакт с Лигой?»
«Да».
«И вы выбрали Даби?»
Половина второго пополудни. Они здесь уже полчаса, и все полчаса Ястреб не понимает, какого черта он здесь делает.
Взгляд у Старателя такой же тяжелый, как и кулак, Ястреб это знает едва ли не лучше всех, но, наверное, ситуация другая. Сейчас он только растерянно сжимает-разжимает ладонь, не обращая внимания на обед перед ним. В бистро довольно прохладно, а еще пахнет маслом и картошкой фри. Несмотря на полный поднос еды прямо под носом, есть Ястребу не хочется. А от запаха так и вовсе воротит.
— Тебе нужно быть в конторе в два?
— Угу.
Старатель вновь опускает взгляд на тарелку. Ястреб гоняет по своей картофельную дольку, невольно попадая в ритм попсовой песенки, включенной на фоне — такие всегда играют в ресторанах быстрого питания. Бело-розово-желтый фон. На них никто не обращает внимания: Старателя без его костюма и огненной бороды можно и не узнать, особенно если затеряться в толпе. А толпа — это куча народу, сорвавшегося в столовую на обед. Картошка почти скрипит по чистой посудине.
— Прекрати.
Он откладывает прибор в сторону.
— Зачем я вам?
Взгляд у Старателя тяжелый — и пустой. А из-за странного освещения и бликов Ястребу и вовсе кажется, что он пытается заглянуть в колодец: ему видна только чистая бирюзовая гладь. Ледяная, заснеженная пустыня. Вряд ли Старатель сам знает, зачем он вызвал его сюда. Вряд ли Ястреб может дать внятный ответ, почему он согласился. Наверное, потому что у него не было причин отказать. Но и у Старателя что-нибудь такое наберется.
— Моя дочь хотела поговорить с тобой. По поводу ее долга тебе, — Ястреб кожей чувствует, как воздух вокруг него накаляется. — Сколько ты ей давал и зачем?
— Если бы я сам знал, я бы вам ответил.
— Ложь.
— Как вам удобнее.
Он даже не язвит. Настолько все плохо. Это чистая правда, а правду здесь не любят. Сам Старатель привыкает к ней потихоньку, мелкими шажками. Привыкает к тому, что его сын, которого тренировали быть героем, стал жестоким убийцей. Привыкает к тому, что каждый раз, когда Даби убивал, он представлял, что убивает его. Они вместе слушали эту запись. Ястреб слышал голос Даби, слышал неподдельную радость в нем, будто этот план он считал поистине гениальным и считал секунды до момента, когда перейдет к последнему пункту. Если бы допрос вел Ястреб — а ему бы никто тогда не позволил вести допрос Даби — он бы поставил вопрос совершенно иначе. И тогда Даби бы ответил — если бы ответил вообще, потому что, скорее всего, он бы выслал его в места не столь отдаленные и замолчал совсем, — так, как никому не было бы нужно. Поэтому это даже хорошо, что допрос вел не он. Никому не нужны были лишние проблемы.
Правда в том, что Ястреб действительно не знал, кому и что именно он отдает. Даби каждый раз давал новые адреса, отследить их было невозможно, а потом Ястреб перестал даже пытаться. Лишь один раз, прямо у почтового ящика посреди города, он лицом к лицу столкнулся с Фуюми Тодороки — они славно поболтали о работе, о жизни, а потом каждый пошел своим путем.
Но привыкнуть к этой правде бы вряд ли смог кто-то, кроме Ястреба. Поэтому он никому ее и не говорит. По себе знает: к такому не привыкнешь.
— У нее всего хватает. Фуюми не заслуживает жить на костях, — удивительно спокойно, а потому колко говорит Старатель.
Ястребу почти что мерещится хохот Даби, что… достаточно нереалистично. Он никогда не слышал, чтобы Даби хохотал до упаду. Короткие лающие смешки — его максимум. По понятным причинам.
— Не заслуживает, — соглашается Ястреб. От греха подальше.
— Раньше тебя было не заткнуть, — грубости в голосе Старателя — полный ноль, это исключительно констатация факта, — а сейчас тебя нужно уговаривать открыть рот. Тебя так потрепали на допросе?
Допрос — вообще вещь, по мнению Ястреба, крайне забавная. Если понять механизм работы, всегда можно найти лазейку. И тогда тебе выебут мозги совершенно неожиданным для тебя способом. Благо, мозгов у Ястреба как у голубя — ебать особо нечего.
Так ему казалось.
— Относительно, — он отщелкивает в сторону скомканную салфетку. — Но жить можно.
Старатель сверлит его все тем же пустым взглядом.
— Ты по-прежнему в топ тройке героев.
И вот попробуй ты вообще пойми, что он хотел этим сказать. Поддержать? Добить? Вряд ли второе: Энджи Тодороки не способен к таким сложным финтам. Скорее, просто брякнул первое, что пришло ему в голову. Может, что он сам бы хотел услышать.
Ястреб улыбается этой мысли и надеется, что старик не примет ее за издевку.
— Как и вы.
Он касается пальцами кружки — его кофе давно остыл. Это даже хорошо. Он все равно его не любит.
— Фуюми позвонит тебе, — говорит Старатель, отпив чая, — я бы хотел, чтобы ты с ней встретился и поговорил.
— Не думаю, что это хорошая идея.
По возможности, он бы не хотел видеть никого из Тодороки ближайшую вечность, но Старатель качает головой — это только начало. Им еще понадобится помощь друг друга.
— Ты поступил правильно.
Ястреб поднимает голову. Энджи Тодороки смотрит на него с нечитаемым выражением, что для старика странно — обычно все эмоции написаны на нем огромными горящими буквами. Сейчас он вряд ли сам понимает, что чувствует. А значит, это не эквивалент «я тебя прощаю», или «так правда было нужно», или «это не твоя вина». Хотя, вообще-то, так правда было нужно, и это не его вина. Иначе было нельзя. Наверное.
Ястреб не позволяет этим словам сделать себе легче.
— Все решения кажутся правильными в тот момент, когда ты их принимаешь, — вспоминает он чьи-то слова. И думает, что сказал их явно не дурак — значит, точно не за его собственным авторством.
Он думает о том, что не зря предателей рвут на части на девятом кругу ада. Без разницы, кого предавать, ради какой цели — это всегда перемалывает душу в кровавый смузи, как в огромном безжалостном миксере.
Старатель хмыкает.
— Метко, — оценивает он, и продолжает практически без перехода, выпаливает, словно только набрался духу, чтобы спросить, и если не спросит сейчас, не осмелится никогда: — Каким он был?
Это сложный вопрос, слишком, обманчиво легкий ответ так и норовит слететь с языка. Так просто было бы сказать, что он был сломан, что ему было тяжело и одиноко. Что он мог выкурить пачку сигарет за раз, не глядя, а потом состроить щенячьи глазки, вымаливая Ястреба сгонять за ними в ларек у подъезда, якобы потому что он быстрее. Что он приходил к нему каждый день с момента, как Ястреб вручил ему ключи от квартиры, приносил ему чай и оставлял форточку открытой, потому что Ястреб терпеть не мог духоту. Что он становился невероятно, нет, правда, просто ужасно уморительным, когда находил дозу: у него просыпался зверский аппетит, он травил одну шутку категории «Б» за другой, пока накидывал чипсы на тонко намазанный по ломтю хлеба сыр. Что он вместе с ним обсуждал Тогу, которой Ястреб приносил сладости и украшения, которые Даби, лишь бы ее позлить, выхватывал из ее рук и поднимал высоко-высоко над головой: Тога только прыгала, пытаясь достать, дулась, доставала нож, а Шигараки смотрел на нее гордо, так гордо, словно она была его родной дочерью.
Куда сложнее было бы рассказать, что Даби свернул шею доставщику пиццы, когда тот случайно увидел его в, понятное дело, не его квартире. Втащил тело в прихожую, а потом взял себе кусок из картонной коробки и спросил будешь? как хочешь. подержи коробку хотя бы. И пока Ястреб, слабо понимая, что произошло, послушно держал коробку с надписью сети доставки, угли на полу слабо шипели и трещали, пока не утихли совсем. Даби аккуратно смел пепел в совок, перетащил коврик из ванной в прихожую, закрыл обугленное пятно. Хлопнул Ястреба по плечу и тут же повернулся в сторону кухни.
— Блин, чайник сгорит к хуям, пошли уже. Я хочу есть свежую пиццу, — он щелкнул пальцами прямо перед его лицом - обыденность, вот что его тогда ввело в ступор. Обыденность. — Эй, отомри, павлин. Идём.
И он пошел за ним. В кухню, где кипел чайник. Даби потянулся и с кошачьей улыбкой опустился на свой любимый стул — тот, у которого твердое сиденье и высокая спинка. Ястреб обычно стоял. Он стоял и в тот день — повернувшись к раковине, чтобы скрыть дрожащие руки.
Это сложный вопрос, каким он был. У него нет однозначного ответа, но, каким бы ни был его ответ, Ястреб прекрасно знает, что это не то, что Старатель хочет от него услышать. Потому что он-то наверняка желает знать, что его семья все еще что-то значила для Даби, но как раз здесь Ястреб ему не помощник. Он даже не знал, что у Даби была семья. Он не знал о Даби ничего, кроме безразличного веселья, и, иногда — нежности. Хрупкой, ненадежной, крошащейся в его пальцах, как почти прогоревший уголь: дотронешься — и превратится в пепел. Ее точно не стоит брать на этот счет.
Часы на стене пробивают ровно два. Ястреб молча поднимается и уходит.
В ближайшие несколько дней никому не удается вытащить из него ни слова.
***
— Полотенце?
— В хозяйстве пригодится.
— И где ты его свистнул?
Даби не видно за дверцей холодильника: он что-то упорно ищет, и только рассеянно хмыкает в ответ на вопрос. Ястреб разворачивает полотенце.
— Это что, голуби?.. Эй, ну не из пакета же!
— Тебе жалко что ли? — почти обиженно спрашивает его Даби, захлопывая дверцу. Брови у него комично взлетают вверх, глаза честные-честные. — Там неразлучники. Высокое искусство.
— Покупай себе молоко сам, Да Винчи.
— Покупай? Покупай?! Ты говоришь это так, будто у меня есть деньги, — Даби произносит это так, словно капиталистический строй — его кровный враг, и он не намерен терпеть такого оскорбления своей чести — это каждый раз пробивает Ястреба на тихий смешок. — У тебя сыр вообще-то закончился.
— И его тоже купи, как в следующий раз придешь.
— Эдак мы на общий семейный бюджет перейдем, — меланхолично замечает Даби и приземляется на стул. В спину Ястребу начинает дуть, он, даже не оборачиваясь, знает, что сейчас Даби открывает форточку, привычным движением выуживает сигареты из кармана джинс, прикуривает, положив руки на стол. Он знает, что сейчас он спросит:
— Тебе нормально? — имея в виду холодный зимний воздух. Ястреб глубоко вдыхает, когда ставит чайник на плиту.
— Мгм. Только кури в форточку, пожалуйста.
— Есть, сэр.
Несколько минут они проводят в полной тишине: Ястреб глубоко вдыхает знакомый запах крепких сигарет, Даби смотрит на черное-черное небо — Ястреб живет на последнем этаже и отсюда хорошо видно звезды.
— Так что думаешь? — спрашивает он лениво, не отрывая взгляда от окна.
— По поводу семейного бюджета или твоей клептомании?
Даби медленно выдыхает дым через нос, переводя на него уставший взгляд.
— Ты серьезно?
— Не-а, — фыркает Ястреб, поворачиваясь назад к чайнику, — так что ты имел в виду?
— Я про Сотриголову, вообще-то, — Даби затягивается — сигарета прогорает почти до фильтра, и он щелчком пальцев отправляет ее в форточку. — Он мешает.
— Моё ему уважение, — иронично отзывается Ястреб.
— Ты вообще на чьей стороне?
— А на моей стороне кто-нибудь есть?
— Я.
— Ха-ха.
Даби хмыкает себе под нос, зажигая вторую сигарету, пока Ястреб разливает кипяток по кружкам. Часы на стене отсчитывают пятнадцать минут третьего, и он почти уверен, что во всей округе только в их окне горит свет.
— Ты меня ранишь, — говорит Даби с этой своей улыбкой конкретно так потрепанного жизнью Чеширского кота. Ястреб недовольно морщится.
— Ты где-то здесь оскорбление потерял, я правильно понял?
— Я совершенно искренне говорю, что ты моя любимая курица.
— О, боже.
— Если поджарить, вообще красота.
— Тебе стоит заткнуться вот прямо сейчас.
Даби смеется тихо, прижимая ко рту кулак, и больше действительно ничего не говорит. В его огромных черных зрачках отражается простая кухонная лампа и зеленый от недосыпа Ястреб.
— Тебе хватит времени? — спрашивает он негромко. Даби тут же перестает хихикать и мгновенно серьезнеет.
— Я уже побродил тут, можно сказать, проветрился, — он снова широко улыбается и пьяно касается пальцем щеки — прямо на месте, где проходит только покрывшийся кровавой корочкой шов, — сегодня почти чист, а завтра по новой.
— Что будет, если не найдешь? — ему всегда было интересно. Даби, как ему порой мерещилось, достает кокаин из воздуха — Мистер Компресс и рядом не стоял. Понятное дело, помогал Гиран, иногда Шигараки, но что, если запасы разом закончатся?
— Будет боль-но, — по слогам проговаривает Даби и прислоняет пальцы к виску на манер пистолета. — Очень-очень.
Ястреб улыбается — Даби улыбается ему в ответ.
— Так слабо?
— Очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень…
— Я понял.
— Очень, очень, очень, очень…
Он не затыкается, пока Ястреб не достает ему из холодильника мороженое, и довольно улыбается, когда Ястреб с грохотом опускает перед ним тарелку и ложку.
— Тебе тоже будет больно, знаешь? — спрашивает его Даби, облизывая ложку — Ястреб на это с интересом поднимает бровь. — Если ты понравишься Шигараки. У него немного ебнутые способы выражения симпатии. Даже Тога меркнет.
— Я постараюсь ему не нравиться, — успокаивает его Ястреб и отпивает чай. Даби, подперев щеку рукой, смотрит на него с выражением, которое Ястребу очень хочется списать на какой-нибудь побочный эффект от наркотиков, но он не может. Он знает это выражение. Знает, что оно не меняется, даже когда Даби, как он сам выражается, печально трезв.
— Мне уйти?
Ястреб от неожиданности даже ставит кружку на стол.
— Ты чего?
— Хрен знает. Сам не понимаю, — Даби отводит взгляд, рассматривает свои руки.
— И куда ты пойдешь?
— Далеко, — уклончиво отвечает Даби и стонет, когда Ястреб закатывает на его реплику глаза, — ты просто кайфолом.
— Иди-ка ты спать, путешественник.
Он снова смотрит на него: в этот раз с беспокойством. Даби вроде не дурак, но порой ребенок ребенком: считает, что его никто не может разгадать, раз он весь из себя такой грубый и саркастичный. Ястреб порой порывается ему сказать, что таинственность не скиллуется все возрастающим количеством пирсингов, это не так работает, а потом решает не лишать себя зрелища. Уж больно это забавно выглядит: как он, будто опомнившись, возвращает себе хмурое или ехидное выражение, и как оно смягчается, когда он буквально через пять минут забывает о самоконтроле — будто яркие акварельные краски разводят водой.
Из красного — в бледно-розовый, из синего — в голубой.
И взгляд у него, когда он в себе, когда он смотрит на Ястреба, совершенно по-дебильному добрый. Ястреб не знает, что это за парадокс, но глаза всегда его выдают. Любой, кто проведет в его компании чуть больше пяти минут, это поймет — что далеко ходить, это понимает Тога, Твайс, даже Шигараки.
Ястреб выключает свет в кухне, размышляя, что его добрый взгляд не мешает ему равнодушно подписывать на смерть в пламени десятки людей за раз. Если вдуматься, как раз это в нем — парадокс. Он может обречь гореть в огне весь мир, но Ястреб уверен, что его он никогда и пальцем не тронет. Не тронет и Тогу, Твайса — дальше по списку. Всех тех, на кого смотрит сначала зло, дико — лишь бы отпугнуть, чтобы отошли подальше, а потом забывается.
У Даби все на лице всегда написано. Огромными светящимися буквами. И нет, его не сложнее читать из-за его шрамов. Как раз наоборот. Но ему об этом, видимо, никто не сказал, и Ястреб вступает в этот коллективный заговор, не сказав ни слова. Он даже до конца не знает, почему — ему в этом резона никакого нет.
Этот парадокс ставит Ястреба в первый в его жизни тупик: он не знает, что ему делать. Потому что с одной стороны, он никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет забыть лица всех, кого они вместе убили, кого Даби убил. А с другой — с другой он не может наскрести в себе достаточно ненависти, чтобы искренне желать ему зла. На самом деле никогда не мог. Просто раньше это его не пугало. Раньше он не запирал собственные мысли в сейфе в дальнем пыльном углу собственного сознания. Это трусость. А он трусом не был.
Он вспоминает, как где-то читал, что невозможно ненавидеть любовь. Настоящую любовь. Он вспоминает, как там говорилось, что, если тебя искренне любят, это невозможно не почувствовать — и на это невозможно не ответить. В этом просто нет смысла — когда тебя любят, тебе не хотят причинить боль, это сплошная нежность, радость и покой. Какая-то логика в этом всем есть, и Ястреб отслеживает ее шаг за шагом: он действительно не может ненавидеть Даби. Не может не заметить, как он раз за разом оказывается все ближе и ближе к нему, не может не понимать, что он знает о нем едва ли не больше, чем он сам, не может не помнить, что он единственный его слушает, не задавая ни единого вопроса.
Конечно, он его любит — только дурак бы не понял. Ястреб узнает это чувство. Он уже видел его. В других.
Но что с ним делать ему самому он не знает. Он имеет в виду, что делать с Даби. Потому что для него мир не встает с ног на голову: он совершенно точно не может дать ему ничего даже близко похожего на взаимность, но Даби, кажется, это будто и не надо. Они идеально подходят друг другу: Ястребу нравится, когда его любят, и не нравится рисковать собой в ответ, Даби же нужно кого-то любить, а о большем он вряд ли даже знает, что можно просить. Казалось бы, живи и радуйся, но радоваться ему отчего-то не хочется.
Для остальных это, конечно, не представляет никакой сложности. Тога, например, обожает его за то, какой он есть. Ей не нужно выбирать, не нужно думать над этим — она просто любит его, по-своему, по-извращенному любит, если надо — жизнь за него отдаст. Ястреб ей не завидует, потому что она живет в вывернутом мире, в котором нет плохого и нет хорошего. Она не знает этих граней, а значит, она не знает, что творит.
Это все в голове, думает он, присаживаясь на пол у кровати Даби. Все болезни от головы, поэтому они и не понимают, что творят. Ястреб поворачивается, наблюдает, как мерно поднимается грудь — вверх-вниз — руки сложены на животе. Только бы он сегодня не загорелся — Ястребу ужасно хочется поспать хоть чуточку, но лень доползти до кресла и разложить кровать. У него раскалывается голова, крепкий чай сделал все только хуже, поэтому он начинает мычать себе под нос прилипчивую песенку, что услышал сегодня, стоя в очереди в кафе. Он мурчит ее, перебирая между пальцами жесткие сухие пряди, и сам незаметно засыпает. Когда он открывает глаза, до рассвета еще далеко, а Даби держит его руку в своей. Ястреб осторожно вытягивает ее из слабой хватки, разминает — затекла. Наверное, Даби схватил во сне, когда перевернулся на бок, лицом к нему. Это хорошо: значит, он спит глубоко, и Ястреб может спокойно отрубаться до самого утра. Он поправляет одеяло, закрывает окно в кухоньке и так и падает в кресло — черт с ним, спина будет болеть утром, но это будет утром.
Перед сном он только успевает подумать, что все это он, при всем желании, никак не может оправдать миссией. Этому обязательно есть объяснение, которое он еще найдет. Сухое и логичное.
Но пока не находит.
***
Он устал.
Ему больше не нужно вставать к пяти утра, чтобы разгрести все дела, что на него повесили, ему не нужно даже появляться в офисе. Великодушие великих: отдохни, наберись сил, говорят. Ястреб смотрит на свое отражение в зеркале и думает: беда. Игнорирует сообщение от Мируко: ты придешь сегодня? Конечно, он придет. Ни к чему никому из них знать, что у него нет сил даже на то, чтобы встать с кровати. Он даже не понимает, почему.
Ему кажется, его качает на волнах, а он слишком измотан, чтобы даже дунуть в свисток, чтобы его нашли и исключительно гипотетически спасли. И море это ледяное, сковывает руки, ноги, так что ему просто хочется уснуть и уйти под воду. Его затягивает, и затягивает, и затягивает. Потом кто-нибудь хватает его за шкирку — обычно Мируко, реже — Старатель, — и вытаскивает на поверхность, откидывая подальше на берег. Он сам не понимает, как снова оказывается в этом омуте. Это просто случается, и всё.
Он пытается не закапываться в своих мыслях, как в собственноручно вырытой могиле, потому что, пока у него с рассудком еще все было в порядке, он понимал. Никто его ни в чем не винит. Совершенно никто — если только не считать Лигу, но их никто не принимает в расчет, так что и он не будет. Он понимает, что на голову ему никто не наступает. Никто не хочет утопить его в этой вязкой, ледяной апатии.
Бога ради, да он даже по темпераменту сангвиник. И козерог по гороскопу. Если это говорит что-нибудь о том, насколько это ему несвойственно.
Если это говорит что-нибудь о том, насколько он сейчас сам себе противен.
Какая-то мерзенькая, писклявая часть его восстает — это настоящий ты. Теперь все видят, какую подделку ты выставлял напоказ. Приятно было чувствовать себя таким, правда? Но ты же знаешь, что ты никогда не был таким? Приятно было пускать пыль в глаза всему миру?
«Да».
«Да».
«Да».
В какое-то мгновение он словно проваливается под лед — это случается так неожиданно, что он не успевает даже глотнуть воздуха, потому что до этой секунды даже не понимал, что идет по льду. В какую-то секунду простейшие действия — принять душ, поесть, встать с кровати — становятся буквально невозможными, и выполнять их в десяток, в сотню, в тысячу, в сотни тысяч раз тяжелее. Он хочет изменить это, но не может. Он встает утром с намерением хотя бы убраться, а в итоге количество посуды на плите вырастает вдвое. Он идет на работу, желая отвлечься, но он не может вставить себе чужие мозги — и как же все задолбали обо всем его спрашивать.
Так что он придумывает новую тактику. Которая даже работает.
Он строит из себя дурака. Если что-то достаточно долго игнорировать, оно уйдет.
И Ястреб в искреннем шоке, когда эта мерзкая часть его не уходит.
Больше того — эта тварь пожирает его самого. То, что он думал, было им. Всю жизнь было им — идеальным костюмом, сшитым специально для него. Вместо этого остается нечто настолько омерзительное, тошнотворное и убогое, что он даже не может заставить себя смотреть на это. Он не считает, что это достойно хотя бы взгляда. Ему всю жизнь было свойственно переоценивать свои способности. Потому что ему всю жизнь говорили, что он сильный, что он должен быть сильным, потому что он никогда не разваливался на части прежде и просто не предполагал, что когда-нибудь будет. Потому что он не стоит ничьей помощи. Ему не нужна ничья помощь, у него все хорошо.
У него все хорошо, спасибо, что спросили.
У него все хорошо.
Он только сидит часами в кухне и пялится в окно: как день сменяет ночь, ночь — день, до бесконечности. Сейчас это даже не так важно, бывало и хуже.
Еще весной он так заигрывается в слепого, что, когда вспоминает, что казнь сегодня, и мгновенно проверяет часы на телефоне, Даби мертв уже восемнадцать часов и десять минут.
«Вы знали настоящее имя злодея по имени «Даби»?»
«Вы узнали его только после казни?»
«Да».
Они встречаются неожиданно, но далеко не в первый раз — вообще-то, в седьмой или даже в восьмой. И это только если считать их незапланированные встречи.
— Ты опять? — устало спрашивает его Ястреб, подходя сзади. Нацу дергается, в глазах — почти животный испуг, за который Ястреб себя моментально начинает корить. Не стоит так с ним.
— А вы что здесь делаете? — спрашивает — как на дуэль вызывает.
От количества выпитых энергетиков у Ястреба раскалывается голова. Так что он совершенно не настроен на драку.
— Я здесь работаю.
— Вы же в Комиссии.
— У нее много отделов. Твой отец знает, что ты здесь?
От упоминания Старателя Нацуо бледнеет пуще прежнего. Его руки сжимаются в кулаки и тут же разжимаются. Ястреб бросает взгляд в огромное окно в коридоре: за ним небо затянуло серыми грозовыми тучами, вдалеке гремит гром.
— Пойдем, — говорит он, беря Нацу под локоть, — нечего здесь перед глазами мозолить.
В кабинете Нацу осторожно опускается в кресло, грызя сухое овсяное печенье, и ждет, когда закипит электрический чайник. Ястреб смотрит на то, как булькает вода на отметке уровня, но честно выжидает положенного щелчка.
— Вы такой правильный, — с иронией замечает Нацуо, пока дует на чай.
— Я просто никуда не спешу сейчас, — отмахивается Ястреб, покачивая чайный пакетик в кружке. На работе он всегда держит самую дешевую мерзкую бурду, какую только может найти, потому что только она способна своей мерзостью заставить его проснуться. — Файлы я верну.
— Они пишут, что он мертв, — Нацу чуть ли не смеется. Ястреб обнимает кружку обеими руками, пока не чувствует, что кожа на ладонях начинает слезать, буквально кипеть от жара.
— Сколько раз я тебе говорил?
— Я не верю.
Тоже резонно. Он уже хоронил брата однажды, чтобы потом выяснилось, что братец все это время был пусть и не очень здоров — хотя бы на голову — но вполне себе жив. Любой бы на его месте засомневался.
— На этот раз он мертв окончательно. Совсем-совсем. От того, что ты рыщешь тут в поисках несуществующих доказательств, что он сбежал, он не воскреснет. Только у твоего отца будут проблемы.
— Вот и замечательно, — огрызается Нацу и сползает по сиденью ниже. Ястреб не слепой, видит, в какой он ярости, знает, что ему нужен кто-нибудь, на ком можно безнаказанно сорваться. Он эту схему знает назубок: сам ее придумал. — Вас там тоже не было. Они и вам мозги могли запудрить.
— Нет, не могли.
Он заталкивает поглубже чувство, что, вообще-то, говоря откровенно, очень даже могли. Очень даже могли, и вполне вероятно, что это так и есть. Может, они держат его в каких-нибудь подземельях, ставят на нем опыты или просто пытают. Держат при себе на всякий случай. Все это очень душно пованивает оверхаульщиной, как он думает про себя. Может, они и правда такие же психи, и Даби все еще здесь, незаметно. Ему не впервой.
Мысль эта такая вкусная, такая обнадеживающая. Опасная. Ястреб не дает ей поселиться в своей голове надолго: выбрасывает сразу же, как только подлавливает себя на ней.
Нацуо следит за ним, прищурив глаза.
— Дурак у меня брат, — говорит. — И я весь в него.
Ястреб промаргивается.
— Прости?
— Знаете, в чем ваша проблема? Вы боитесь верить самому себе. Потому что если начнете верить себе, окажется, что все ваши слова про долг, про добро и мир — хрень полная. И вам придется строить свой мир заново, опираясь на свои «знаю» и «хочу». А это сложно.
— Это как раз просто, — хмыкает Ястреб. — Но проблема не в этом.
Дело в том, что у него нет желаний. Потому что Ястреба — нет. Он — выдумка, образ, он не принадлежит себе — пустой фантик, оболочка, а что внутри никому не нужно. Он и сам уже не помнит, что это такое. Вот это вот что-то внутри него, спрятавшееся так глубоко, что он даже не уверен, что в нем это есть. Он не уверен, что он знает, что это что-то — есть; раньше это пугало его. Когда он боялся смотреть в зеркало и не увидеть ничего. Сейчас это что-то в нем кричит, воет полицейской сиреной — не спутать, не притвориться глухим. Потому что от себя не убежишь.
Он бы рад помочь, потому что его возможности совпадают с его желаниями. Видит бог, у него их не так много — это не та роскошь, которую он мог бы себе позволить.
Но желаний у Ястреба нет. И быть не может.
— А в чем же?
— В том, чтобы отделить плохое от хорошего. И, как бы тебе ни хотелось представить плохое хорошим, не делать этого.
— А, так вы об этом…
— Убийство — это плохо. С какой стороны ни посмотри.
— Неужели вы никогда не убивали?
На его совести — Джинист, Кошечки, покушение на Старателя, не говоря о гражданских. Если быть честным с собой до конца, это никогда его не беспокоило, пока он верил, что это для лучшего будущего. Он спокойно спит по ночам.
Возможно, сон — единственное спокойное время в его жизни.
— Убивал. И я понимаю, что это нехорошо.
— Ага, то есть вы отчаянно хотите казаться лучше на его фоне только потому, что вам якобы жаль?
— По крайней мере, я отдаю себе отчет, что заслуживаю наказания, — он старается не выдавать голосом, насколько его уязвляет это предположение. Насколько оскорбительно близко оно к правде.
— По крайней мере, он был честен.
— В чем? В том, что причинял другим такую же боль, какую причиняли ему?
— Вы думаете, мне не плевать? — Нацуо поворачивается к нему. — Всем было плевать на нашу семью. Почему я должен печься о чужих?
— Послушай…
— Нет, это вы послушайте. Это стало вашим делом, когда задело лично вас. Не когда Шото поселили в другое крыло, и мы не могли принести ему обезболивающее, когда этот псих изводил его. Не когда нашу маму отправили в дурдом, и все домашние обязанности свалились на сестру. Не когда мой брат, пытаясь одновременно помочь ей, мне, маме и Шото не оказался, в конце концов, в гробу, — Нацуо скалится, как молодой волчонок: ну, поднеси руку, мне не привыкать откусывать их тем, кто считает, что может лезть в дела моей семьи, — и я был рад за него. Потому что там он хотя бы мог отдохнуть от этого дерьма, в котором мы жили. А вот вас я в те времена что-то не припомню.
— Это не повод становиться злодеем.
— Неужели? Если бы у вас была такая же жизнь, как у нас, вы бы вряд ли смогли нести такую чушь.
— Я рад за всех нас, что это не так, — отзывается Ястреб.
Почему-то он уверен, что Даби бы понравился его ответ.
Ему всегда нравились ответы с двойным дном.
— Не сомневаюсь.
— Они бы не выпустили его, Нацу, — мимолетное горькое веселье слетает с него за секунду, как только он видит, о чем его хотят спросить — снова спросить, опять и опять. — Что бы я ни сказал, они бы его не отпустили. Я не хотел, чтобы они его отпускали. И он бы сам не захотел выйти отсюда живым.
О. Вот оно. Это выражение — выражение обиженного, напуганного ребенка, у которого из рук вырывают любимую игрушку. Единственную игрушку. Ястреб чувствует себя так, словно ему снова восемь. А ему давно не восемь. И чувство это ему страшно не нравится.
Ему не нравится о нем вспоминать, не нравится видеть его на лице старшего из оставшихся в живых братьев Тодороки.
Ему почти двадцать три, и он не знает, как справиться с этим чувством по сей день. Вряд ли он поможет Нацуо на этом поприще.
— Он же все им сказал, он во всем признался, что еще им надо? — у него вырывается нервный смешок. — Целый трактат рассказал. Почему не пожизненное? Почему?
Светлое летнее дитя.
— Потому что Даби хотел убить вашего отца, и сделал бы это, появись у него малейшая возможность, — устало отвечает Ястреб. — Потому что он уже убивал людей. Просто потому что он хотел и мог, и делал бы это снова и снова. Заставлял их страдать, потому что…кто-то не вовремя вышел в магазин или забирал ребенка из садика, или шел гулять с друзьями, и им не повезло с ним столкнуться. Ему нравилось видеть, что он имеет над кем-то власть, может причинять боль и причиняет ее. Потому что у них была жизнь, а у него нет. Это все, чем он жил, я не знаю, что держало его на поверхности, кроме этого. Он перестал так слетать с катушек только под самый конец, я не знаю, почему, да даже если бы и знал, этого было бы недостаточно. Если бы он остался в живых, он бы был угрозой, потому что за ним бы обязательно пришли, и, если бы они его освободили, а такая вероятность есть всегда, он бы… Он убил много людей, Нацу. Ему нравилось убивать. Вот почему.
Он все это понимает. Чего он не понимает, так это почему ему постоянно кажется, что здесь что-то неправильно — хотя ничего неправильного в получившемся итоге быть в принципе не может.
Нацу качает головой и улыбается.
— Что ж, — улыбка у него напоминает серое весеннее утро — холодное, слякотное, безрадостное, — надеюсь, ему от этого было хоть немного легче.
***
— Старые привычки не умирают?
На мгновение в помещении воцаряется тишина, потрескивающая и холодная. На него направлены с десяток пар глаз, все ждут его реакции, его ответа. Он должен им ответить. Даби отходит в сторону и приземляется на диван, делает вид, будто он совершенно не заинтересован в происходящем. Шигараки отводит от него взгляд и теперь смотрит уже прямо в лицо Ястребу. Словно сканером считывает весь пиздеж, которым он щедро кормил Даби, но с ним — вот конкретно с ним — не прокатит. Уже не прокатывает — Ястреб чувствует это нутром. Шигараки — совершенно другой уровень. Он не будет входить в положение, потому что ему это все до пизды и времени, как у бессмертного. Ему-то как раз не до пизды.
И это проблема.
А голос у Шигараки мерзейший. Не в том смысле, что неприятный тембр или тон, например — с ними-то как раз все настолько бесцветно, что ему разве что в горячую линию поддержки работать: голос, когда он не злится, тихий, чуть ли не бархатный. Как обивка на крышке гроба. Мягкий-мягкий.
— Если считать старой привычкой рациональность, то да. Избавиться сложно, — подумав, отвечает он. Улыбка на лице Шигараки расцветает, подобно пиону в феврале. Неуместная и дикая для понимания.
— Рациональность?
— Больше смертей — больше внимания. Вам не нужно внимание, если вы хотите сохранить меня как шпиона среди героев.
— Я не уверен, что хочу сохранить тебя вообще.
— Это, конечно, неприятно, — соглашается Ястреб, качая головой.
На лбу у Даби будто маркером выведено предельно вежливое «ты дурак?», а потом он прикладывает ко лбу ладонь, и больше его выражения Ястреб не видит. Наверное, к их обоюдному счастью.
— Или ты, — обращается к Даби Шигараки, — прямо сейчас забираешь этого петуха с моих глаз, или я у него все перья повыщипываю.
— А можно я потом возьму одно на ожерелье? — оживляется Тога. — Пожалуйста!
— Можно, — великодушно в один голос разрешают Шигараки и Ястреб. Переглядываются, и так же одновременно друг от друга отворачиваются.
Даби выглядит так, будто он всеми силами сдерживает смех, но, может, ему только кажется.
— Жалеешь, да? — спрашивает он, когда они стоят на их привычном месте, и ветер дует им в спины — холодно.
— Да-а, — это звучит больше как вздох, Даби закуривает, отвечая, а Ястреб недоуменно хмурится — он уже успел забыть, о чем спрашивал, и не понимает, с ним ли Даби вообще говорит.
Они больше никогда не считают прохожих, не швыряются сыром, сидя на бетонных ограждениях. Зато Ястреб встретился с Шигараки и Тогой, и Компрессом, и Твайсом, и — и он хочет назад, к Даби. Совершенно трусливо и по-детски, чего он не ожидал от себя в ближайшем и далеком будущем — потому что ребенком никогда не был. Забирайте свои серьезные проблемы, потому что, как оказалось, то, что было раньше, и проблемами-то не было — Даби же, будто прочитав его мысли, тонко улыбается его растерянности, но помощь не предлагает. Конечно. На кой-хрен ему-то это надо. Ястреб все ждет, когда с его уст слетит ехидное-преехидное «я же говорил» — хотя, на минутку, он ничего не говорил, — и так и не дожидается.
Ему бы назад: вот к этому похуизму в вечно расширенных зрачках, черных-черных, а глаза светятся. Переливаются всеми оттенками синего. Хрен знает, почему они вообще светятся. Прям в темноте, по-настоящему — Ястреб помнит, как они шли как-то ночью: он заглянул в фаст-фуд, взяв два бургера себе и четыре — Даби, потому что он, будто с голодного края, пожирает все, что подсунешь ему под нос, если суметь подсунуть вовремя. И все равно худой, как щепка. Ястреб думал, что потерял его: на выходе никого не было, только жужжал над головой один единственный фонарь, а сам Ястреб ощущал себя Джоном Траволтой из «Криминального чтива». Даби обнаружился за углом, в полной темноте, и еще и был чем-то недоволен.
— Как ты нашел меня? — спросил он, стирая с губ кетчуп тыльной стороной ладони. Ястреб без всякого выражения посмотрел сначала на ворох бумажек прямо под его ногами — он уже проглотил два из четырех бургеров? он вообще жевал? господи иисусе, — потом перевел взгляд на его испачканные руки, а потом посмотрел в глаза.
Которые горели в этой кромешной темноте как два синих светофора.
— Интуиция, — сухо ответил Ястреб, и раскрыл пакет с собственной едой. Даби хмыкнул и потянулся было к его пакету, но быстро отдернул руку.
— Если ты сунешь лапы к моей картошке, я их тебе отрублю, — Ястреб даже не дернулся, когда перо вернулось на положенное место.
— Как ты порубил Джиниста?
— Тебя буду медленно.
— Нет, серьезно, ты покромсал его…вот ими?
— Да что такое?
— Мне — ничего, но ты вдумайся, — Даби облизал пальцы и, кажется, изо всех сил старался остаться серьезным, пусть и выходило у него плохо, — быть зарезанным перьями. Перьями, блять. Третьего облизанного героя порубили на куски сраными перьями. И это нас считают психами…
Порой ему кажется, что он больше никогда не сможет смеяться по-настоящему.
Улыбка Шигараки обещает ему веселую жизнь, потому что он ему понравился, и, господи, он вроде как знал, на что шел, но в самую первую секунду он дает назад. Трусит. Теряется. Он сам точно не знает, что это такое было, пока Даби выходит вперед и перетягивает внимание на себя.
Поэтому Шигараки и спрашивает его:
— Старые привычки не умирают?
Да плевать, что он там имел в виду. Больше он такого в любом случае не допустит.
— Слушай, я не подведу, — и теперь уже очередь Даби изумленно вскидывать бровь. Он еще не докурил сигарету или успел взять новую. Он всегда выкуривает три-четыре, прежде чем отправиться на одну из темных, грязных улиц, где будет бродить черт знает сколько. А потом вернется оттуда чуть более спокойным, чем обычно. Ненадолго, правда. — Я имею в виду, с Шигараки. Он еще поймет мою ценность, я все докажу.
— Ты сейчас меня или себя успокаиваешь? Потому что мне-то похуй. Я сделал все, что мог. Эдвард Руки-Руки-Руки-Руки-Руки-Руки-Руки-Руки-Ножницы ничего мне не сделает.
— На нем их с десяток.
— Кого?
— Рук. Ты не досчитался.
— Меня ебет их все пересчитывать?.. А вообще… — он задумчиво выпускает в небо колечко дыма и замолкает. — Отец, плюс одна на затылке, на руках…
— По-моему тринадцать. Четырнадцать.
Даби присвистывает.
— Ебаный псих, — хмыкает он таким тоном, будто увидел что-то настолько отвратительное, что его искренне удивило. А казалось бы.
С другой стороны, пристрастия Шигараки — это то, чему удивляешься каждый день.
— Ебаный псих, — Ястребу ничего не остается, как согласиться. — Идем.
Они расстаются в подъезде, но и это ненадолго. Два часа спустя, когда часы над его раскладной кроватью показывают три после полуночи, Ястреб просыпается от писка телефона. Он находит Даби в каком-то забытом богом и дьяволом баре, из которого его только чудом удается вытащить незаметно, и всю дорогу до дома он бормочет бред прямо ему в ухо. Ночью он мечется в лихорадке, и утром Ястреб думает — мне пизда. Мне пизда, потому что он холодеет, он, блять, синего цвета, и я почти не слышу его пульс, и большой вопрос, кто доберется до него раньше — Шигараки или Комиссия.
У него трясутся руки. У него трясутся руки.
Следующие несколько часов выпадают из памяти напрочь.
Но Даби выживает. Черт знает кому назло. Когда он открывает глаза, первое, что он спрашивает:
— Что, пересрал? — и начинает ржать, когда Ястреб придавливает его подушкой.
Он ходит осторожно по квартире, на удивление мягко и аккуратно, словно боится прикасаться к чужим вещам, чего от такого, как он, мягко говоря не ожидаешь. Его все еще покачивает после передозировки, глаза впали, да и голос сел так, словно у него стаж курильщика равный семидесяти годам, но он живой. И после душа даже почти не смотрится трупом.
— Забей, голубок, — говорит он, проглатывая омлет, — просто некачественная дурь попалась. Бывало хуже. Тяжелый день, Шигараки в бешенстве, все дела.
Даби сидит в его, Ястреба, футболке, в его же штанах, ему явно некомфортно — то ли потому, что было вчера, то ли потому что он нарушает чужое пространство, то ли потому, что уже сказал больше, чем планировал.
— Мы можем вытащить Курогири, — слышит Ястреб голос. Через пару мгновений, когда Даби поднимает на него взгляд, он понимает, что это сказал он.
— Что, прости?
— Мы можем вытащить Курогири.
Даби откладывает в сторону вилку и нож.
— Как? — спрашивает он серьезно.
— Я обдумаю это получше, дай время.
— Вот как? Ты обдумаешь?
— Да.
— Окей. Нет проблем. Заебись. Ладно. Я пойду поговорю с Шигараки.
— Оставайся здесь, — пожимает плечами Ястреб, стараясь не выдать, как его пугает перспектива встретиться с Шигараки сейчас, — ты мне не мешаешь.
Даби смотрит на него тупо пару секунд, а потом переводит взгляд правее. Туда, где за спиной Ястреба стоит холодильник.
— Нет, — поднимает Ястреб палец, — нет, Даби.
— Даби да, — говорит он со знакомой усмешкой. — Сам предложил.
***
Гудит телевизор и вентилятор, это как равномерный белый шум, только нихера он не равномерный и не белый. Ястреб пытался отключиться. Отвлечься. Думал даже о том, чтобы самому пошариться по тем злачным кварталам, в которых он находил Даби, но передумал. В его жизни и без того хватает проблем.
Каких проблем, слышит он откуда-то. Он дергается всем телом, чувствуя, как на спине проступает холодный пот. Каких проблем, продолжает вещать телевизор — это какой-то сериал, это просто актриса зачитывает свой текст. Улыбается, наивно хлопая глазами.
Глаза у Ястреба начинает невыносимо щипать.
Говорят, люди просят помощи у Бога, когда им что-то нужно. Внутреннее спокойствие или куча денег, например. Ястреб склоняется к полу, шепчет деревянным доскам ласково, как любовнице:
— Эй, ублюдок, — он шепчет так тихо, что едва слышит собственный голос — зато отлично чувствует усталость пополам с яростью, — без понятия, слышишь ты меня или нет. Тебе повезло, ты далеко отсюда. А я слышу этот трёп постоянно.
Пол очевидно остается равнодушен. Ничего неожиданного. Ястреб надеется, что канал связи в Аду налажен достаточно хорошо, и в котел, в котором варится Даби, быстро доставят его сообщение.
— Если бы я знал, что ты мне будешь стоить так дорого, я бы зарезал тебя прямо у ебаного МакДака.
Перьями. По горлу.
Он знает, что врет.
Ястреб, прием, из котла номер шестьсот шестьдесят шесть передают, что вы лузер и пиздабол. И целуют в плечи.
— Я бы подставил тебя Шигараки, чтобы он превратил твое лицо в труху.
Очередная ложь. Шигараки никогда бы так не поступил, зато мечтает оторвать лицо уже ему. Ну и черт с ним. Все равно Ястреб никогда не понимал их отношений любви-ненависти. Вроде как обоим было насрать. И вроде как оба были готовы глотки друг за друга грызть.
Так было всегда, ему Тога рассказывала.
Пока не появился он, собственной персоной. И что бы Даби ему ни говорил — про веру, про убеждения, Ястреб знал, что никогда и никуда он от Шигараки с его отбитыми планами не уйдет — он был такой же его частью, как и его отмершая кожа, похеренная жизнь. Знал это и Шигараки, который пытался его спасти в своей манере.
Толку. Все всё знали. Даже Даби. Всё по-честному.
— Я хочу, чтобы они замолчали. Я просто хочу тишины. Сделай это для меня, — Ястреб прислоняется лбом к холодной доске, жмурится — ничего глаза не жжет, это пройдет, это от усталости. — Не будь ты таким сукиным сыном.
В телевизоре кто-то хохочет. Ястреб посылает одно перо перерубить провод, соединяющий этот бесполезный ящик с розеткой. Комната мгновенно погружается в гробовую тишину.
— Я тебя прошу, — он слышит неподдельный страх и отчаяние в собственном голосе — и пугается еще больше. — Я тебя, блять, умоляю. Даби.
Каких проблем? повторяет все тот же милый голосок прелестной сериальной актрисы. Только сейчас в нем требовательная, издевательская нотка — и он больше не может этого выдерживать, как это выключить?
Каких проблем? Кого вы умоляете? Вы помогли его вытащить? Вы предали мирное население? Вы предали Лигу Злодеев? Вы же этого и хотели, да? Отвечайте.
Отвечайте.
Отвечайте.
Отвечайте.
Он чувствует, как его будто затягивает в черную бездну, в которой нет дна, как по его щекам без перерыва текут слёзы, но он не плачет. Не плачет.
«Вы состояли с ним в каких-либо отношениях помимо деловых?»
«Да».
С Фуюми он встречается слишком скоро, их встреча — быстрая и смазанная, потому что она решительно не настроена говорить.
— Вы простите, Ястреб-сан, — говорит она своим мягким тихим голосом, складывая руки на маленькой кожаной сумочке, — что причиняю вам беспокойство, но на этом, пожалуй, все.
И это правда всё. Никаких тебе вопросов, никаких настойчивых поисков правды: Фуюми улыбается бесцветно, заправляя прядь волос за ухо, и, кажется, спешит поскорее покинуть и его, и заказанное клубничное мороженое. Она вся бесцветная, как какая-нибудь моль на потолке. Воспитанная в уверенности, что в ней абсолютно ничего нет: ни силы, ни ума, ни красоты. Ястреб знает, что правдой это становится, когда сам начинаешь в это верить.
— Вы не хотите поговорить? — спрашивает он ее серьезно, потому что это, если честно, слегка его напрягает. Это последняя реакция, которую он вообще ждет от девушки, потерявшей старшего брата.
— О чем? — переспрашивает она. Будто не понимает.
— Вашего брата казнили.
— Мой брат умер десять лет назад, — с все той же нейтральной улыбкой возражает она. — Я не знаю этого человека.
Он не понимает, почему у него такое чувство, словно ему в груди пробили дыру. Словно это хуже, чем нервные попытки Энджи Тодороки хоть как-то оправдать себя перед сыном, или все потуги Нацуо добиться правды и жить в своем розовом мире. Он думает, что у всех свой розовый мир. Благо, у розового много оттенков: выбирай не хочу. На всех Тодороки хватит.
— А он вас знал, — возражает Ястреб тихо. Фуюми сильнее сжимает сумочку.
— Конечно, знал. Знаете, я тоже знала своего брата. Когда мы были маленькими, он постоянно дергал меня за косички, замазывал мои очки маслом, так что мне приходилось брать его или отцовские, а от них у меня болела голова и я не могла ни на чем сфокусироваться. Как-то раз он изрезал мои вещи, потому что отец переключил свое внимание на меня с него. Он вырвал страницы из моего дневника, из-за чего отец отправил меня на две недели в лагерь, для улучшения оценок. Папе часто приходилось меня от него защищать, он даже освободил меня от занятий в свое время.
Ястреб чувствует, как у него трясутся губы — он сердито прикусывает нижнюю, приказывая себе успокоиться.
— Значит, его дурные наклонности были видны еще в детстве, — комментирует он сдержанно. Фуюми фыркает.
— Мне ни капельки не было грустно, — отвечает она, тон неуловимо меняется — что-то незнакомое, и в то же время ему кажется, что он уже этот тон где-то слышал, — когда он сделал это с собой. Он никогда не был со мной добрым. Я не понимаю, за что он меня так ненавидел. Но без него наша семья крепче. И сейчас я тоже не позволю никому ее разрушить.
Это так смешно, что почти грустно. Ястреб бросает купюру на стол и улыбается официантке, когда та забирает два нетронутых десерта. После Фуюми в его душе остается пробоина, как после прицельного выстрела из базуки.
Она умная девушка. Достаточно умная, чтобы притвориться глупой, заставить себя поверить в то, что так будет лучше, так было правильно. Она избегает правды всеми силами, потому что понимает, что вряд ли сможет ее выдержать. Она не хочет ничего знать, потому что у нее больше ничего нет, а если он и это отнимет, она просто умрет, и ее вряд ли пискнувшая хотя бы раз за этот разговор совесть умрет вместе с ней. Рано или поздно этот поезд нагонит ее, но он уже не будет этому свидетелем.
Фуюми не хочет ничего знать.
Ястреб не обвиняет ее в этом.
***
— Давай поговорим как нормальные люди.
— Нет.
Даби будто состоит из острых, колющих и режущих «нет» — он выплевывает их с таким удовольствием, что у Ястреба закрадывается подозрение, что мальчишкой у него явно были комплексы. Вырос психопатом — хоть с чем-то не нужно стороннего подтверждения. Только психопаты отказываются от гамбургера задаром.
— Послушай, не хочу звучать занудой, но у тебя здесь нет преимущества, — немного давления не помешает: Даби чуть более нервно озирается и наверное проклинает секунду, в которую решил зайти в МакДональдс сегодня ночью. К счастью, пока на них никто не смотрит: у Даби половина лица скрыта воротником, перья из крыльев Ястреба летают прямо за окнами — он подмечает, что Даби не спускает с них глаз, — и он ничем не выделяется. — Я ведь уже сто раз мог вызвать патруль или сам тебя повязать.
— Не смог бы.
— Смог бы.
Даби щурится и чуть поворачивается в сторону прилавка. За ним стоит какой-то совсем зеленый мальчишка — вообще-то, почти лежит прямо у кассы. Ночная смена. Людей больше нет.
Ястреб холодеет.
— Ну, так что?
— Тихо, — цедит Ястреб, чуть удерживаясь от того, чтобы схватить его за руку, — поешь лучше, а я пока объясню, зачем я здесь.
— Ты правда думаешь, что я возьму что-то из твоих рук?
— Это твой заказ, идиот.
Интересно они со стороны выглядят, наверное. Склонились над подносом, как парочка студентов, обсуждающих предстоящий экзамен.
С той только разницей, что если Ястреб не преуспеет, вполне вероятно, все тут взлетит на воздух.
— Так что думаешь?
— Я думаю, что ты псих, — говорит Даби тихо, выуживая картошку фри из пакета.
— Я думаю, что ты, — парирует он с улыбкой, — возьмешь в свой кружок очумелых ручек? Или мне сразу к Шигараки?
Даби издает какой-то непонятный звук: то ли закашливается, то ли фыркает. Ястреб тянет руку хлопнуть его по спине, но тот мгновенно откидывается на спинку стула. Смотрит настороженно, недоверчиво.
— Зачем тебе?
— Что зачем?
— Зачем тебе сваливать из героев, Ястреб? Ты весьма комфортно устроился на своем третьем месте, что тебе на нем не сидится?
— Скучно.
— Вот как, — иронично тянет Даби, — что ж, весомо.
По опыту он знает, что самая верибельная ложь — ложь, максимально приближенная к правде.
— У меня не было выбора.
Больше с этим заданием никто не справится. Ни у кого больше не будет столько сил.
— Трагично, — комментирует Даби спокойно, — хреново тебе пришлось, наверное.
— Ты же сам выбрал, кем тебе стать.
— Мне было шесть, и моя мать даже не удивилась, когда я сказал, что хочу стать злодеем.
Смешная шутка, ага.
— Завидую, — хмыкает он, доставая себе картофельную дольку.
— М? Ты что, сиротка?
— А ты психопат-убийца, но давай друг друга не оскорблять, хорошо?
Даби прожевывает картошку и медленно говорит:
— Знаешь что? Неубедительно.
— Так и какого хрена тебе сказать?..
Двери открываются, и Ястреб поспешно понижает голос. Даби со все тем же безразличным выражением поедает свою картошку.
— Эй, Ястреб, — говорит он вдруг.
— Что?
— Бум.
За окном раздается взрыв. Начинает выть автомобильная сигнализация, он чувствует, как отовсюду начинают стекаться люди, словно кто-то порвал пакет с рисом и он мгновенно рассыпается по всему полу. Пока он убеждается, что пострадавших нет, Даби исчезает: последний раз, когда он его видит — когда тот стоит в толпе, а потом накидывает капюшон и буквально растворяется в черноте переулка.
Его чертовски сложно найти, но другого выхода просто нет. Он единственный, кто остался из контактов Лиги после их провала с Восемью Заветами.
Ястребу кажется, что он копает землю голыми руками, но все равно не может выйти на ублюдка. Он словно растворяется каждый раз, когда Ястребу удается словить даже не его самого, а его тень — его здесь видели вчера, а еще вчера он сжег полквартала в том районе, а в том нашли обгоревший труп, а если просмотреть сводки за неделю, то этот сукин сын был едва ли не в чертовой Наре. На другом конце острова.
Но ведь оставляет же следы. Оставляет. Понимает, что, если есть возможность заполучить в союзники третьего героя, он должен ее использовать. Иначе Шигараки вполне может научить его парочке трюков. Так что он продолжает искать с упорством ищейки, хотя голосок здравого смысла и говорит ему просто подождать — он уже забросил наживку, быть такого не может, чтобы Даби ее не проглотил.
В итоге, когда он уже выбивается из сил, они встречаются так тупо, что Ястребу хочется взвыть от обиды.
После очередной миссии у него травмированы крылья, от которых остался один пшик, он устал, ему больно, и он хочет только доползти до кровати. И, хоть его и бесит, что метро по сравнению с ним самим невыносимо медленное контуженное насекомое, его успокаивает мерное покачивание из стороны в сторону. В вагоне больше практически никого нет — ну да, много ли дураков разъезжает по городу по ночам. Он проваливается в сон, а когда просыпается, первое, что он чувствует — запах дешевых, паршивых сигарет и жженого дерева.
— Я вот думаю, — тянет Даби, не меняя положения — Ястреб сам чуть не отпрыгивает от него, пытаясь вспомнить, в своем ли он был уме, когда клал голову на плечо злодею, — достаточно ли у нас близкие отношения с тобой, чтобы на второй свиданке так себя вести? М, Ястреб? Что думаешь?
— Думаю, что ты нахуй сейчас пойдешь.
Даби смешно кривится, всем своим видом показывая, что его это не впечатляет.
— Я вот как раз вернулся. Птичка на хвосте принесла весточку, что ты меня искал.
— А ты далеко от меня убежал.
— Это куда же?
— В Нару.
— Я в Наре в жизни не был, — парирует Даби лениво, и что-то подсказывает Ястребу, что тут он не врет. — Зато был Старатель. Если ты будешь предоставлять такую же сфальсифицированную информацию, толку с тебя будет чуть. Хотя, что с тебя взять-то…
— Я, блин, на другую сторону острова за тобой летал.
— Вау, — улыбка у него паскудная, — ради меня никто таких подвигов еще не совершал, герой. Я подумаю над тем, чтобы мы работали почаще.
Харкнуть бы ему в лицо.
— Я вижу, как ты хочешь сказать мне, как высоко ты ценишь предоставленную тебе возможность говорить со мной, — продолжает он все тем же тоном, — но послушай, не хочу показаться занудой, но у тебя здесь нет преимущества, все дела...
— Я зарежу тебя в подворотне, — обещает Ястреб так ласково, что Даби фыркает.
— Чем? — интересуется он. — У тебя тут технические неполадки, пернатый, если ты еще не заметил.
— Я третий герой Японии.
— Ты дрых у меня на плече одиннадцать станций.
— Вау. Как мило с твоей стороны не спалить меня еще на первой. Я подумаю над тем, чтобы мы работали вместе почаще.
— Это только ради дела.
— Дела? У нас с тобой теперь есть дела?
Даби вздыхает и сползает по сиденью ниже.
— Я тебе все еще не верю.
— Конечно. Я бы тоже не верил.
— Но ты можешь оказаться полезным, — тянет Даби якобы задумчиво. Все уже решил, на самом-то деле. Значит, все так, как он и рассчитывал.
— А как же твое недоверие ко мне?
— Чем ты слушал вообще? Я все еще тебе не верю.
— Хм.
— Тебя хотя бы можно терпеть.
— Меня? Я же герой.
— Я в курсе, умник.
Поезд выезжает из тоннеля: Ястреб устало наблюдает, как за окном городские огни смазываются в сияющие неоновые ленты.
— Я сейчас немного не в состоянии делать дела, — говорит он негромко. Даби вскидывает бровь.
— Кто такой разборчивый…
— О, пожалуйста, не нужно меня запугивать. Ты не убил меня, когда мог. Все одиннадцать станций. Прекрати играть в господа бога.
— Ты что, совсем сдохнуть не боишься?
— Не хотелось бы, конечно, но нет.
— То есть, тебе все равно?
— То есть, мне все равно, — эхом повторяет Ястреб — одно из самых чистосердечных признаний в его жизни. Даби умолкает — минимум одну станцию они проезжают в молчании.
— Почему?
— Что?
— Почему все равно?
— А что изменится? — отмахивается он со смешком. — Будто мне дадут уйти спокойно. И на том свете достанут.
— Кто достанет?
— Слишком длинный список.
— Как тебя зовут?
— Ястреб.
— Если будешь работать с нами, придется сказать свое имя. Мне-то похер, — добавляет он поспешно, — но это что-то вроде залога.
У Ястреба даже нет желания напоминать, что это имени Даби, вообще-то, никто на этом свете не знает. Даже Комиссия. Вот в ком шпион умер. У него-то самого все куда проще.
— Так как тебя зовут? — повторяет Даби, уже более настойчиво. — Твое настоящее имя.
Ястреб только вздыхает.
— Это мое настоящее имя.
— Ты прикалываешься сейчас?
— Ну, извини. Другого нет. Было, когда мне было лет шесть. Его стерли, когда взяли меня на обучение. Честно говоря, я его не помню. Меня все равно им никто не звал.
Даби не спускает с него глаз, Ястреб это кожей чувствует, но смотреть ему в глаза не хочется.
— Если это все, я бы хотел пойти домой, — Даби сохраняет молчание, и Ястреб поднимается на выход. Он ничего не говорит до самого объявления станции.
— Ты же хотел, — начинает он, но Ястреб качает головой.
— У меня хватает своих проблем. Я не буду ползать на коленях еще и перед вами, — и, вздохнув, добавляет: — решай уже, Даби.
Двери за ним закрываются.
***
— Руми, — шепчет он в трубку — слышно, как гремит на фоне музыка, слышно, как говорят люди. В следующий момент все будто отрезает: остается только он и голос Мируко.
— Что такое? — спрашивает она взволнованно. — Что с тобой?
— Руми, — повторяет он, сжимая телефон, пока тот не хрустит в руке, — я не понимаю.
Ему так сильно хочется, чтобы рядом был кто-то, на кого можно было бы перевалить груз со своих плеч. По-братски разделить пополам эту гору. Просто потому что. Чтобы никто не спрашивал, почему, зачем — он же такой сильный, он же все может. Вот этого точно не надо, хватит его спрашивать. Только тишина и покой. Не надо ему ни подбадриваний, ни соболезнований, ни извинений. Проще, блин, простого. Разве это так много?
— Ты дома? — градус обеспокоенности в ее голосе взлетает до небес и выше, в атмосферу, в космос. — Я буду через пятнадцать минут, оставайся на телефоне.
Ему удается улыбнуться.
— Я так жалок?
— Нет, — обрубает она — его почти успокаивает, что она ни секунды не колеблется, — ты не жалок, и не надейся. Мне до тебя три квартала. Говори со мной.
— О чем меня спрашивали?
— Кто?
— Люди.
Он не может объяснить. Слова путаются, складываются в несуразную мозаику, которую невозможно прочитать. Он не может понять, настоящая ли она вообще или он сам ее себе придумал. В этом вся и проблема. Нужно только сказать об этом Мируко — она разберется, она развяжет этот клубок, скажет, где синие нитки, где красные.
Но он не может. Он не может ничего ей сказать, даже если хочет всем сердцем. Он не может, потому что больше не выдержит — вот этого вот беспокойства в ее тоне не выдержит. Он не перенесет знать, что он чего-то еще стоит. Эта надежда стоит слишком дорого.
— Какие люди? Накаджима?
— Не только. Та следовательница, например.
— Ты молчал большую часть времени, — голос у Мируко запыхавшийся — она точно перешла на бег, — ты ничего им не сказал, ничего, что бы они могли использовать против тебя.
— Я не помню этого.
Он слушает, как Мируко дышит в трубку, а потом продолжает — кажется, продолжает:
— Я не знаю, что я говорил на допросе. Я не знаю, закончился ли он. Я не знаю, как меня зовут, я не знаю даже, что именно я знаю и не знаю. Эй, Руми. Я же с тобой сейчас говорю?
В трубке — оглушительная пустота.
А потом раздается вопрос — и это не Руми, Руми бы никогда такого не спросила, это не может быть она. Руми никогда не спрашивает — она делает. Поэтому он выключает телефон и аккуратно откладывает его в сторону.
Помогает ли это?
Если бы.
Он пытается вспомнить, что, ему кажется, он точно помнит — что из него клещами вытаскивали ответы. Что он молчал, что им не удалось получить от него ничего сверх положенного. Он говорит это себе: тогда он еще был способен за себя постоять, он бы не позволил. Он бы ничего не сказал. Это просто игра его больного воображения.
Люди часто просят, чтобы им было с кем поговорить — боже упаси. Он не хочет ни с кем говорить. Никогда. Никогда больше, он — он просто так хочет, чтобы рядом был кто-то. Он держится за свой разум, как за спасательный круг. За мысль, что он не знал, что он вообще был одинок, пока вокруг него не образовалась пустыня, в которой разве что ветер гуляет. За то, что ему жаль, что он смеялся над всеми, кто когда-либо был наивнее, слабее, глупее его. Потому что сейчас он, кажется, переплюнул их всех. Разом.
Ему так сильно хочется, чтобы Даби был рядом, что ему физически больно.
«Вы задумывались над тем, чтобы предать геройское общество?»
«Вы не отвечаете, потому что сами не знаете?»
«Да».
Раньше у него получалось работать с детьми, а теперь он не знает, как отвечать на простейшие из их вопросов. Что смешно, учитывая, что он не просто взрослый, но и герой номер два, и дальше по списку. Когда-то он обожал посещать школы, даже детские садики. Словом, все то, чего сам был лишен. Дети задают много вопросов, дети радуются его появлению и слушают внимательно, не перебивая — качество, которое они потеряют, став взрослыми.
Когда Сотриголова вызывает его в Академию по делам, он оттягивает визит под всеми мыслимыми и немыслимыми предлогами, а потом собирается с духом и признается.
Он боится детей.
Он боится Тодороки Шото. Он славится отцовским нравом, но при том куда лучше отполирован — он способен прибить к стенке одной меткой фразой, способен задавать вопросы и искать на них ответы прежде, чем станет поздно и их найдет кто-то другой. Как и все дети, он не ищет компромиссов. И, как и все дети, он жесток в своей уверенности в том, что он всегда прав.
— Пойдешь ко мне на стажировку? — у него даже получается искренне улыбнуться. Мируко на другой стороне комнаты что-то втолковывает Айзаве и то и дело указывает на взрывного мальчишку пальцем. Помоги боже Бакуго Кацуки, если Мируко все же удастся заполучить его к себе. Ястребу заранее жаль мальчишку: Джинист и близко его так не ломал. Хотя, это даже на пользу.
Шото же окидывает его серьезным взглядом: оценивает.
— Пойду, — говорит он после паузы. — Но таскать себя на руках не позволю.
— Не подозревал, что Токоями-кун такой болтун.
— Он был напуган, — пожимает плечами Тодороки. — И плохо переносит высоту. Так что это вроде как серьезное потрясение. Вы возьмете его к себе и в этот раз?
— А что? Боишься конкуренции?
— Он мой друг.
— О-о-о, ну если так.
Справа от них раздается взрыв, в дверях скрывается (и слишком поспешно для того, кто хочет стать первым героем) сначала Бакуго, за ним же со смехом мчится Мируко. С уст Ястреба только каким-то чудом не слетает «земля пухом». Шото медленно моргает и переглядывается с высокой девочкой, что трагично заламывает руки и качает головой. Лучше бы Мируко ее взяла, честное слово.
— Как отец? — спрашивает Ястреб из приличия. Тодороки тут же смешно хмурится: то ли смущен, то ли сконфужен.
— Примеряет на себя новую роль.
— Это какую же?
— Пытается быть отцом. — Тодороки хмурится. — Получается у него дерьмово, так что возвращался бы он в свой офис.
— Ты слишком строг к нему.
— Неужели? Разве не он довел… ситуацию до такого?
— Не думаю, что он понимал, что делал.
— Вы же не знаете, о чем говорите, — хмыкает презрительно Тодороки Шото. Выстрел в воздух — Ястреб прекрасно знает, что он не знает.
Зато он знает, что, когда его тащили в допросную в сотый, кажется, раз, Тодороки Энджи просил его спасти Даби — как угодно, лишь бы был живой. Кажется, он и сейчас является последним человеком, которого волнует возможная огласка. Будь у Тодороки Энджи выбор, он бы вернул сына любой ценой — злодеем, убийцей, чудовищем, ненавидящим его. Даже если бы это стоило ему карьеры. Или жизни.
Ястреб знает и то, что сам Старатель узнал это о себе слишком поздно. Что уже само по себе дерьмово. Честно говоря, Ястреб даже представить не может, что может быть хуже: понять, насколько грандиозно ты проебался, только после того, как все со свистом понеслось к хуям. И смех и грех.
В Тодороки Шото Ястреб видит Старателя — это его упрямство, его взрывной характер. Но еще больше он видит в нем Даби. Не старшего брата Шото по имени Тойя, которого он никогда не знал. Нет. Он имеет в виду именно то, что говорит.
Узнает эту же тихую ярость, в которую превращается долгая обида, которую некуда уже больше выплескивать — и так все вокруг тонут в ней, как в болоте. Сейчас это чистая боль, острое отчаяние, когда только что подаренную надежду мгновенно отнимают — Ястребу ли не знать, что это едва ли не хуже, чем жить без надежды вообще. Узнает черно-белый мир, в котором нет ничего посередине. Если видит цель — идет к ней, и хоть трава не расти.
В нем пока нет этого безразличия, сухого равнодушия, которое позволяет с улыбкой идти по головам, отряхивая ботинки от крови. Может, этого в нем не будет никогда. Может, это только пока.
Он видит в Тодороки Шото сталь: если отвернуться — охладеет, закалится. Превратится в карающий меч, гильотину, что будет рубить головы без разбору. Мятое, мутное зеркало с вывернутым наизнанку миром. Боже упаси столкнуться с ним в темном переулке. И столкнуться вообще.
— Ты имеешь в виду то, во что превратился твой брат? Это было его решение. И если бы ты зашел к нему тогда, он бы сам тебе рассказал.
— Ничего бы он мне не рассказал.
— Тебе — рассказал бы.
— Нацу уже ходил к нему, — Шото прикусывает губу. — Он лучше всех с ним ладил.
— Мне казалось, это ты хотел встретиться с ним, — регламентирует Ястреб невыразительным тоном. Шото, прячущийся за спиной Нацу, пока стены темного зеленого коридора с десятью лампами превращают Ястреба в тончайший блин, размазывают его, как масло по бутерброду. Они спрашивали, и спрашивали, и спрашивали, он устал говорить, но.
Но если Тодороки захочет, он готов ответить на все его вопросы, даже если они будут неудобными.
— Я хотел сначала, — после долгого молчания подает голос Шото, — но тогда меня не пустили, а сейчас… Он ведь был мне чужим человеком, я не знал его. Старик не позволял моим братьям и сестре со мной общаться, а когда я повзрослел, его уже давно не было в живых. Когда были похороны, я даже не знал поначалу, чьи они. Мы жили в одном доме, и я не знал его. Он был чужим. И потом был чужим.
Тодороки хмурится, но глаза у него смотрят в одну точку: будто вспоминает события прошлого. Ястреб как наяву видит простой гроб, скромную церемонию и мальчика, который хоронит старшего брата, но ничего не чувствует — слишком мало времени вместе, слишком рано их отлучили друг от друга. И спустя годы вина за это может чуть-чуть, самую малость, разобьет ему сердце.
— Сестра подарила? — переводит тему Ястреб, кивая на наушники — хорошие, добротные наушники, явно новенькие. С зарплаты учителя такие не купишь, Нацу они не по карману, а Тодороки-сан, при всем уважении, вряд ли даже знает, как ими пользоваться. Ястреб все замечает, вспоминает, что видел похожие у другого мальчишки — Мидории, кажется. Они, вроде, дружат. Хорошо будет, если он ему поможет — парень проходит не лучшие времена.
Тодороки не обращает внимания.
— Он выбрал стать злодеем. Напал на нас в школьном лагере. Угрожал мне и моим друзьям. Похитил Бакуго, и черт знает, что они там с ним делали. Он убил много невинных людей. Он хотел убить отца, — не говорит, а будто список мысленный зачитывает. Не список, а приговор.
Ястреб боится детей. Они жестоки. Или к себе, или к другим. Или вообще все сразу.
— Это так, — отзывается Ястреб.
Нет, написано крупными печатными буквами на лице у Тодороки, нет, это не так, нет. С его губ срывается то ли всхлип, то ли тонкий судорожный сип, когда он втягивает носом воздух. Ястребу кажется, что он вот-вот упадёт. Бедный ребенок, думает он, не обращая внимания, как уже знакомая ледяная рука сжимает железной хваткой его сердце. Бедные дети.
Но проходит еще несколько мгновений, и вместо лица у Тодороки Шото — ледяная маска. Перемена настолько быстрая и неожиданная, что Ястреб почти пугается.
— Тодороки?
— Спасибо, что пришли, но ничего не нужно, — вежливо и совершенно спокойно говорит он. Убирает руки за спину, расправляет плечи. — Я знаю все, что мне нужно знать.
То, что ты знаешь — чистая правда, но это не всё, хочется возразить Ястребу. И я знаю не всё. Никто, кроме него, не знает, но его здесь нет, чтобы это рассказать. Он больше никогда и ничего никому не расскажет, и единственная тема, на которую Ястребу ужасно (не)хочется говорить — это о том, что он хотел бы быть услышанным.
— Не хочешь поговорить о нём? — он должен спросить. Не для себя.
— Нет, — качает головой Тодороки, но голос его дрожит — наверное, сейчас просто не время. — Нет, не хочу.
Это первый и последний раз, когда он говорит с Тодороки Шото с глазу на глаз.
«Вы бы хотели все вернуть, как было раньше?»
«Да».
«Вам было бы все равно, какой ценой, верно?»
Хотя он ничего не делает, он устает сильнее, чем когда-либо в своей жизни.
Он бы никогда не подумал, что мысли отнимают так много сил, но они никогда раньше и не запутывали его, точно стальные канаты, он не плутал в этом лесу, который раньше состоял из трех облезлых сосен. Ястребу кажется, что весь мир замирает каждый раз, когда его засасывает в этот водоворот сознания, где его крутит, крутит, крутит, так и эдак, а потом он выныривает, и оказывается, что и сегодня тоже он ничего не сделал.
Это если он выныривает вообще. Если ему удается вырваться.
Он понимает, как это глупо. Даже просто заикаться о том, как он устал. Потому что — ну вот почему он устал? Разве он что-то сделал? Нет. Вспоминает себя, еще подростка — как он смеялся над теми, кто был слабее его. Не вслух, конечно. Только про себя. Потому что он никогда в жизни не будет таким лузером.
И посмотрите, где он сейчас.
Ему приходится переоценивать все, что он делал за всю свою жизнь — и он ненавидит этот процесс. В нем вообще остались всего три эмоции, если можно их таковыми назвать, и его швыряет между ними по щелчку пальцев. Если он не чувствует отчаяние, он чувствует ярость. Если он не чувствует ярость, он не чувствует ничего. Если он не чувствует ничего, он чувствует отчаяние. Если он не чувствует отчаяние… Основная идея выглядит как-то так.
Это только логично, что ему все это аукается. Его слишком легкая жизнь. Нет, она никогда не была легкой, просто он никогда не воспринимал ее настолько серьезно, чтобы принимать что-то близко к сердцу. Его никогда и ничто не задевало — его двадцать два года прошли подобно демо-игре для новичков. Легкий уровень, в котором он не задумывается над вещами, о которых стоило бы побеспокоиться давным-давно.
Его жизнь и правда была подобно демо-игре, и он честно играл в нее. Пока однажды какой-то злой волшебник не переместил его с места игрока на место персонажа.
Вот тут-то его и приложило.
Он часто вспоминает, как Даби закинул в рот почти половину пачки сильных обезболивающих — Ястреб только успел увидеть с десяток белых таблеток, прежде чем Даби запил их, а когда Ястреб спросил, зачем, он ответил, что больше никто не хочет забрать его боль. Он пришел уже привычно навеселе и в тот вечер был особенно невыносим. Ни до, ни после Ястреб его таким не видел.
Тогда он еще считал глупым настолько полагаться на что-то постороннее. Разве что-то может помочь тебе кроме тебя самого? Тем более наркотики.
И посмотрите, где он сейчас.
Он называл Даби зависимым идиотом, пока сам выкопал себе могилу лопатой, которую тот ему так любезно вручил.
Может постучать в потолок — и Даби откроет люк своего дна.
Разница между ним и Даби в том, что, пока тот не может обойтись без порошка хотя бы несколько дней, у Ястреба стремительно развивается зависимость от любви. Незаметно для всех — даже для самого себя. Он подсаживается на нее, как на иглу, у него ломка, он не может свободно думать, и, как настоящий наркоман, не знает меры. Только боится, что однажды это закончится.
И однажды это и правда заканчивается. Собственно, тогда-то он и узнает.
Он пытается снова и снова убедить себя: если его любили, значит, его было за что любить. Если Даби сумел разглядеть в его прогнившем нутре что-то, достойное любви, значит, там что-то такое действительно было. Оно даже трепыхалось, пока еще не пыталось откусить руку, обглодать до косточек его самого.
В нем что-то было. Он может что-то чувствовать. Не Ястреб. Он.
Ястреб думает, что он плохой человек, раз так играл с чужими чувствами, полностью сознавая, что делает. Ястреб думает, что он плохой человек, потому что он заигрался в эти игры с садистом и психопатом. Ястреб думает, что он плохой человек, потому что ему нравилось в них играть — видеть, как его обожают, превозносят. Едва ли не целуют руки, но хватаются за них сильно-сильно, будто во сне, и задерживают дыхание, и не сводят глаз, когда Ястреб врезается во все косяки спросонья. Может, если бы Даби не был так одинок, ничего из этого не было бы. Потому что тогда бы он точно научился лучше разбираться в людях, тогда бы от него не кричало этим посмотрите на меня! заметьте меня! и он не рвался бы отдать всего себя любому, кто показался бы ему подходящей кандидатурой.
Здесь не будет пункта про то, что он думает о себе, как о хорошем человеке, но он все равно старается. Честно повторяет, пытаясь заставить себя в это верить.
Он не пустой протез. Не прототип совершенного героя, он может позволить другим обойти себя, он может уйти на покой, он может не быть лучшим, он может что-то чувствовать.
Он может что-то.
Он что-то может.
Каждый раз, когда он сдается, это что-то в нем умирает. А потом снова рождается. Снова умирает. Снова. И снова. И снова. И снова.
И это очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень больно.
Может, если эта девочка, которую спасли от Чисаки, вырастет побыстрее, станет психиатром и вставит уже ему мозги на место. Он больше не может ждать.
Потому что даже несмотря на то, что «завтра» кажется всегда таким далеким, оно, тем не менее, всегда наступает. В этом есть зловещая закономерность, и не то чтобы он мечтал ее разрушить. Просто он больше не видит в ней смысла.
По правде говоря, ему все равно.
***
— Даби?
— М?
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
На оконную раму приземляется птица — наверняка одна из тех, что раньше будили Ястреба по утрам. Они только возвращаются: сейчас ранняя весна и для птиц еще рано. Ястреб порывается открыть окно, впустить свежий воздух в комнату, но окно уже открыто, они сидят, греют руки о горячие кружки. Даби смотрит за ним внимательно — слушает, что он хочет сказать. Склоняет голову набок, как бы говоря: продолжай, я не перебиваю.
Ты знаешь, Ястреба любят многие, хочет он сказать, я видел это так много раз. Люди теряли из-за него голову, люди обожали его. Я его обожал. Он всегда знал, что правильно, а что нет, он всегда так и делал. Поэтому его все любили. А меня никто никогда не любил. Может, меня полюбят за то, что я сделаю? Я собираюсь сделать правильную вещь — это мой выбор, ведь так? На этот раз его делаю я, а не Ястреб.
Ему кажется, что в небе — где-то далеко-далеко в космосе, там, куда ему никогда не добраться, куда большинству людей никогда не добраться — взрываются звезды, планеты. На какую-то секунду он слепнет. Глохнет.
После взрыва остается только гулкая пустота и осевшая пыль.
Даби несколько мгновений смотрит на птицу, не моргая, а потом так же медленно переводит глаза на Ястреба.
— Нет, — отвечает он с нечитаемой полуулыбкой, прозрачной, как вуаль, только за ней Ястребу больше не видать ни безразличия, ни жестокости, ни злобы — остается только любовь, бесконечная, как целый океан. Такая любовь, что, что бы он ни сделал, она не поколеблется, не потеряет своей силы; и он пугается ее до чертиков, потому что она слишком не по-детски реальна, и в ней же он находит силу — она же дарит ему и успокоение, и прощение. — Нет, не хочу.
***
Когда на улице стоит непроглядная черная ночь, Ястреб, не моргая, смотрит на развешенное на ручке духовки полотенце с голубями и считает тиканье часов. Спустя почти одиннадцать с половиной тысяч гремящего «тик-так» раздается звонок в дверь. Ночь глухая, но все равно проигрывает расцветающему утру. За окном уже щебечут птицы.
Тодороки Шото смотрит в пол, а не на распахнутую дверь. Ястреб не спрашивает его ни о чем, ждет, когда сам скажет. Никто его сюда не звал, никто его сюда не заставлял идти, и он выглядит таким смущенным, что, кажется, ему самому нужно принять это.
Глаза у него, может, и сталь, но сталь горячая, ковкая, способная пока обрести любую форму. Пока еще не поздно, он может стать кем-то иным. Не как отец, не как брат. И даже не как Ястреб — боже его упаси. Он пока может стать кем-то другим — лучше или хуже, никто не знает.
Главное, чтобы не как они.
— Я думаю, — начинает Тодороки, глядя в сторону, но не избегая взгляда — просто слова подбирает, размышляет, — это неправильно. Даже если мне не хочется знать, я могу пожалеть, правда? Значит, я должен буду пожалеть и пережить это, разве это не так работает?
Ни у кого нет на это ответа — каждый его для себя находит сам. Тодороки кивает сам себе.
— Тогда я должен поговорить с вами о нём. Даже если это будет мне неприятно, я не могу… Я должен спросить, и узнать ответы, я должен знать, как все было, понимаете? Расскажите мне. Расскажите, пожалуйста, я хочу знать.
И когда Ястреб думает, что вот сейчас он опять пойдет ко дну и не захочет из него выбираться, что он опять не сможет выдавить из себя ни слова правды (и даже неправды), потому что его затошнит, ничего из этого не происходит. Вместо этого он запинается на мгновение — тепло в груди кажется знакомым, словно он когда-то уже это проходил — достаточно давно, чтобы не вспомнить сразу, но недостаточно, чтобы забыть, что оно вообще было.
Вот эта часть болезненнее всего. Это тепло предлагает ему понимание и покой.
Он отступает в сторону, позволяя Тодороки пройти в квартиру, закрывает дверь и ставит на плиту чайник.
«Вы любили его?»