Work Text:
Лес был бел, точно новый пуховый платок. Лес ждал, раскрывал объятия, обнимал и баюкал, пел на ухо снежные песни. Хочешь ли нет — заслушаешься.
Настасья Ивановна приехала поздно, под конец второй четверти, когда оценки надо было выводить. Молодая, румяная, в столичной куцей шубейке, в сапогах на каблуке и платке, небрежно накинутом на голову. Высокая, выше старшеклассников на полголовы, и статная — красавица из русской сказки. Поселилась на углу Комсомольской и Яблоневой, на пятом этаже, в квартире, что давно пустовала. То ли раньше здесь прабабка её жила, то ли бабка — никто так и не понял.
В школе её ждали. Директор — с обречённой надеждой, на смену Маргарите Николаевне, которая медленно поправлялась после инсульта. Дети — с любопытством и верой, что новая училка не станет валить на итоговой контрольной.
Лес был жив. Вдыхал хвойный воздух полной грудью, смеялся — и улыбка вспыхивала, искрилась, играла на солнце то тут, то там.
К весне наконец освоилась. Купила здешнюю тёплую одёжку. Сбегала пару раз с семиклашками на лыжах в лес. Вызвалась петь на празднике к 23 февраля — пела старательно, ладно, розовея щеками и пряча взгляд. За несделанную домашку ставила двойки, никого не жалея. Дети всё равно любили её — самые стойкие ждали, когда закончит проверять тетрадки после уроков, и валили гурьбой провожать до дома. Чинно поднимались на пятый этаж, снимали обувь, проскальзывали, шушукаясь, в светлую залу с кружевными салфетками под хрустальными вазами. Пили горячий чай с сушками, строили планы на лето. Куча планов этих, когда впереди каникулы, а к городу подступают лес да горы.
Лес был мил. Видел каждого, вёл каждого, для каждого находил верную тропку да огонёк в тёмную ночь.
Летом разъехались. Кто в лагерь, кто к морю, кто по деревням к бабушкам. Продолжал забегать только Игорёк, смешной семиклассник с уже взрослыми, длинными руками и ногами, за которыми не поспевало ещё детское тело.
— Пойдёмте к старому колодцу, — тянул он. — В старый сад за земляникой! Рыбачить на речку! К лесному озеру!
С ним разве поспоришь — так и пошли в лес. А время там другое, не то что в городе. Моргнуть не успели — темнеть начало. Стали выбираться — стемнело. Лес со всех сторон одинаковый. Над головой — кроны да яркие звёзды. А потом в лесу начали загораться огни.
— Мертвячьи огни, — зашептал Игорёк. — Не смотрите.
Лес был лют. Не забывал, не прощал — думаешь, обошлось? Не надейся!
— Нельзя нам больше в лес, — грустно сказал Игорёк, когда сидели уже за чаем в зале в высоком доме, что на углу Комсомольской и Яблоневой. — Не выйдем больше, заплутаем. Вы не смотрели?
Настасья Ивановна засмеялась тускло и мёртво, покачала головой и положила ему ещё смородинового варенья в хрустальную вазочку.
Проводив мальчика, долго сидела при свете, зябко кутаясь в старый пуховый платок. Ей казалось, она видит, как бледные дрожащие огни медленно выходят из леса и идут по её следу. Чуют её. Хотят забрать.
Весь остаток лета Настасья Ивановна проболела.
А лето выдалось доброе, светлое — вечерами долго не темнело, будто свет где-то включили.
Лес был добр, принимал всех, не делая различий. Человеку и зверю — всем находилось место. Никто не находил дорогу обратно.
К сентябрю Настасья Ивановна вся будто бы истончилась — чудом не просвечивала. Говорить стала тише, пальцы стали старческими, слабыми. Не разрешала открывать окна в классах. Мёрзла да одевалась разве что не по зимнему. Играть больше не бегала и в гости к себе не звала.
Вечерами, когда оставалась одна, не пила и не ела. Сидела, одеревеневшая, в зале. Кругом кружили принесённые ненароком лесные огни. Холодные, они тянули из неё тепло с жизнью, пили солёную кровь, нашёптывали на ухо то, что не следует знать человеку.
Так и нашли её однажды утром. На стуле, с прямой спиной, обескровленную, будто высушенную, с широко распахнутыми глазами. Мёртвую.
Лес был. А человек был — и вот уже нет.