Work Text:
У Фэн Синя в глазах плещется ничем не прикрытое презрение; он чуть ли не зубами скрипит, вечно напряженный и будто всегда ожидающий подставы.
Будь Му Цин другим человеком, он, наверное, был бы страшно обижен, зол и расстроен; спрашивал бы себя, почему все так, почему так несправедливо и почему так горько.
Му Цину плевать.
Фэн Синь злиться может сколько душе угодно, сверкать глазами, грязно браниться и раздраженно хмыкать; Фэн Синь человек до смешного честный, праведный и почти во всем справедливый, прямо-таки дух войны из самых красивых легенд. У него бы в жизни мысли не возникло о том, чтобы бросить Му Цина на поле боя, как бы он его ни бесил.
Му Цин отвечает тем же.
Вполне достаточно.
Фэн Синь тут же отводит взгляд, то ли хмыкнув, то ли еще что. Не то чтобы Му Цин сделал что-то не так, просто «не так» — это то, что он вообще здесь оказался. И не умер. И что они до сих пор почему-то на равных.
Никто не хочет стоять на поле боя плечом к плечу рядом с простым слугой. Такие, как Фэн Синь — тем более. Это глупо и унизительно, смешно даже и немного горько, особенно когда даже не получается быть лучше. Превосходить. Ставить на место.
Пальцы крепко сжимают рукоять чжаньмадао; лезвие медленно входит, разрывая чужую плоть и окропляя землю под ногами свежей человеческой кровью. Ярость на лице воина тут же сменяется удивлением и неверием, затем – первобытным страхом, и из горла вырывается глухой хрип.
Му Цин не вглядывается ему в глаза, потому что отчего-то хочется зажмуриться, отвернуться, а еще лучше – исчезнуть отсюда.
У духов войны Нижних Небес было чем-то вроде развлечения меряться числом побежденных противников; убивать было честью, повергать врага в ужас и обращать в ужас – настоящим достижением. Му Цин в этом не принимал участия по одной простой причине: соревноваться ему уже было с кем.
Вот появляется повод – считай сраженных твоим клинком солдат, и ни конца, ни края этому счету не будет; только больше не хочется.
Их здесь не должно быть.
У воина перед ним впалые скулы, и сам он непозволительно худой для солдата; в столице такой болезненный вид можно встретить только у бродяг да бедняков. Кто вообще пустил сражаться такой полутруп? – хочет спросить Му Цин, только эта мысль так и остается не озвученной в голове.
Солдат скалится, как загнанный в угол одичалый зверь, только вместо пены у рта – кровь; у него, кажется, руки трясутся и подкашиваются колени, только он все равно бросается из последних сил прямо на него, занося клинок.
Чтобы уклониться, Му Цину достаточно всего отступить на шаг. Почти лениво, играючи, без толики страха. Что духу войны до таких тщетных попыток умереть героически, дотянуться и забрать за собой чужую жизнь?
Му Цин не успевает.
Сердце солдата пронзает стрела.
- Совсем больной?
Если бы это был не Фэн Синь, Му Цин бы, наверное, даже расщедрился на благодарность.
Му Цин не отвечает ничего. Только сжимает губы в тонкую линию — Фэн Синь только хмурится и цокает языком.
На подобное со временем перестаешь реагировать; неловкие, неуверенные оправдания не застревают в глотке — они там уже не появляются даже, потому что... а зачем это все? Он все равно бы успел, если бы никто ему не мешал.
Му Цин молча достает чжаньмадао, и тот с мерзким хлюпаньем покидает обмякшее тело, залитое кровью, хлещущей из множества свежих ран.
Их не должно быть здесь, думает Му Цин.
Люди могут убивать друг друга, сколько душе угодно, могут разжигать войны столько, сколько захочется, своими руками рубить головы своих бывших братьев и сестер, если кажется, что так нужно. Только это дело совсем не богов.
Если бы Му Цин мог — он бы ушел.
Краем глаза он замечает вдалеке белую фигурку в дорогих доспехах, отделанных золотом, кружащийся с мечом убийственный вихрь; его Высочество, юный бог, невольно приковывает к себе взгляды, заставляя сердца замирать в благоговейном ужасе.
Где-то позади — Фэн Синь с быстро пустеющим колчаном за спиной; его стрелы всегда попадают прямиком в цель, быстрые, острые и смертоносные. Фэн Синь не умеет промахиваться.
Му Цин сам двигается легко и стремительно, холодная сталь чжаньмадао рубит и режет без жалости; у Му Цина твердая рука и незыблемое спокойствие на лице, холодное и почти что жестокое.
Под ногами – множество трупов, и уже не разобрать, чьих.
Они уже давно начали нести большие потери, непозволительно большие – побеждая уже не легко, ведомые бесконечной почти что верой в Его Высочество, а вырывая свои последние шансы из крепкой хватки Юнань, отхаркивая кровь и зажимая множественные раны, едва держась на ногах. Только бесполезно – правда, этого, похоже, никто так пока и не понимает. Или никто просто не хочет признать.
Никто не замечает одну маленькую деталь – у Юнань пальцы цепкие, а хватка стальная, и с каждым разом все крепнет.
То, что должно случиться, произойдет все равно.
Небожители там, наверху, наверное, посмеиваются или вздыхают горестно, прикрывая глаза и устало потирая лбы – неслыханная дерзость, неслыханная глупость воистину неслыханных едва вознесшихся юнцов.
Му Цин не хочет об этом думать, только не может перестать. Мысль укореняется в голове накрепко, не оставляет больше никогда и нигде.
Ни одна броня не способна защитить от ран даже духов войны – Му Цин быстро утирает с лица кровь, то ли чужую, то ли свою, уже не разберешь, перехватывает чжаньмадао покрепче, отражает удары один за одним; взгляд у него всегда остается ясным, никакой дурманящей кровавой пелены, и сознание чистое, словно небо над головой. Только вот тяжесть в руках чувствуется все сильней, давящая и совсем не свойственная, казалось бы, божествам – даже у духов войны есть свой предел.
Тело двигается на одних рефлексах, каждое движение уверенное и твердое, заученное и прекрасно отточенное за сотни битв, доведено почти что до идеала. Только Му Цин чувствует разливающую по мышцам ноющую боль, чувствует, как жжет огнем раны, как по лицу струится кровь и пот; он устает, как самый простой, обыкновенный и заурядный смертный человек.
Войска Юнань невозможно разбить окончательно; место каждого убитого занимают двое таких же разъяренных и отчаянных воинов, и до бесконечности так. Му Цин понятия не имеет, откуда у них столько людей, такой нескончаемый поток добровольцев, не страшащихся смерти вовсе.
Все меньше побед, все больше поражений.
Однажды все закончится, и стены Сяньлэ рухнут.
Юнань медленно и неохотно, но все-таки отступают, только от этого ничуть не легче, как и от ликующих криков солдат Сяньлэ, как и от обращенных к принцу молитв.
Под ногами – трупы, на чжаньмадао – кровь, а в сердце одно лишь тяжелое чувство.
- Сделай лицо попроще, - цедит Фэн Синь, стоит ему только поравняться у военного лагеря с Му Цином, - смотреть тошно.
- Так отвернись.
Отворачивается, надо же. Еще и фыркает будто бы оскорбленно. Это просто смешно. Каждый раз. Му Цин привыкает.
Возможно, Фэн Синь бы и ляпнул что-нибудь еще в ответ – а Му Цин все так же в ответ съязвил бы или самодовольно сострил, слово за слово, и дошло бы, может, чуть ли не до драки; только рядом Его Высочество, а вокруг – тысячи солдат с пока что не погасшей надеждой в глазах.
Его Высочество был бы расстроен и разочарован, самолично бы их разнимал и качал бы головой.
Солдаты бы поняли, что… что все далеко не так хорошо, и плевать, что в их рядах – самые настоящие боги.
Поняли бы, что пропасть между ними – не пропасть вовсе, и разница совсем не так велика.
Потому они расходятся молча.
Ненадолго.
Му Цин перевязывает свои раны, отмахиваясь периодически от обеспокоенного лекаря, когда кто-то легонько хлопает его по плечу. Му Цин оборачивается – позади стоит Его Высочество, все еще облаченный в резной золотой доспех с привычной легкой улыбкой на лице.
Теперь усталой, будто вымученной – ничего удивительного.
- Все в порядке? – спрашивает он, опускаясь рядом; у него самого, кажется, ни одного пореза, ни единой раны, только на броне все равно следы грязи и крови, от этого никуда не деться даже истинным богам.
Война сожрет всех и каждого, даже не подавившись.
- В полном, - безучастно бросает Му Цин.
Не то чтобы.
И не то чтобы его сейчас станут слушать. Пока всем кажется, что все и правда в порядке, не будут. Пока не станет слишком поздно, не будут.
Му Цин и не пытается больше кого-то в чем-то убеждать. В сердце теплится слабая надежда – вдруг обойдется. Вдруг они, и все их государство, и все их люди не окажутся все вместе в одной большой выгребной яме, из которой никогда не смогут выбраться. Вдруг Его Высочество найдет выход.
У Его Высочества в сердце – неиссякаемая решимость, и сила, и почти что бесконечное, до безумия сильное желание спасать. Му Цин уже давно не уверен в том, что этого будет достаточно, чтобы вырвать из чужих рук хоть что-то, отдаленно напоминающее победу.
Му Цин уже ничего не озвучивает в открытую. Да и зачем?
- Я рад, - совершенно искренне говорит Его Высочество, - сегодня… тяжело пришлось.
Он только кивает в ответ.
Конечно, тяжело. Они все здесь, кажется, уже скоро забудут, что вообще такое «легко». Не приходится даже сомневаться в том, что дальше не представится случая вспомнить.
- Мы несем большие потери, - вдруг задумчиво произносит Му Цин, и тут же замечает краем глаза, как мрачнеет лицо Его Высочества, будто на него ложится темная тень.
Тишина давит сверху тяжелым грузом.
- Я знаю, - наконец произносит Его Высочество ровным голосом, - и Юнань не собираются отступать. Но…
Все «но» уже скоро сотрутся, думает Му Цин. Они уже начали.
- Но мы тоже.
В голосе Се Ляня правда звучит надежда. Звенит практически, почти непоколебимая.
Му Цин знает, что это правда. Сколько бы он сам ни сомневался, все равно уже поздно отбрасывать саблю и поднимать белый флаг. Слишком уж все далеко зашло.
- Ты не видел Фэн Синя? – вдруг, будто невзначай, спрашивает Его Высочество.
- Нет, - лжет Му Цин и тяжело вздыхает про себя.
Этого стоило ожидать.
Его Высочество всегда был одарен внимательностью и проницательностью, а еще невероятным стремлением к своей цели; и почему-то никогда не оставлял даже бесполезных и бесплодных попыток их двоих помирить. Му Цин так и не понимает, зачем – им ведь всегда хватало сдержанности, чтобы не пускать в ход кулаки, когда не нужно.
Фэн Синь собирался, вроде бы, на стрельбище, или просто ушел под таким красивым складным предлогом; Му Цин не сомневается даже — ему, видимо, настолько осточертело его общество, что уж лучше валиться с ног от усталости, чем сидеть с ним бок о бок.
Впрочем, взаимно.
Даже Му Цин устает в какой-то момент.
— Ты не мог бы его найти?
— Как прикажете.
Если бы у Му Цина было такое право, он бы, конечно, отказался, недолго думая. Права у него такого, конечно, нет.
Его Высочество складывает руки в благодарном жесте, хоть и не должен; Му Цин только кивает в ответ, поднимаясь и сразу направляясь в сторону стрельбищ быстрым и ровным шагом.
Со стрельбища слышится разрывающий воздух свист стрел.
Фэн Синь вскидывает лук, натягивает тетиву быстро и умело, и отпускает так же стремительно – стрела вонзается в центр мишени, темнеющим на ней уже едва различимым красным пятном; сумерки опускаются быстро, на западе алым пожаром догорает закат, и над стрельбищем сгущаются черные тени. Чтобы метить точно в цель, нужен острый взгляд; чтобы стрелять в темноте – тем более.
Завораживающе, думает Му Цин. Подобное искусство и мастерство просто не может не быть красивым.
Фэн Синь, кажется, слышит его шаги; опускает черный лук и оборачивается резко, сразу же прожигает взглядом.
- Его Высочество наследный принц хотел тебя видеть, - чеканит он ледяным тоном, сложив руки на груди.
Фэн Синь хмыкает.
Му Цин как чувствует – он бы съязвил, если бы не имя Его Высочества.
Вместо этого он только подходит тяжелым шагом, смеряет еще раз нечитаемым взглядом, хмурится и цедит:
- Чего хочет Его Высочество?
- Понятия не имею.
«Сам знаешь», - думает Му Цин. Конечно знает. Сложно не догадаться. В том, что Его Высочество так и не собирается оставлять мысль о том, что из них двоих могут выйти неплохие соратники, не сомневается уже никто.
Му Цин думает: неужели того, что есть, недостаточно?
Никому из них двоих это уже давно не надо, ни смысла нет, ни желания; хватает того, что на поле боя получается оставаться соратниками, не забывать, что они все еще на одной стороне.
Фэн Синь поглядывает на него исподлобья, и взгляд у него совсем не дружелюбный; Му Цин отводит взгляд, вздергивает подбородок и показательно громко вздыхает. Почти что комедия в двух актах, способная вызвать только один вопрос – если они не пустили кулаки в ход в первом, то как скоро не выдержат во втором?
Он сам бы, может, и попытался пойти навстречу, если бы уже давно не понял, что не получится по одной простой причине.
Люди, те, что росли за пределами трущоб и грязных переулков, и тем более те, кто провели большую часть жизни в роскошных императорских дворцах, пышущих богатством и красотой – чужие и невероятно далекие.
У Му Цина с ними точек соприкосновения почти нет. С Фэн Синем, образцом благородства и преданности, их нет вообще.
И искать их нечего.
Фэн Синь, должно быть, считает так же. Даже смешно, что их мнения, похоже, сходятся только в этом.
Его Высочеству ничего бы не стоило отправить за Фэн Синем кого угодно, буквально любого солдата – генерала здесь знают все, и он никогда не был кем-то недостижимым и неприступным, наоборот, кажется, всегда неплохо ладил с простыми воинами; Его Высочество продолжает на что-то надеяться, хотя сам все прекрасно видит.
Назвать Фэн Синя холодным человеком было бы глупо, вернее сказать – абсурдно; Фэн Синь жесткий порой, не слишком разговорчивый и не чересчур открытый, но отнюдь не холодный. За одним исключением.
Исключение зовется Му Цином, заставляет либо тихо скрежетать зубами с застывшим ледяным выражением на лице, либо выводит из себя так, что лучше под руку не попадаться.
Что бы он ни сделал, что бы он ни сказал.
И Му Цин цедит, даже не поворачивая головы:
- Спасибо.
Фэн Синь даже останавливается на мгновение.
- Что ты сказал?
- Я повторять не буду, - ровно чеканит в ответ Му Цин.
Не то чтобы извиняться или благодарить когда-то было для него чем-то унизительным, нет; только в искренность его слов никто почему-то поверить не может. Фэн Синь – особенно.
Сначала могло быть обидно. Теперь не более, чем просто немного забавно. Потому что это все еще чистой воды абсурд.
Фэн Синь округляет глаза, у него на лице застывает – пусть и всего на пару мгновений - до смешного искреннее и глупое удивление. Он сам будто цепенеет на мгновение, словно пытается найти в словах Му Цина подвох; к его сожалению, или шоку, черт его знает, никакого подвоха там нет.
- Шутишь, что ли? – цедит он наконец, и в его глазах появляется какой-то недобрый огонек.
- Нет, - отрезает Му Цин, - и не подумал бы.
Конечно, подумал бы. Да так и сделал.
Фэн Синь это понимает прекрасно – оттого злится еще больше, ярость в нем закипает и распаляется прямо на глазах, того гляди не выдержит, и драки не миновать.
- Пошел нахер.
Му Цин едва заметно усмехается. Сам не понимает, почему, не отдает себе отчета, как – надменно, с напускной веселостью или горько.
— Это с чего бы?
- Людям вроде тебя только туда и дорога, - шипит Фэн Синь. - Мог бы хоть перестать сеять вокруг себя смуту и заткнуться, но нет, чувствую, никто этого не дождется.
Вроде меня – это кому? Подлецам? Лгунам? Тем, кто как-то лично тебе не угодил или насолил? Вопросы вертятся на языке, возникают в голове один за другим, но Му Цин молчит, даже ядовитая ухмылка сползает с медленно мрачнеющего лица.
А все из-за такой мелочи.
Каждый раз все из-за мелочей. Несерьезных, глупых, бессмысленных, да просто отсутствующих – Му Цин злых намерений не преследует, благодарит только, наверное, без должного почтения. Или не слишком искренне. Или черт знает что. Неважно, как, неважно, что – это делает Му Цин, а значит, с этим обязательно будет что-то не так.
Это, кажется, плотно засевшая в голове у Фэн Синя истина.
Краем глаза Му Цин замечает чуть поодаль фигуру Его Высочества, и только поэтому не заносит руку вместо ответа.
Дохлый номер, Ваше Высочество, как всегда провалился. Может быть, хватит?
***
Му Цину снится странный сон.
То, что это сон, понять невероятно легко, несмотря на непривычную реалистичность всего вокруг и затуманенный разум. Все просто.
Фэн Синь стоит перед ним, будто бы совершенно расслабленный, не напряженный, как всегда, не вечно готовящийся к какой-то подставе; он произносит тихо, и в голосе его нет ни злости, ни раздражения:
- Я был не прав.
И еще добавляет, опустив взгляд:
- Прости.
Му Цин застывает в ступоре на секунду, чуть было не поддается порыву ответить тем же, а затем замирает снова. И осознает.
А затем просыпается.
Кое-как протирает глаза и хмыкает. Похоже, на горизонте уже поднимается яркое солнце – еще рано, но золотые лучи уже ослепляют, бьют прямо в глаза. Му Цин нехотя поднимается, облачается в угольно-черную броню, по обычаю проверяет свой чжаньмадао.
В груди все равно остается странное неприятное чувство.
Это… раздражает. Был бы только, конечно, смысл злиться на самого себя, когда и без того хватает проблем.
Поэтому Му Цин поступает проще и лучше – вдыхает холодный утренний воздух полной грудью, и думает о том, что Фэн Синю пора прекращать этот идиотизм. Подумать только, не давать ему покоя даже во сне.
Не самое умное решение проблемы, не самое правильное и не самое честное. Только Му Цину уже плевать, и причем давно; постоянное желание вцепиться друг другу в глотки уже порядком надоедает, необходимость с этим бороться – раздражает до смерти.
Му Цин даже немного жалеет, что они все еще на одной стороне. Находись они в разных лагерях, все было бы гораздо, гораздо проще. Не приходилось бы разыгрывать не пойми что и скрежетать зубами каждый чертов день, каждую чертову минуту, когда приходится стоять рядом – можно было бы обнажить оружие и без страха и угрызений совести схлестнуться, может быть, даже на смерть.
Му Цин гонит подобные мысли прочь.
Одно дело – простая, естественная злость, обоюдная и пока что не приносящая больших проблем; другое – клокочущая ненависть, в которую все грозится перерасти. Вот тогда бы все стало очень и очень плохо.
Хотя вряд ли бы у Му Цина все-таки поднялась рука.
- Чего застыл?
Му Цин вздрагивает едва заметно, рука тут же инстинктивно тянется к чжаньмадао на поясе. Только после этого резко оборачивается – и тут же встречается с мрачным, внимательным, сверлящим его взглядом.
Фэн Синь никогда ни за кем не шпионил, ни за кем не следовал попятам в тайне – даже за Му Цином; хотя, может, и хотел, с твердой уверенностью ничего уже и не скажешь.
Просто так погружаться в свои мысли с головой… опрометчиво. Опрометчиво, думает Му Цин, еще как. Какой из него генерал, раз он не может расслышать в утренней тишине шагов собственного соратника?
- А ты что здесь забыл?
- Утренний патруль, - с плохо скрытой насмешкой в голосе отвечает Фэн Синь, - если ты вдруг забыл о его существовании.
Му Цин только хмыкает.
- Не забыл. Я мешаю?
- Только тем, что шатаешься без дела в такую рань.
Фэн Синь, кажется, хочет добавить еще что-то – даже не нужно напрягаться, чтобы понять, что, - но Му Цин перебивает, недолго думая:
- Я ничего не задумал. Сколько можно?
Фэн Синь рта не успевает раскрыть, так и застывает с немного опешившим выражением лица. У Му Цина только мелькает в голове мысль – ну наконец-то заткнулся, - но он тут же подает голос, огрызается в ответ:
- Если бы ты прекратил быть таким подозрительным, я бы тебе не сказал ни единого ебаного слова, - каждую фразу выплевывает, да еще и с какой-то странной обидой в голосе. – Сам постоянно ждешь ножа в спину, интересно только, почему? Что, совесть не чиста?
Будет почище, чем у тебя – хочется сказать, да только к Фэн Синю и правда не придраться; честный и праведный, благородный донельзя – такие не будут врать, глядя прямо в глаза, строить за спиной козни, улыбаясь в лицо с ядовитой учтивостью, и втыкать в спину ножи недрогнувшей рукой.
Му Цин бы тоже никогда ничего из этого не сделал.
Только у Му Цина нечитаемый взгляд, холодная маска на лице, шаги тихие и легкие, как у вора, а еще – публично казненный отец, привычка держаться вдали от людей и совершенно ничего, что могло бы дать повод ему доверять.
Какая ирония.
- Нечего сказать? – добавляет Фэн Синь; у него взгляд такой, будто он пытается прожечь в Му Цине сквозную дыру.
- Есть, - у Му Цина голос едва слышно вздрагивает от закипающей ярости. – Если не хочешь меня слушать – прекрати этот абсурд, и все. Мне надоело. Пока все это не закончится, отвали. А потом… мне все равно.
Все равно мы, даже если доживем, проиграем; если повезет – станем грязным пятном на страницах истории, посмешищем на Небесах и главным позором Императора; не повезет – о нас будут вытирать ноги, плевать в лицо и без жалости окунать в грязь много-много раз. Какая тогда будет разница, упрекает тебя кто-то в чем-то, подозревает или винит?
Фэн Синь молчит. Молчит и смотрит выразительно, прямо в глаза, не отрываясь – только Му Цин понять не может, о чем он думает, да и не хочет уже; копящаяся в нем злость растекается по венам, готовая сжечь дотла и его самого, и всех, кто под руку попадется. Не то чтобы Фэн Синь этого не заслуживает. Наоборот.
Не было бы Фэн Синя – ничего бы этого не было. Это очевидно, логично и просто; вычеркни его из общей картины, и все углы, резкие и неестественно острые, сглаживаются в мгновение ока. Как было бы хорошо, как было бы легко – ничего бы, наверное, не давило, не резало, не болело.
Му Цин вычеркивает его мысленно и думает: плохо. Плохо, нихера не лучше.
Сам уже не понимает, почему.
- Я не…
- Что, - перебивает Му Цин, шипит и скалится, - тоже нечего сказать? Ожидаемо.
Можно было бы промолчать – и ничего бы не изменилось, хуже бы уж точно не стало; только Му Цин не хочет, Му Цин уже давно не знает, чего хочет на самом деле.
На войне – на такой войне, безысходной, где отступать некуда, только в руки смерти или вечного позора, - наверное, у всех рано или поздно затуманивается разум.
Отвратительно. Просто отвратительно.
Му Цин вдыхает тихо холодный воздух, закрывает на мгновение глаза, думает – это того не стоит. Черт бы Фэн Синя побрал, и войну эту, и его самого – да и поберет когда-нибудь, обязательно поберет, как только до них всех дотянется, - только рассудок терять последнее дело. Особенно из-за глупостей. Особенно когда вокруг и без того безумцев полно.
- Хочешь, чтобы с тобой нормально говорили? – нарушает тишину Фэн Синь, и в его голосе звучит ничем не прикрытая угроза, - Как с человеком, как с генералом, как с равным? А что ты для этого сделал? Отплевывался, огрызался, злился, уходил от ответов и темнил каждый чертов раз?
От Фэн Синя чуть ли не исходит демоническая злобная аура; кто угодно из простых солдат ужаснулся бы, увидь его таким – с вздувающимися от гнева венами и яростными угольками в глазах, разгорающихся в настоящий пожар. Му Цин к этому уже привыкает – правда, только частично. Наполовину примерно.
Фэн Синь не из тех людей, на которых стоило бы обращать внимание. Которых надо было бы слушать. Предвзятый, не желающий смотреть шире идеалист – далеко не тот, на кого было бы неплохо равняться и не тот, чьего расположения стоило бы добиваться потом и кровью.
Му Цин это прекрасно знает. Это простая истина – ему с такими людьми просто не по пути, сколько ни пытайся, в их глазах так и останешься если не грязью под ногами, то человеком попросту недостойным и лишенным всяческой чести.
Му Цин вслушивается в каждое слово – и его что-то внутри грызет, что-то скребется и ноет, отвратительно громко, не давая себя игнорировать.
- Тебе самому не смешно? – фыркает он. – Под твоим командованием сколько солдат? Не считал? Конечно, не считал – а уж их грехи тем более, потому что какое тебе до этого дело, верно? Они же обычные люди, простые смертные, не тебе их судить. Им ведь перед тобой не надо выслуживаться.
- Выслуживаться? – Фэн Синь скалится в ответ. – Никто из них не посмел бы даже косо взглянуть в мою сторону, не то, что дерзить! Не могу поверить, что тебе, блядь, до сих пор, даже сейчас хватает наглости испытывать чужое терпение, а потом еще и искать везде виноватых.
Ни стыда, ни совести. Это хочешь сказать?
Му Цин все это слышал множество раз. И всерьез, и в шутку. Уже давно научился отличать по тону, почти что дружеский ли это подкол или настоящее, ничем не прикрытое обвинение.
В шутку, кажется, ничего уже не было с тех самых пор, как Се Лянь решил спуститься с небес.
- Я не ищу ни виноватых, - Му Цин делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними, - ни проблем, ни конфликтов, ничего из того, что ты успел себе придумать. «Даже сейчас», говоришь? Даже сейчас ты не находишь себе занятия лучше, чем следить за каждым моим шагом и искать подставу. Успокойся. Ее нет. Могу поклясться, если захочешь.
- А твои клятвы чего-то стоят?
Фэн Синь задает этот вопрос ровным голосом, уже будто не из злобы, а из интереса, чуть удивленно так. Успокаивается, берет себя в руки – даже воздух вокруг, кажется, перестает искрить напряжением. Му Цин выдыхает тоже. Молчит.
А затем стягивает с руки черную перчатку.
- Я привык, - снимает с пояса небольшой заточенный нож, - подкреплять свои слова действиями, а не просто бросать их на ветер.
Поклясться ему не сложно, не нарушать клятву – тоже; что бы о нем ни думали, что бы о нем ни говорило происхождение, черным пятном отпечатавшееся на его судьбе, вряд ли он когда-нибудь докатится до того, что лишится всякой чести и опустится до уровня подлых лжецов и клятвопреступников.
Другое дело, что Фэн Синю слов никогда не будет достаточно, простых действий – возможно тоже; но клятвы на крови – это другое. На них так просто не закроешь глаза.
Только лезвие успевает коснуться ладони, Фэн Синь крепко хватает его за запястье.
- Совсем сдурел?
Он смотрит на Му Цина с таким искренним непониманием, что аж смешно становится. Хочется спросить: а ты чего ждал? Мольбы о том, чтобы ты соизволил поверить так, на слово? Обещаний исправиться? Падения на колени, может быть?
Только не в этой жизни. И не в следующей, кстати, тоже.
- Я не требовал от тебя ничего… в таком духе, - добавляет Фэн Синь каким-то неестественным, потерянным голосом; слов подобрать не может.
- А что, ты бы мне поверил?
Фэн Синь молчит.
Ну конечно.
На такой простой вопрос ответ еще проще - очевидный и односложный, только произносить его вслух не захочется. Ошибки признавать тоже. Му Цину это и не нужно – ему хватает простого беглого взгляда, одного этого молчания, чтобы все для себя понять.
- Мы столько лет знаем друг друга, - хмыкает он задумчиво, - а тебе все еще проще верить в свои собственные сраные домыслы, а не мне. Забавно.
Ничего, на самом деле, забавного.
Фэн Синь отпускает его руку, сверлит все таким же нечитаемым взглядом и раздраженно цокает языком. Так и не произносит ни слова, даже не злится, похоже – Му Цину все равно; он только едва заметно пожимает плечами, убирает нож и снова натягивает черную перчатку.
Му Цин думает – стоило, наверное, промолчать. И вообще об этом больше не думать. С Фэн Синем все равно не было смысла говорить о таких вещах – не захотел бы даже слушать; впрочем, Му Цин был бы ничем не лучше.
Пролегающая между ними бездна всегда полнилась только раздражающим непониманием, возведенным в абсолют; это константа, знает Му Цин, с этим ничего не поделать. Как бы это ни злило, ни выводило из себя и ни заставляло скрежетать зубами.
Фэн Синь тоже это знает – конечно знает, даже сомнений нет, - только смириться, похоже, не может. Поразительная упертость. Му Цин бы даже позавидовал, будь это что-то иное, а не просто отрицание очевидного факта.
Того, что есть, всегда было вполне достаточно. Му Цин никогда бы не словил шальную стрелу прямиком в сердце, Фэн Синь – предательский клинок в спину. Подобное знание означает доверие… своего рода. В чем-то странное. В чем-то неправильное. Явно не такое, о котором кто-то из них когда-либо мечтал.
- Не стой столбом, - вдруг бросает Фэн Синь, поворачиваясь к нему спиной, - у нас много работы.
Му Цин только машинально кивает – он не увидит, да и плевать, в общем-то; вряд ли ему нужен его ответ.
Солнце на горизонте поднимается все выше.
Рассвет, говорят, приносит надежду, только рассвет холодный и солнце давно не греет. Не потому, что зима и скоро придется кутаться в теплые ханьфу, лишь бы не окоченеть – просто исход у этой войны слишком логичный. Слишком очевидный.
Му Цин доверяет своей интуиции.
Ни один из грядущих рассветов и дней не принесет ничего хорошего.
***
Му Цин оказывается прав.
В этом нет ни единого повода для радости; для ужаса и отчаяния – да, тысячу раз да, потому что такого, право слово, не ждал никто.
Му Цин смотрит на искаженные нескрываемым страхом и отвращением лица, видит в глазах почти что животный ужас, холодный, пробирающий до самых костей, и самому становится жутко. Так, что что-то внутри ухает, падает, обрывается, слишком быстро колотящееся сердце щемит совсем не иррациональной непрекращающейся тревогой.
Кошмар, от которого хочется очнуться и почувствовать разливающееся по телу тепло от понимания, что это не больше, чем просто отвратительная выкинутая подсознанием шутка, и не думает заканчиваться.
Потому что он во всех отношениях настоящий. Безумный, абсурдный и не поддающийся никакому объяснению – плод чьего-то больного воспаленного воображения, воплотившийся в жизнь совершенно неведомым образом, от него не сбежишь, не скроешься, потому что отступать уже некуда.
Уже давно.
Му Цин видит вздувающиеся на человеческих телах шишки, с пока что едва различимыми выпуклостями и впадинками на них; сюрреалистичная картина, написанная сумасшедшим художником, вылепленная обезумевшим мастером, омерзительная и пугающая до мурашек, до застревающих в глотке слов и замирающего на секунду дыхания.
Если раньше дорогу назад просто преградили высокой-высокой стеной, много выше, чем та, что окружает столицу, то сейчас все позади просто обвалилось в бесконечную пропасть.
Скоро в нее полетят и они сами.
- Дерьмо, - мрачно бросает Фэн Синь, и Му Цин не может с ним не согласиться; они оба держатся чуть поодаль, пока от них здесь нет толку, вынужденные только молча наблюдать. У Фэн Синя лицо каменное, непроницаемое, но не нужно даже напрягаться, чтобы почувствовать исходящее от него напряжение.
Му Цин думает: странно.
Странно, что они до сих пор не разругались в хлам. И не сцепились, пустив наконец кулаки в ход, раз подвернулся случай, когда никому до них нет дела, а все уже и так полетело в тартарары. Когда вокруг не остается ничего, кроме страха, смерти и страшной необъяснимой чумы, лучше остаться с разбитым лицом, кровоподтеками и синяками, чем просто стоять, смотреть и ждать. Особенно когда ждать ничего хорошего не приходится.
Так недолго и сойти с ума окончательно.
- Этого еще не хватало, - протягивает Му Цин задумчиво, даже не обращаясь ни к кому; вряд ли его будут слушать, - как будто и так было не ясно, что нас ждет.
Фэн Синь только хмыкает. Не то недовольно, не то презрительно, не разберешь, да Му Цин и не хочет особо. Не все ли равно?
Тем более, Фэн Синь больше не похож на человека, бездумно верящего в какой-то хоть чуточку светлый исход. Фэн Синь не слепой; никто здесь не слепой.
Му Цин стоит, опираясь о ствол ближайшего дерева и сложив руки на груди; Фэн Синь – чуть в стороне, поодаль, такой же задумчивый и мрачный. Му Цину не часто доводилось видеть его таким – искреннего дружелюбия в Фэн Сине для него, конечно, не находилось никогда, но вот боевого духа ему всегда было не занимать.
Му Цин смотрит и думает: а взгляд-то пустой. Погасший.
Он не удивляется, на самом деле, ничуть – потому что такие вещи, омерзительные, пугающие, глядя на которые вздрагиваешь невольно, неизменно вселяют в сердца неподдельный страх сами по себе даже у самых храбрых; а перед неизвестностью – бескрайней пропастью, расстилающейся перед глазами, - все одинаково бессильны. Все одинаково слабы.
- Чего уставился? – раздается вдруг голос Фэн Синя; Му Цин едва заметно вздрагивает от неожиданности, удивленно хлопает глазами и тут же невольно отводит взгляд.
- Дай мне подумать.
- О чем?
Лучше не знать.
Му Цин и сам ведь уже не уверен, о чем.
Думать надо о войне и о том, что теперь делать, когда с одной стороны – бесчисленные множества вражеских солдат, окрыленных каждой своей даже самой крошечной победой, готовых убивать недрогнувшей рукой без всякой жалости и сомнений, а с другой – проклятие, которое не излечить и не снять, насланное кем-то невероятно, должно быть, сильным, с кем тягаться вряд ли сможет хоть кто-то из них. Думать надо об огромных понесенных потерях, все быстрее исчезающем боевом духе солдат, о совершенно безрадостных перспективах; о том, как, в конце концов, смягчить это стремительное падение на самое глубокое дно и не разбиться насмерть, раз его уже никак не получится избежать.
Мысли Му Цина эгоистичны, наверное, даже слишком. Совсем не о войне. О ней он уже просто устает думать, она отдается в висках пульсирующей головной болью, непроходящей уже многие долгие дни. Ни о какой ясности разума речи уже и нет. Наплевать – тут бы просто не свихнуться. Просто не умереть.
Му Цин думает: пошел ты к черту, Фэн Синь.
Он в очередной раз возвращается к до смешного простому, очевидному выводу – все было бы немного проще, не будь Фэн Синя. Или намного. Как посмотреть.
Число смертей бы не уменьшилось, напротив – скорее всего, только бы возросло; не исчезло бы ни поветрие, ни постоянно растущие в их рядах паника и напряжение; ни ослабли бы ни Юнань, ни злосчастный Лан Ин. А вот дышать Му Цину стало бы легче.
Какой тошнотворный эгоизм. Узнай кто об этом, в чужих глазах Му Цин стал бы не просто выходцем из самых грязных презренных трущоб, но и самым большим разочарованием и ошибкой Его Высочества.
Тогда каждый счел бы Му Цина предателем, желающим смерти даже боевым товарищам, с которыми сражался бок о бок и стоял спина к спине в стольких битвах, что и не перечесть; то ли из зависти, то ли из холодного расчета, то ли из необъяснимой ненависти, давно пустившей корни в его душе – кому ведь какая разница?
Будь все так просто, он бы, наверное, решился и просто прирезал Фэн Синя. Правда.
Будь он другим человеком. Не путайся он в собственных мыслях, совершенно беспомощный и жалкий; паук, пойманный в свою же паутину, сотканную на славу – бережно, с неподдельным усердием и мастерством.
Ненавидеть Фэн Синя было бы просто. Логично, в конце концов. Ничем не примечательная закономерность – ненависть произрастает из ненависти, острая, жгучая, да просто человечная; таких людей, как Фэн Синь было бы просто правильно ненавидеть. В этом не было бы ничего постыдного – это бы было взаимно, это резало бы обоюдоострым мечом, а еще заставляло бы стремиться к самой вершине. Быть лучше соперника. Превосходить.
Фэн Синя ненавидеть хочется. Потому что вот он, вечно раздраженный и подозрительный, холодный и готовый чуть что влезть с ним в драку, пышущий этой самой ненавистью – ему никак иначе и не ответишь. Му Цин знает. Му Цин отвечает. Потому что так надо, это – лишь естественная реакция; на яд отвечают ядом, на удар – точно таким же ударом, и до бесконечности так.
Но.
Здесь не должно быть ни единого «но», даже самого глупого, крохотного и незначительного, ему здесь просто неоткуда взяться – тем более такому, разрастающемуся злокачественной опухолью внутри, которую ни вырезать окончательно и ни врывать – слишком уж глубоко пустила свои проклятые корни.
Му Цин понимает: это не то, чего он бы на самом деле хотел.
Совсем.
Чувство настолько же гадкое, насколько и противоестественное, отравляет и сердце, и разум; лучше бы получить с десяток глубоких ран, потому что боль — это не страшно, и шрамы — это не страшно. Все пройдет и затянется, пусть не сразу, пусть рваными уродливыми рубцами, складывающимися в странные абстрактные узоры, это не стоит ни капли внимания. Этого не стоит бояться.
Бояться стоит того, что удавкой стягивает шею и душит, только не до смерти – лишь до безвольных отчаянных хрипов. Бесконечная пытка, созданная словно в насмешку над ним. Хуже того, он создал ее сам.
- Ничего, - холодный смешок, - что касалось бы тебя.
- Если ты пытаешься утаить что-то важное и я об этом узнаю, - ровным голосом произносит Фэн Синь, - сразу же выбью из тебя дурь.
Важное? Нет, абсолютно, ни в коем разе. Но Му Цин ухмыляется прохладно, с плохо скрытым вызовом в глазах, и говорит:
- Попробуй.
- Его Высочеству и без того хватает проблем.
Му Цин закатывает глаза – и так в курсе. Попытка отшутиться, видимо, Фэн Синем засчитываться не собирается.
На самом деле, это и правда было довольно глупо. Нервно посмеяться бы и забыть – только не до смеха давно, а это… и так, само по себе забудется. На подобные мелочи в аду все закрывают глаза.
Казалось бы. Потому что, похоже, Фэн Синь готов и правда закрывать глаза на все, на любую оплошность, соверши ее кто угодно. Кроме Му Цина. Му Цин – совершенно злосчастное исключение из правил, вечно маячащая перед глазами красная тряпка. Глаза, видимо, никак не закроешь.
Фэн Синь вдруг оказывается прямо перед ним, удивительно серьезный и мрачный; Му Цин так и застывает, моргает непонимающе, ждет. Напрягается, словно натянутая до предела тетива, готовится перехватить руку, если Фэн Синь все-таки передумает и решит как следует врезать ему прямо по лицу.
Но Фэн Синь задает только один вопрос.
- Точно не хочешь ничего сказать?
- Тебе? – Му Цин безучастно приподнимает одну бровь. – Нет. Ничего.
Правда ведь. Чистейшая правда, не придерешься. Говорить Му Цин ничего не хочет вообще и не собирается предположительно никогда. Есть все-таки голова на плечах, чтобы понять – хорошего ждать не придется. Тем более, всегда есть, куда хуже.
Их и так вряд ли ожидает что-нибудь, кроме погружения на самое глубокое, темное и поганое дно. Не упасть бы только куда-то, где все еще страшнее, чернее и откуда выхода вообще нет, сколько ни ищи.
Не хотелось бы оказаться там совершенно одному. Даже с Фэн Синем, с его этими извечными подозрениями, желанием уколоть, да побольнее, совершенно не имеющим никакой меры благородством, и то лучше, чем в холодном, промозглом и душащем одиночестве.
Да и что бы вообще Му Цин мог сказать?
В голове звенит только одно больше и абсолютное ничего.
Фэн Синь не из тех людей, которые стали бы его слушать. Хоть в чем-то. Он бы посмеялся только – или разозлился, кто его разберет, - даже не задумался бы ни над единым словом, даже будь Му Цин гениальным поэтом или владел красноречием в совершенстве. Проблема все та же, никуда не девается и она все еще по-идиотски простая.
Му Цин – это Му Цин.
Му Цин холодный, сам себе на уме, темная лошадка; Му Цину не стоит верить и не стоит доверять, Му Цин злопамятен и расчетлив, Му Цину просто плевать, на всех, на каждого соратника, на каждую потерянную на войне человеческую жизнь.
Поэтому Му Цин добавляет только:
- Пошел к черту.
Фэн Синь только кривит губы в полуулыбке. До жути неестественной.
Му Цина уже не слишком интересует, почему.
***
Он хватает Фэн Синя за руку.
Это получается само собой – импульсивное движение, настолько же бессмысленное, насколько и глупое; Му Цин сам застывает, даже не успевает обдумать, что только что сделал – тут же встречается с взглядом Фэн Синя.
Злым, усталым и непонимающим.
Убираться с поля боя поверженными и разбитыми, измазанными в чужой и своей крови, в рваной, разодранной местами броне удовольствие более чем сомнительное; паршиво так, что хочется свалиться с ног прямо здесь, на твердую холодную землю. Возвращаться ведь уже можно сказать и некуда.
Как ни посмотри – ад везде. В лагерях, заполненных ранеными и больными, медленно сходящими с ума от собственного же вида; на пепелищах, выжженных и укрытых изуродованными телами, брошенным оружием и залитых реками крови; в наглухо запертой столице, тихо задыхающейся от собственного бессилия.
- Постой, - едва находится со словами Му Цин. В горле стоит ком, разум затягивает пелена невыносимой усталости; вымолвить что-то – уже само по себе достижение.
Только Фэн Синь и дальше смотрит на него, как на полного идиота.
- Что? – спрашивает, наконец.
- Ты слепой? Кровь у тебя хлещет.
Фэн Синь тут же опускает взгляд ниже.
Под порванной кольчугой на темных одеждах расползается еще более темное кровавое пятно; он его, кажется, и правда не замечает – или просто уже привыкает к боли. Фэн Синь касается пальцами, чуть кривится и морщится, отнимает от раны пальцы – все в крови.
Му Цин даже морщится сам. Неприятно должно быть. Судя по тому, что Фэн Синь все еще на ногах, ничего смертельного – тем более, для духа войны, - но выглядит он все равно абсолютно паршиво. У всех есть свой предел.
- Блядь, - чуть слышно цедит он сквозь зубы.
Только тогда Му Цин понимает, что до сих пор сжимает его руку.
Тут же отпускает ее, чуть ли не отпрыгивает, как ошпаренный; хочется провалиться ко всем чертям под землю или исчезнуть. Не то чтобы такие пусть и правда идиотские, но все еще безобидные действия, должны вызывать чувство стыда подобной силы, но Му Цин об этом уже не думает – старается не думать. Все равно не до того.
Сам он тоже выглядит не сильно лучше – весь в ссадинах, с тоже намокшим от крови, но уже кое-как перевязанным плечом, уже больше похожий на побитого пса, чем на генерала одного из божеств войны. Как отвратительно. Как унизительно. Как позорно.
В какой момент они дошли до такого?
В какой момент стали проигрывать раз за разом, словно лишились всей своей мощи и всех небесных благословений?
С самого начала, знает Му Цин. Вслух не говорит – все равно смысла уже нет, все равно никто не согласится этого признать даже сейчас, когда сама столица вот-вот перестанет биться в агонии и падет.
- Паршиво, - задумчиво протягивает он.
Это тоже необязательно было произносить вслух, но почему-то все равно захотелось. Разрядить обстановку – хоть он никогда этого по сути и не умел. И желания такого тоже не возникало, потому что толку все равно от этого не бывало вообще.
Му Цин вздыхает глубоко, но тихо, почти неслышно. Самому бы хоть успокоиться.
- Я заметил, - бросает Фэн Синь в ответ. Му Цин думает – не слишком злобно, зато нервно донельзя.
Конечно. Боги – или почти боги – быстро отвыкают получать подобные раны. Забывают о том, каково быть смертным.
Му Цин старается держать это в голове. Оказывается, не зря. Очень полезно и всегда отрезвляет, так, что больше не хочется лезть без повода на рожон. Без чувства меры легко оступиться – и всего одного раза, одного неосторожного шага будет более, чем достаточно, чтобы свалиться прямо в бездну без возможности выбраться.
То, что они по краю этой самой бездны ходят давно, да еще и с завязанными глазами, блуждая в совершенно непроглядной темноте, лучше не вспоминать.
Му Цин хмыкает.
- Идти-то можешь? Или тебя придется тащить?
Фэн Синь, кажется, едва удерживается от того, чтобы дать ему под дых. Не будь они и без того потрепаны и изранены, и не стояли на поле, полном изуродованных до неузнаваемости чужих тел, покореженных доспехов и сломанных мечей, Му Цин бы, может, даже улыбнулся.
- Обойдусь без тебя, - только и выплевывает в ответ.
Звучит до тошноты ядовито. Стоило бы плюнуть и уйти вперед – потому что кто вообще в здравом уме протянет змее руку, чтобы та укусила ее еще раз? – и пусть он делает что хочет, добирается, как душе угодно, давится своей хваленой независимостью и высокомерием. Но Му Цин произносит с завидным холодным спокойствием:
- Правда, что ли? Незаметно.
И закидывает его руку себе на плечо.
Фэн Синь отчего-то даже не возражает и не сопротивляется – настолько все, видимо, погано, - Му Цин даже успевает удивиться. Не то чтобы он всерьез ожидал, что Фэн Синь только пуще прежнего разозлится, но… это же Фэн Синь. От него Му Цин ни на что хорошее, кроме его формальных обязанностей, не рассчитывает уже давно.
Не настолько он наивный.
И, какие бы слухи вокруг ни ходили, что бы там себе Фэн Синь не надумал, какой бы образ бесчестного и жалкого человека не рисовал себе в голове, Му Цин никогда бы не пал до подобного.
Жертвовать кем-то – возможно, решился бы. На войне никак нельзя без жертв – тут уже не до личных привязанностей и отвращения, не до высокоморальных дилемм, если хочешь победить или хотя бы выжить; мерзкая выходит картина, кровавая и грязная, лишенная всякой красоты или благородства, но Му Цину это и так прекрасно известно.
Бросать кого-то, потому что захотелось, потому что в жилах взыграла давно копившаяся ненависть, смешавшаяся с бесчисленным множеством обид – гораздо грязнее, гораздо уродливее и отвратительнее.
Что бы ни говорили, Му Цин никогда не был человеком без принципов.
Фэн Синь поглядывает на него исподлобья, то ли оценивающе, то ли с каким-то плохо скрываемым интересом и удивлением в глазах – Му Цин взгляд только отводит, не желая говорить или объясняться. Да и было бы что объяснять.
Фэн Синь сам, похоже, справляется вполне неплохо, едва опирается на его плечо, хоть и лицо у него заметно сереет чуть ли не с каждым шагом; Му Цин не знает, от того ли, что у него так и не получается смириться с тем, что именно Му Цин подставил ему плечо, или потому что он и правда еще способен идти сам. Разницы-то особой и нет.
Он все равно не собирается оправдываться. Было бы вообще за что.
Он знает – Фэн Синь, вероятнее всего, воспримет его почти что молчаливое предложение как просто красивый, наполненный притворной благородностью жест, попытку задобрить, разумеется, расчетливую и не несущую за собой ничего хорошего; Фэн Синь может думать, что хочет. Му Цин давно понял, что не стоит и пытаться переубедить.
Возможно, еще имеет смысл переубедить хотя бы самого себя. Что-то доказать. С чем-то смириться, потому что давно пора.
До лагеря они добираются в полном, непрерываемом молчании. Фэн Синь хоть и выглядит так, будто хочет что-то сказать, но все равно так и не произносит ни слова; в конце концов, Му Цин просто перестает обращать внимание и отводит взгляд в сторону.
Солдаты, идущие рядом, постоянно поглядывают на них, и в их глазах читается то ли страх, то ли охватывающее сердца отчаяние; нечему удивляться. Когда даже боги не в силах разбить врага, когда они сами выглядят потерянными настолько же, как и простые смертные воины, когда сами уже забывают о всяческой гордости и не надеются ни на что.
Эфемерные нимбы над головой и божественное сияние рассеиваются дымкой – а за ними открывается то, что никто не хочет видеть.
Никто не хочет видеть таких же людей.
От Му Цина, конечно, никто уже давно не ждет чудес – он и не скрывал никогда, что он здесь только потому, что должен, а не потому, что хочет спасать людей и бороться за свое государство и свой народ.
От вымученно улыбающегося Се Ляня, который уже не может ни есть, ни спать, от все сильнее и сильнее мрачнеющего Фэн Синя, сейчас сплевывающего на землю кровь, ждут непомерно многого. Больше, чем от кого-либо еще из людей или из богов.
И не получат в итоге ничего, кроме простого, банального, разъедающего все внутри разочарования. Оно встанет костью поперек горла, заставит давиться и задыхаться – от поднимающейся в душе ненависти, от злобы и боли, от понимания, захлестывающего волной ледяной воды.
Понимания, что они не могли победить.
Нет, думает Му Цин, победить не могли не они – победить не могли падшие боги, вознесшиеся, видимо, по ошибке; боги, что хуже любого демона, боги, несущие за собой поветрия и несчастья, от которых бежать надо, словно от прокаженных.
Они понимают. Все трое. Му Цин не сомневается даже.
А отступать уже некуда. Впереди – бездна, позади теперь тоже; они заперты на крохотном клочке земли, который тоже скоро обрушится вниз вместе с ними.
Какая, черт возьми, ирония.
Так рано вознестись и прославиться, вкусить немало радостей жизни, получить множественные благословения небес, и тут же пасть. Даже не вернуться к началу. Провалиться глубоко-глубоко, прямо лицом в вязкую грязь. Может, и не умереть – но получить участь ничем особо не лучше смерти.
Словно бабочки-однодневки.
Фэн Синя он тут же сдает в руки лекарей, так и не дожидается от него ни спасибо, ничего — Фэн Синь не оборачивается даже; Му Цин на это только закатывает глаза. И тоже позволяет заняться своими ранами; было бы, наверное, благороднее отказаться, бросить что-то вроде «это ничего», «затянется само», но Му Цин только фыркает; что толку-то от этого хваленого благородства сейчас?
Фэн Синь бы, наверное, так и поступил. Му Цин, к счастью, не Фэн Синь и не идиот.
На это самое благородство не остается ни сил, ни желания. Вернее сказать, ни того, ни другого не остается вообще ни на что.
Му Цин так и отключается, стоит ему только добраться до своей палатки; опускается на циновку, закрывает глаза – проваливается в болезненное забытье-полудрему, черную непроглядную темноту без кошмаров и вообще сновидений.
Он только и успевает подумать – хорошо.
Му Цину редко снятся сны, а хороших у него не было, наверное, уже очень, очень давно. Во всех, которые он видел за последние месяцы, не было вообще ничего, чему можно было бы радоваться. Иногда там была столица, объятая огнем; иногда все более жуткие образы несчастных, пораженных поветрием; иногда Фэн Синь. Сложно сказать, что хуже.
Пустая чернота во всяком случае устраивает гораздо больше.
Устраивала.
Му Цин широко распахивает глаза в тот же момент, когда понимает, что чувствует на себе чужой взгляд.
Он не ждет, когда глаза привыкнут к темноте – на улице, похоже, и близко еще не забрезжил рассвет, - сразу зажигает пламя на ладони легким щелчком пальцев. И если бы не чувствовал его совершенно реальные жар и тепло, подумал бы, что так и не очнулся.
В свете пляшущего на ладони огня он тут же различает лицо Фэн Синя, такое же, наверное, удивленное, как и у него самого.
Му Цин молча сверлит его взглядом – ждет объяснений. Ждет немало. Считает про себя секунды, тянущиеся невозможно долго и со счета быстро сбивается.
Фэн Синь тоже молчит.
Справедливости ради, на его месте Му Цин бы тоже не знал, что сказать. Но, тоже справедливости ради, Му Цин бы и не полез так нагло за ним… шпионить. Или что он там собирался делать – следить, может, прикончить на месте?
Му Цин про себя подмечает – совсем на него не похоже; не то чтобы вообще существует объяснение чего-то подобного, которое можно было бы к Фэн Синю применить. Не то чтобы такое вообще можно было от Фэн Синя ожидать.
Хотя… черт его знает.
Раньше Фэн Синь с виду казался простым, благородным до полнейшего идиотизма храбрецом, чьи действия не так уж сложно прочитать и предугадать; Му Цину хватало наивности полагать, что раз поладить они не смогут, то ему самому не составит проблем его игнорировать даже находясь на службе у Его Высочества, держать дистанцию, в конце концов – мало ли можно найти обходных путей?
Нет. Ни одного.
Му Цин не находит ни одного.
Осознает: он Фэн Синя не понимает. Вообще. Никак. И понять, кажется, не сможет никогда. Нет ни одной точки соприкосновения. Ни одного пересечения.
Раздражает просто неимоверно. Это то, с чем Му Цин сам смириться никак не может. Давно бы плюнул, будь Фэн Синь и правда не более, чем простым солдатом, годным только на то, чтобы исполнять чужие приказы.
Фэн Синь сложнее – и это уже интересно. И это Му Цина ломает.
Не получается игнорировать. Не получается просто закрыть на него глаза, пожать плечами и двинуться дальше, не оглядываясь назад. От Фэн Синя не денешься никуда, как бы ни хотелось, как бы он ни старался. Неразрешимый конфликт, закольцованный в хитроумный круг, внутри которого их заперли против воли.
Это злит. Очень, очень сильно злит.
- Ты… - начинает было Му Цин, но Фэн Синь перебивает тотчас:
- Зашел… поблагодарить.
Взгляд отводит. Му Цин только закатывает на это глаза; казалось бы, уже не юнец, а врать не умеет совершенно.
- Смеешься? – шипит он, поднимаясь с циновки. – Благодарить меня? Еще ни свет, ни заря, о какой к черту благодарности речь? Отвечай: что ты здесь на самом деле забыл?
- Пф. Можешь мне не верить, плевать, - огрызается в свою очередь Фэн Синь, - с тобой даже по-человечески нельзя.
- Тебе откуда знать? От тебя такого не дождешься.
- Кто бы говорил.
Нормального ответа, Му Цин, видимо, уже не получит, даже если бы мог; у них каждый разговор заканчивается тупиком, взаимным и совершенно естественным желанием уязвить оппонента, ужалить бы как-нибудь, да побольнее. Даже если глупо, даже если бессмысленно. Се Лянь раньше даже находил это в чем-то забавным.
— Вот это благодарность, - язвит Му Цин в ответ.
- Я не в ноги тебе кланяться пришел, - у Фэн Синя в голосе начинает сквозить уже привычное раздражение.
- А жаль, - Му Цин уже не сдерживает холодной усмешки, - ну и что тогда?
Фэн Синь хмуро сводит брови, достает что-то из-за пазухи – и тут же кидает ему, даже не оборачиваясь; Му Цин, едва продравший глаза, реагирует не сразу, но все же хватает на лету небольшой сосуд.
- Мне сказали, что тебе тоже неплохо досталось.
Бывало и хуже, на самом-то деле.
Му Цин с интересом вертит сосуд со снадобьем в руках; ничего необычного и незаурядного, да и достал Фэн Синь не слишком-то много, но Му Цину вообще это было не нужно. Тем более, чтобы получить что-то из и без того быстро иссякающих запасов, постараться надо было бы сильно. Другое дело, что у Фэн Синя никогда не было особых проблем с убеждением; может, у него и не было харизмы Се Ляня, но людей он все равно умудрялся как-то к себе располагать.
Полезно. И очень удобно.
- Всем досталось, - легкий смешок, - только с чего вдруг такая щедрость?
- Да пошел ты.
- Взаимно.
Му Цин думает: Фэн Синь не злится даже. Он бы по лицу, по голосу понял, начни он опять беситься с каждого его слова и шага. Но не происходит ничего. Вообще. Фэн Синь даже шлет его будто просто потому, что сказать больше нечего, а не потому, что на самом деле хочет, чтобы он наконец-то сгинул с глаз долой.
Му Цин и правда ожидал бы от него чего угодно, но только не благодарности. Настоящей благодарности за подобный пустяк.
Это даже не красивый жест был – простое, само собой разумеющееся действие, особенно на войне. Никто бы просто не осмелился поступить иначе, особенно бог, особенно дух войны самого Его Высочества.
Фэн Синь больше ничего не говорит и не объясняет; Му Цин бы с радостью послушал – наверное, впервые за все это время, - но у Фэн Синя на лице написано, что он говорить не хочет и не собирается.
Черт с тобой, думает Му Цин. И бросает прохладно:
- Спасибо.
В его голосе не слишком-то много искренности, больше вопросов и подозрений, и это не так-то сложно расслышать; уж Фэн Синь-то слышит точно, у него то ли чуйка на такое, то ли еще что. Плевать. Больше все равно не дождется – да и чего ради?
Благодарность – она и есть благодарность. А Му Цин на иную и не способен.
Фэн Синь ему ничего не отвечает, только усмехается чуть слышно. Остался, видимо, доволен. Удивительно просто.
В прошлый раз, когда Му Цину пришло в голову его поблагодарить за то, что прикрыл и не дал допустить глупую ошибку, Фэн Синь, кажется, остался не слишком воодушевлен; подумал, наверное, что это совершенно не искренняя попытка польстить да выставить себя в лучшем свете перед Его Высочеством.
Единственное, что сейчас изменилось – Его Высочество занят гораздо более важными вещами, чем попытки примирить тех, кому, кажется, на роду было написано не пересекаться ни в коем случае никогда.
Молчание становится давящим всего за пару мгновений; Му Цин выжидает, вопросительно подняв бровь. Фэн Синь же должен что-то сказать.
Не говорит. И не уходит.
Му Цин раздраженно цокает языком.
- Если тебе больше ничего не нужно, ты не мог бы, не знаю… убраться отсюда? – кривит губы в язвительной, лишенной всякой искренности улыбке. Сам не знает, почему. Так просто выходит само собой.
- Пф.
Фэн Синь только так же неестественно кривится в ответ, но не говорит ничего; Му Цин думает – и хорошо, иначе, слово за слово, это затянется до утра. Он исчезает так же тихо и внезапно, как и появился – так и не соизволив бросить хоть что-нибудь на прощание. Му Цин только и успевает услышать, как он чуть слышно бормочет под нос очередное проклятие – вероятно, как раз в его адрес.
Му Цин думает: странно.
Странно, что не остается никакого гадкого осадка. Ни привычной тени обиды, ни злости, совсем-совсем ничего.
Он бездумно вертит в руках сосуд.
Думает: не обольщайся. Всегда бывают исключения из правил, а это правило простое донельзя и нарушить его тоже не слишком сложно. Забыть об этом – еще проще.
Да и не изменило бы это ровным счетом ничего.
Когда все остается, как есть, жить проще. Ни к чему менять что-то, когда вокруг не остается ничего, кроме смерти, огня и агонии.
***
Ничего и правда не меняется.
- Предатель, значит.
У Му Цина абсолютно пустой голос – в нем ни осуждения, ни язвительности, ни обиды; просто констатация факта. Даже не вопрос.
- Громкое слово, - добавляет он.
Фэн Синь не говорит ничего и не злится, только смеряет морозным взглядом; видимо, ждет, когда он свою тираду закончит. Ждать не обязательно.
Не будет ни тирады, ни оправданий, ничего. Му Цин думает – тут больше не о чем говорить. И оправдываться тоже не за что. Му Цин хочет задать один вопрос, но вдруг понимает – в этом смысла тоже особо нет. Ответ ясен, как белый день. И как тот факт, что все благополучно катится в тартарары. Вернее, покатилось уже давно – а сейчас просто летит с огромной скоростью.
Причин, почему так происходит, не счесть. Нет на это времени. Если честно, то времени не остается вообще ни на что. Особенно на ругань, выяснение непонятно чего и пустые слова. А ведь хочется.
Как же, черт возьми, иногда хочется.
- Ты с ним не согласен? – вдруг спрашивает Фэн Синь.
Так же просто. Так же мрачно. Так же совершенно не к месту.
Сяньлэ в огне. Того и гляди, наконец падет. Му Цина это уже не гневит. Удручает, скорее, но он смирился. Давно уже.
Может, поэтому шансов и не было. Потому что смирялся с заведомым поражением сначала один, потом двое, десять, сто – и выходили сражаться уже не чтобы победить, сразить и вернуться домой с гордо поднятой головой, а чтобы просто не умереть. Не стать просто одним из сотен безымянных мертвецов, оставшихся на полях сражений, которым вороны вскоре выклюют глаза, оставят только пустые глазницы. Такие же пустые, как и эта смерть. Как и эта война вообще.
Нет.
Шансов не было никогда по совсем другой, еще более простой причине. Печальной, безысходной и совершенно глупой причине.
Есть незыблемые вещи, которые не позволено менять даже богам. Сколько бы веры ни было, сколько бы сил и мощи. Все пойдет прахом.
Му Цин поэтому и смиряется. С чем-то.
С чем-то – нет. И это мерзко, лицемерно и до смешного эгоистично.
Это последнее, до чего ему сейчас должно быть дело. Фэн Синю тоже, и он сам прекрасно об этом знает.
- Нет.
— И что тебе нахер надо?
Му Цин задается вопросом: а надо ли?
Он сам уже, наверное, давно лишился всякого рассудка, иначе точно не стал бы лезть на рожон. Или хотя бы не стал делать этого так явно и беспардонно.
Докатиться до подобного безрассудства, бессмысленного, глупого и несвойственного, и правда настоящий позор. Не в репутации дело даже – было бы перед кем ее портить, - дело уже, кажется, в нем самом.
Молчание – золото. Ничего не скажешь – это останется только с тобой. Потом исчезнет, растворится и забудется. Вот и все. Вот так банально. Как и всегда.
- Ничего, - хмыкает Му Цин, - просто интересно. Правда так считаешь?
Считаешь себя лучше? Справедливее? Честнее? Правильнее?
Му Цин не говорит этого вслух; эти мысли вообще стоило бы давно запереть далеко на темных границах подсознания, где и самому их будет уже не достать. Только было бы в этом хоть немного смысла.
Так ведь все и есть. Чего теперь отрицать.
Фэн Синь не отрицает. И не соглашается тоже. Сверлит его взглядом, нечитаемым и совершенно чужим; Му Цин ловит себя на мысли, что нечужими они друг для друга и не были, по сути, никогда. Были знакомые заученные движения, отпечатавшиеся в памяти за годы силуэты – настолько крепко, что не стоило бы труда узнать друг друга среди бесчисленных, смешавшихся в одну кучу солдат на поле боя; и ничего, пожалуй, больше.
Стоит ли это сожаления?
Му Цин не уверен; просто по-другому вряд ли могло бы быть. О чем сожалеть, когда даже оглядываясь назад не видишь никаких альтернативных путей?
Фэн Синь должен его презирать; он Фэн Синя должен ненавидеть. Все очевидно и просто, это лишь один из вереницы глупых фактов и аксиом.
Му Цин ненавидит; только все равно неправильно. Не всем сердцем. Не так, чтобы хотелось уничтожить, избавиться и убить.
И это самое глупое, паршивое и отвратительное, что случается с ним за все это время.
- Ты так говоришь, будто тебе есть, блядь, дело, - давит Фэн Синь после долгой паузы.
- А что, не должно быть?
- Должно. Только мы не первый день знакомы, - Фэн Синь вдруг хватает его за воротник, притягивает ближе, - тебя никогда не волновали подобные вещи. Что-то изменилось? С чего вдруг?
Му Цин уже инстинктивно готовится занести руку для удара; привычный мир вокруг рушится и горит, бьется в агонии, не продохнешь, а что-то, похоже, все равно остается неизменным. Надо держать себя в руках.
Фэн Синь тоже, кажется, понимает это одновременно с ним, вспоминает, что здесь и сейчас и без того кромешный ад, отпускает резко; Му Цин только скалится в ответ.
- Ничего, - кривая усмешка, - смешно, правда?
Фэн Синь слишком близко. Несерьезное расстояние – Му Цин чувствует его дыхание, и мурашки бегут по коже, его самого окатывает холодной волной то ли предвкушения, то ли страха, ничуть не отрезвляющей – наоборот.
И вот это уже как раз совсем не смешно.
Му Цин хочет выпустить пар. Ударить, возможно. Получить в ответ. Как раньше – до искр из глаз и разбитых в кровь губ, жгучей знакомой боли и чувства легкого облегчения. Чтобы в ушах звенело и покалывало костяшки пальцев.
Возможно.
- Нихера по…
Му Цин не слушает. Му Цин не думает. А стоило бы.
Фэн Синь тут же оказывается прижатым к стене – не успевает ни договорить, ни вовремя среагировать; только распахивает широко распахивает глаза, удивленно и с проскальзывающей на мгновение тенью испуга. Ждет, должно быть, что его приложат головой о холодные камни, всадят нож меж ребер. То, что он получает в итоге – не факт, что лучше.
Му Цин срывается, и это глупо, и по-детски, и несерьезно вообще; задумаешься о последствиях – станет по-настоящему страшно. Поздно.
Он целует отчаянно и порывисто, поддается импульсу и не может уже остановиться; крепко вцепляется пальцами в воротник, чувствует, как на его собственном бледном лице расцветает румянец, как горят щеки.
Впивается в чужие губы – с ничем уже не скрытой, обнаженной обидой, и досадой, и бурлящей, давно копившейся внутри злобой.
Фэн Синю бы стоило его оттолкнуть. Ударить, избить, может – встряхнуть как следует и отрезвить. Потом, возможно, получилось бы что-то соврать – получилось бы вряд ли слишком правдоподобно, но достаточно, чтобы все замять и забыть.
Фэн Синь этого не делает. К сожалению.
Му Цин не сразу понимает – не отдает себе отчета, потому что напрягается, ожидает совсем другого. Фэн Синь замирает на несколько недопустимо долгих мгновений и поддается. Му Цин застывает тоже. Достаточно. Он и так позволяет себе слишком много. То, что нельзя, то, что стоило надежно укрыть и забыть.
Му Цин зол — и было бы хоть на что злиться, не на высказанные же в гневе слова. Му Цину осточертели объяснения, невыслушанные, а теперь и невысказанные. Му Цин делает ошибку.
Фэн Синь тоже.
Фэн Синь отвечает, внезапно и резко, и уже очередь Му Цина остолбенеть; Фэн Синь прикусывает его нижнюю губу, и во рту остается знакомый металлический привкус собственной крови, отрезвляющий и приводящий в чувство. Но Му Цин все равно поддается. Знает, что не стоит. Знает, что самое время остановиться.
Не может, пока не заканчивается воздух.
Он выдыхается первым. Тут же отстраняется, делает широкий шаг назад, чуть ли не отпрыгивает и небрежно вытирает рукавом рот.
Фэн Синь медлит, стоит все так же упираясь спиной в стену, ошарашенный и растрепанный. Му Цин не смеет взглянуть ему в глаза.
Нужно что-то сказать. Или просто... уйти? Исчезнуть?
Какой же идиотизм. Некуда исчезать.
— Ты... — давит Фэн Синь будто чужим голосом. — Блядские небеса. Ничего не хочешь сказать?
Нет. Вообще. Ничуть.
Было бы что говорить.
— Заткнись.
Не то чтобы Фэн Синь вообще успевает что-то сказать. Му Цин, в любом случае, слушать не собирается.
И без того знает: ничего хорошего не выйдет.
Уже не вышло.
***
Му Цин думает: хреново.
Как же, черт возьми, хреново.
Это было ожидаемо, даже более чем; таким людям суждено вознестись рано или поздно, занять свое место в пантеоне богов и вершить судьбы мира. Не так ожидаемо было то, что он станет богом северо-запада – какая идиотская и ничуть не смешная издевка.
Не смешная, видимо, только для них двоих – на небесах никто особо и не скрывал саркастичных смешков и доносящегося за спинами шепота. Судьба не постеснялась насмехаться даже над новоявленными богами, и вообще никто, похоже, не постеснялся, даже простые смертные, воздвигающие в их честь храмы и возносящие бесчисленные молитвы.
Это и правда была искусная шутка. Настолько, что вознеслись они оба буквально один за другим, в самые ничтожные сроки — оставалось только диву даваться, как такое вообще могло произойти.
Диву даваться все перестали и начали притворно охать, прикрывая рты руками, пряча уже ничем не скрываемые усмешки, в то же мгновение, когда Му Цин, едва оказавшись на небесах, получил в челюсть кулаком, да так, что начало звенеть в ушах.
Воистину достойное появление. Достойное осмеяния и все дальше идущих сплетен.
Баллады о вражде генералов Цзюйяна и Сюаньчжэня складывать начали, кажется, в тот же день, когда это просочилось в мир смертных. Смысла негодовать не было, хотя хотелось рвать и метать, ниспослать пару лет несчастий каждому, кто приложил к этому руку – только ширились они слишком быстро, слишком быстро слагались легенды.
Му Цин смиряется. Все так же злится, все так же тихо скрипит зубами – но далеко не из-за легенд, будь они трижды прокляты.
От себя не сбежать, и от своих же старых ошибок тоже – они обвиваются крепкой веревкой вокруг шеи, и тут же стягивается узел, не позволяет ни слова сказать, ни вздохнуть. Не получается помнить, не задыхаясь; не получается забыть, не испытав при этом к себе отвращения.
Фэн Синь окончательно выбивает землю из-под ног.
Вот она, виселица.
Му Цин хочет игнорировать – но не получается ничего; Фэн Синь в гневе, в ярости, готов чуть ли не убивать в их первую спустя много лет встречу, и остыть до конца не сможет, похоже, уже никогда. Му Цин тоже.
Фэн Синь – ожившее воспоминание, которое бы лучше никогда не видеть по многим причинам, все и не перечислишь сразу; Фэн Синь то ли специально, то ли непреднамеренно вскрывает все и без того не до конца затянувшиеся раны, и больше никогда не дает им зажить.
Му Цину бы хоть теперь ненавидеть. И ведь получается. Где-то наполовину – достаточно, чтобы в сердце разгоралась ярость и хотелось придушить собственными руками. Недостаточно, чтобы было плевать на до боли знакомые исполненные презрения взгляды.
- Хорошо быть богом, да? – язвит Фэн Синь, и в каждом произнесенном слове слышится яд; Му Цин на это только хмыкает безразлично.
- Сносно.
Чистая правда. Неплохо, разумеется, само собой – это же небеса, в конце концов, грешно жаловаться; только все равно ничего далеко не хорошо. Оно и не могло быть иначе – не теперь, не после того, как пало Сяньлэ, не после того, как их выгнали с позором с этих же самых небес, вышвырнули обратно, словно непослушных дворняг… всех троих.
Не после того, как только двое смогли вернуться обратно.
Фэн Синь фыркает.
- Сносно, значит.
- А с этим что-то не так?
Говорить с Фэн Синем тяжело, сохраняя бесстрастное выражение лица, холодное и лишенное всяких эмоций. У него поразительно хорошо получается злить и выводить из себя, давить на чувство вины каждым произнесенным вслух словом. Фэн Синь заставляет вспоминать о многом из того, что удачно удалось похоронить в памяти. О содеянном. О том, чего делать не следовало бы вообще.
Фэн Синь сам-то, может, и не думает об этом уже давно – да и какое ему, собственно, теперь дело, спустя столько лет взаимных обид и возведенной в абсолют неприязни? Ему бы и на Му Цина было плевать, не приди они оба разными дорогами в одну конечную точку, только вот, к сожалению, не повезло.
Фэн Синь цедит:
- Да. То, что ты вообще здесь.
Му Цин демонстративно закатывает глаза, знает – Фэн Синя это бесит до ужаса просто, до вздувающихся от злости вен на лбу. И произносит все так же ровно:
- Ты так говоришь, будто чем-то меня лучше. Будь так, тебя бы здесь не было.
Грязный прием – для таких людей, как Фэн Синь. Му Цин бессовестно давит на больное, потому что сам прекрасно, лучше всех понимает: от чувства вины не избавишься и не сбежишь, оно все равно догонит и свяжет по рукам и ногам, сожмет в тисках сердце и не отпустит. Му Цину это знакомо.
Он это чувствует каждый день.
А что Фэн Синь?
А Фэн Синь заметно бледнеет, так, что не скрыть. Му Цин бы позлорадствовал, нацепил самую мерзкую из усмешек, на которые только способен, бросил бы еще что-нибудь язвительное, ехидное – только это все равно что радостно протыкать ножом собственную ладонь.
Вот они, непреодолимые стыд и сожаление, грызущие изнутри – им, чтобы показаться на свет, достаточно пары метко сказанных слов.
- Иди нахуй.
— Вот так просто?
- Просто иди нахуй.
Му Цин цокает языком. Каждый раз все заканчивается либо так, либо чьим-то разрушенным дворцом. За не столь долгий срок они успели множество раз разнести свои резиденции, еще несколько – чужие, пару – главную улицу. Собственные добродетели исчезают так же быстро, как сгорают палочки благовоний.
Стоит оно того?
- А что? Так ненавидишь меня?
Вопрос возникает сам собой и непроизвольно слетает с языка. Совершенно неуместный – уже и правда пора замолчать, пока дело в очередной раз не дошло до рукоприкладства; не то, чтобы это когда-то его пугало, только поднимать столько шума, да еще и с такой частотой уже становится слишком. На небесах все прощается до поры до времени.
- Да.
Другого ответа он, честно, и не ожидал.
Его есть за что ненавидеть и презирать. Фэн Синь, в отличие от большинства небесных чиновников, бросающих косые взгляды, даже не пытается скрывать. Да и никогда, на самом-то деле, не пытался, даже если просили. Слишком уж честный. Прямолинейный до ужаса. Даже не скажешь сразу, хорошо это или все-таки чертовски плохо.
- Взаимно.
Му Цин уверен: Фэн Синь другого тоже не ждет.
Фэн Синь хмыкает. Будто усмехается. Было бы только над чем смеяться.
- Противно слушать. Тебя и твои идиотские попытки мне что-то доказать.
Му Цин только вопросительно поднимает бровь:
- Я ничего не доказываю. Просто констатирую факт.
- Ты меня целовал.
Вот так. Прямо в лоб, без обиняков.
Му Цин надеялся, что он забыл. Верил, что забыл – с этим было жить немного проще, сосуществовать рядом, бок о бок, раз уж снова пришлось. За столько лет подобная чушь могла уже не единожды успеть стереться из памяти, раствориться среди множества более важных вещей и прожитых дней.
Из злорадства ли, из желания ли унизить, если представится случай, Фэн Синь не забывает. Фэн Синь напоминает.
Му Цина чуть ли не трясет от злости и негодования; от окатывающего ледяной водой чувства стыда краснеют щеки – и это злит только больше. Рука предостерегающе ложится на черную рукоять чжаньмадао; они никогда не сражались всерьез, с духовным оружием – на подобный конфликт Императору было бы уже не так просто закрыть глаза, - но когда-то, видимо, придется начать.
- И?
Посмеешься теперь, раз не смог тогда?
Об этом они не говорили – не представилось больше случая, когда все рухнуло, да и Му Цин все равно не собирался идти навстречу. Он ошибся – позорно и глупо, невероятно просто, узнай кто… И так хотелось провалиться сквозь землю.
Фэн Синя это заметно бесило, только когда они втроем упали в самую грязь и никак не могли подняться, никто не собирался оставлять время на злость из-за подобной дури.
А потом Му Цин ушел. И все. Плюнули – и забыли. По крайней мере, он так предполагал.
— Это ты меня спрашиваешь? – не смеется.
- А я не вижу противоречия. Мне ничего не мешает тебя ненавидеть.
Потому что – а как иначе?
Фэн Синь не отвечает. Молчит долго, многозначительно прямо – в голове, видимо, не укладывается, что так тоже можно. А потом цедит:
- Как же это меня, блядь, бесит!
И ударяет кулаком в стену. Совсем рядом с его лицом. Му Цин ожидает… не этого. Сам застывает, моргает удивленно, прежде чем спросить:
- Что?
- То, что тебе так с этим спокойно живется.
Му Цин усмехается мерзко, смотрит ему прямо в глаза. Спокойно, значит. Что, правда, что ли?
- Не нравится? Настолько знакомое чувство, что ты с ним смириться не можешь? – говорит в шутку. Шутка глупая и нелепая, только сложно сказать, что сейчас вообще не глупо и не нелепо.
А Фэн Синь отвечает, абсолютно, блядь, серьезно, без капли сарказма в голосе:
- Да.
Му Цин бы засмеялся. Правда, засмеялся бы в голос, как никогда себе не позволял, если бы кто-то ему сказал, что Фэн Синь заявит что-то подобное.
У Фэн Синя во взгляде ярость, и он правда снова готов броситься на него с кулаками, разнести какую-нибудь улицу под пораженные возгласы проходящих мимо на свое горе небожителей; у Фэн Синя во взгляде презрение, теперь – совершенно понятное и оправданное, потому что на предателей иначе и не посмотришь; у Фэн Синя во взгляде что-то еще, что Му Цин никогда не мог прочитать.
Му Цин выдыхает:
— Вот как.
Какой же идиотизм. Что тут еще сказать.
И ничего чистого и светлого, и никаких романтичных и сладких до ужаса легенд.
- Чтобы ты знал, - добавляет Фэн Синь после нескольких долгих секунд молчания, растянувшихся на добрую вечность, - я правда тебя ненавижу.
- О, поверь, я знаю. Можешь не напоминать.
Фэн Синь целует его – и на губах оседает знакомая злость и горечь, и его опаляет жаром, рвущимся изнутри гневом, старыми обидами, накрепко засевшими в памяти, и подавленным давно чувством.
А потом Фэн Синь получает удар под дых, крепкий и почти что беспощадный – и не упускает шанса ответить.
Никто не обретает покоя.