Archive of Our Own ^beta

Chapter Text

«Только бы никто не нашел...»

Сила жгла его изнутри, как раскаленная кочерга. Глаза не видели ничего от боли и яростного сияния. Что творилось с телом, он мог только догадываться. Дурак, проклятый дурак!

Нельзя было спешить.
Нельзя было не спешить.

Он напрягся в отчаянной попытке вернуть на место себя самого. Бесполезная была попытка. Зачем было браться вообще, зачем подниматься на гору, зачем приниматься за жизнь заклинателя, если с огромным усилием проталкиваешься на каждый новый уровень?

Все усилия смешны и бесполезны. Он бы смеялся, если бы мог. Если бы горло не сводило спазмом.

Ничего, это даже хорошо. Никто не услышит, никто не найдет лорда Тихого Пика в таком стыдном состоянии. И так ведь смеются: искажение ци ему легче схватить, чем рыболову насморк!

Он вцепился в траву, еле ощущая пальцы. Надо что-то делать. Или он тут тихо сдохнет посреди любимой бамбуковой рощи, или же… Или же он сдохнет громко, с выбросом духовной энергии. Прихватив с собой и рощу, и все, что в ней может находиться. Скорее второе. Урод несчастный, сумел наконец удержать в себе сил больше прежнего, а баланс не удержал, и все пошло вразнос.

Надо восстановить равновесие. Выровнять дыхание, удержаться, спину прямо, прямо… ненависть к жалкому себе помогла выпрямиться и не шевелиться, но больше не помогала ни в чем. Плохая основа. Другой нет.

— Учитель!

Звонкий голосок Нин Инъин пробился даже сквозь оглушающий шум крови в ушах. У девочки природный талант. Два таланта: громко орать и попадать в смертельно опасные положения. Ведь сейчас она в поисках придет сюда и…

Новая вспышка перекрыла зрение.Никогда раньше с ним такого не было — словно что-то пыталось его не то сжечь изнутри, не то отбелить светом, словно полотно после стирки. Только свет какой-то… убийственный.

— Учитель, что с вами?

Как быстро девочка прибежала. Что ж она так кричит-то?

Вспышки следовали одна за другой, все сильнее и интенсивнее, словно внутри взорвался сигнальный фейерверк. Если все это и правда выплеснется наружу, можно ли уцелеть? О нем уже речи нет, но он тут больше не один…

Шэнь Цинцю, когда-то просто Девятый, сумел сделать наконец вдох, и с этим вдохом захватил всю жгущую его энергию и откачнулся вглубь себя самого. Ядовитый, ранящий свет, переполнявший его изнутри, мигнул раз, другой, начал затухать, словно ему не хватало притока чего-то извне… и наконец сменился темнотой.

Выдоха он уже не ощутил.

Там, снаружи, его тело разжало пальцы, расслабилось и рухнуло в траву, в тень бамбуковой поросли. Нин Инъин подбежала к нему, схватила за край одежды, вскрикнула…

Да, наверное, так там все и было.

____

Благословенная темнота.

В жопу, благословенная, как же. Он давился ею, тонул в ней, рвался из нее прочь — вот только не было никакого «прочь». Как и «здесь».

Не было вообще ничего.

И его самого не было тоже.

Только тишина и темнота.

____

Ну, насчет «его самого не было» — это он зря. Это он с перепугу. Это он погорячился. Смех и грех, подумать только — это ж он, наверное, умер там, посреди бамбуковой рощи, из-за искажения ци, из-за очередной своей придурочной попытки стать сильнее. Умер там, ожил тут. Никакого «тут» нет, и все же.

Все же.

Он пребывал в темноте, ощущая себя темным сгустком ничего, чуть более плотным, чем все остальное ничего. Постепенно он успокоился — заставил себя успокоиться. Здесь это давалось легче, чем там, где были земля, солнечный свет и его живое тело. Там было трудно успокоиться, можно было только держать лицо. Здесь у него не было лица, нечего держать и не перед кем. Может, оттого и было проще достичь точки равновесия.

Времени тут тоже не было. Был он сам, цеплявшийся за неустойчивое свое равновесие, в страхе перед самим собой, перед новым приступом паники. В страхе? Да что вы.

В ужасе.

Сознание наконец поверило в окружающее ничего и ответило ворохом видений из прошлого, чтобы заполнить невыносимую пустоту.

Пыль на длинной жаркой улице, десятки людей проходят мимо, день долгий-долгий, до вечера далеко, хочется пить, никто не подает, заплакать, что ли…

Девочка несется впереди, девочка-невеста: «Догоняй, а то мы не успеем в лавку, и ту зеленую ленту купит Мэймэй!»

Дом горит. Нет, это нельзя назвать «дом». А как? Скоро догорит, тогда можно никак не называть. «Ну что, ты идешь, парень, чего ты ждешь?» — «Иду, учитель. Уже ничего».

Комната выглядит как кабинет ученого — а на самом деле принадлежит богатому торговцу. На столе посреди комнаты — письменный прибор, кисти, палка, плеть. Товары у него такие. Нет, не товары, он их не продает, это все бесплатно — но только для одного особенного мальчика...

Он представил, что у него есть руки. Представил, что все это — просто картинки, картинки на бумажном свитке. Собрал их, скомкал, смял в бесформенный комок и затолкал поглубже обратно в себя. Пусть будут там. Пусть будут там всегда.

Уж лучше темнота.

_____

В сгустке темноты, которым он теперь был, пульсировало нечто. Медленнее, чем в жизни стучало сердце или легкие наполнялись дыханием. С чем его сравнить? При жизни он никогда такого ритма не слышал. И все же — что-то знакомое.

_____

Он перепрыгнул из тени в тень — огни, холодные, ядовитые, вспыхивали то тут, то там, рисунка появления он понять не мог, и приходилось полагаться только на собственные инстинкты. Прыжок, еще, еще один. Он уже пережил так много, переживет и это.

Не будем задумываться над смыслом слова «жизнь».

Совсем не будем.

Огней становилось все больше, вспышки чаще, и приходилось применять все свои умения, всю свою ловкость мастера горного пика, чтобы успеть, увернуться, проскочить в темный промежуток и снова спастись. Он танцевал с огнями — со смертью, успевая иногда прикрыть глаза рукавом от особенно близкой вспышки — не эти ли вспышки его тогда доконали?

Погоди-ка… рукава?

Новая опасность, шар холодного жгучего света возник прямо перед ним, некогда уклоняться — он дослал духовную энергию на край веера, взмахнул рукой, отбивая своим самым привычным оружием то, что на него нападало.

Веер? Откуда у него…

Удивляться было некогда — сопротивление словно привлекало все больше огней.

Правила при встрече с превосходящими силами противника просты.
Ускользай, спеши, уворачивайся, отбивайся — и отступай, отступай в темноту как можно скорее. Если есть еще куда отступать.
Используй преимущества местности.
Используй все трюки, что есть у тебя в запасе.

Он всю жизнь сражался с превосходящими силами противника. Дело не новое.

Ах да, страх не надо учитывать, не надо — просто не обращать на него внимания.

Он взмахнул веером, словно зачерпывая темноту, плеснул ее на огни — получилось. Закрепляя успех, взмахнул еще и еще. Теперь танец превратился в нечто совсем другое — в охоту. Сколько бы ни было огней, но если поднять действительно большую волну…

Наконец он остался один, в темноте — если бы у него было сердце, оно бы сейчас бешено колотилось. А так — только мерно, медленно пульсировала сердцевина, средоточие силы. Где-то там внутри, в сгустке темноты, который теперь его тело, и одежда, и веер, и ленты в волосах — где-то там, глубоко, пульсировало золотое сияние.

Теперь ему казалось, что эта пульсация отдается эхом не только внутри его нового тела, но и по всему этому темному пространству. В котором ему негде укрыться. Но от кого укрываться?

Здесь же никого нет, правда?

_____

Оно всегда было здесь. Неподвижное, немое, незрячее. С подобием чутья, с подобием мыслей.

Когда-то оно двигалось — искало нечто, проверяло границы доступного. Нечего искать, и границ никаких нет. И его самого почти нет.

Потом что-то появилось.

Чутье вело его сквозь плотные волны темноты, сквозь встречное движение — откуда оно, никогда раньше здесь не было движения. Даже тогда, когда оно скользило в поисках — даже тогда все вокруг оставалось неподвижным. Что-то создавало движение, и это было интересно.

У волн был источник. У волн был источник, и от источника исходило совершенно новое ощущение. Существо в темноте потянулось, чтобы ощупать, поглотить, вобрать в себя это новое в попытке познать…

____

Вот только драконов ему тут не хватало!

Удары веером помогали, но ненадолго. Дракон был настойчив, преследуя его неспешно, неотвратимо. Он назвал это существо драконом, хотя сам не видел его — мог только представлять. Но почему-то этот образ казался ему правильным: длинное чешуйчатое тело, острый хребет, гривка из кожистых полос — ему казалось, что кончики у гривки должны быть острые, как лезвия, и он берегся, держался подальше и не забывал использовать веер как щит и оружие — духовная энергия расходовалась, он уставал, бегство не заканчивалось, погоня не прекращалась.

Укрытие. Можно ли здесь найти укрытие? Или они вечно будут так кружить, пока он не сотрется о темноту или дракон его не догонит?

Страх и ярость, а иногда раздражение помогали ускориться, но тоже словно стирались о безвидное окружение. Иногда он удивлялся, почему не прекращает бежать — можно просто остановиться и покончить с этим нелепым существованием.

А разве хоть когда-нибудь его существование было менее нелепым? Жизнь раба, жизнь разбойника, жизнь неудачливого ученика, который начал учиться поздно и чуть вовсе не утратил способности?

Он задержался бы, чтобы показать в сторону дракона непристойный жест, но не смел останавливаться. И не был уверен, что дракон не учится в этой погоне, как правильно преследовать заклинателя.

Оказалось, дракон действительно учился.

Теперь погоня превратилась в опасную игру с засадами и внезапными появлениями, и однажды беглец лишился части рукава — дракон без усилия поглотил то, что зацепил зубами, — и пришлось отбиваться и снова бежать. Бежать…

Все это не было поводом сдаваться. Если бы только не новая полоса огней!

Дракона они не беспокоили — он просто поглощал их, если они попадались на его пути, а вот беглецу этот холодный свет, который на самом деле ничего не освещал, мешал гораздо сильнее и тоже был опасен. В отчаянии от невозможности остановиться, отдохнуть, подумать он начал делать ошибки. Промахиваться, подпускать дракона слишком близко.
Теперь он иногда видел его на фоне белых огней — такого, какого представлял с самого начала. Острые когти, острые режущие кончики гривы, зубы как шилья. Ажурный гребень на хребте тянулся до самого хвоста и тоже был, наверное, острым.

Красивое существо. Смертельно красивое.

Если бы еще было время его рассматривать.

Бороться с огнями можно было, заливая их чернотой. Волны, которые он при этом поднимал, привлекали дракона. А потом на место погасших огней приплывали новые. Что за дерьмо, думал он, переходя на язык своего детства по мере того, как уставал. Двигаться, как подобает мастеру, он еще мог — легко, ровно, быстро; но он устанет, устанет до такой степени, что отчаяние одолеет его и он побежит, не разбирая дороги, пока не наткнется на смертельную вспышку или не попадется на зуб дракону.

Знание этого только приближало отчаяние.
_____

Они догнали его почти одновременно. Огни не оставили ему места, не оставили темноты, в которой он мог бы скрыться, и дракон вился вокруг, приближаясь к нему по спирали, загоняя добычу.

Он ударил веером — плеснули остатки чернильного ничего, погас всего один огонек, можно отступить всего на один шаг.

И тут паника накрыла его наконец. Он дернулся, избегая ожогов от вспышек, рванулся дальше, прочь, должно быть, ударил чистой волной духовной силы, сколь мало ни оставалось ее в запасе, сколь много ни было потрачено за время погони без отдыха и медитации — из темноты словно вырвался кусок, и он выпал на белую изнанку.

Если бы он мог здесь дышать, он задыхался бы на бегу, а так — частил пульс золотого ядра, и летели шлейфом за ним образы из воспоминаний, все, что он долго сдерживал в себе, чего не хотел видеть больше никогда. Потому что то, что он хотел увидеть хотя бы еще раз, было так близко к сердцевине, как возможно. Это он упустит в последнюю очередь, если упустит вообще.

Огни не последовали за ним на изнанку темноты. А вот дракон — да. Его, кажется, привлекали тени образов, тени воспоминаний — он вился вокруг них кольцами, тыкался носом, как бродячая собака, будто пытался выяснить — съедобно? Несъедобно?

Беглец не мог ждать, что там решит преследователь, боялся потерять свое небольшое преимущество. Совсем небольшое, потому что спрятаться больше негде, он тут как пятно туши на чистом листе бумаги…

Не рассуждая, не останавливаясь, он взмахнул рукой, будто она у него вся в туши, будто она состоит из туши — и между ним и драконом пролегла черная полоса.

Еще одна, еще жест — еще черточка, и вот толстый старый стебель бамбука вырос между зверем и его добычей. Беглец оторвал кусок рукава — он легко отделился — смял его в ладонях, вылепил длинный тонкий предмет — кистью рисовать привычнее, быстрее и точнее. Тоже своего рода оружие.

Теперь между ним и драконом стремительно вырастала бамбуковая роща, вроде той, что окружала его дом на Тихом Пике. Такая же роща. Та же самая. Тут он всегда чувствовал себя на своем месте. Дома.

Кстати, дом.

Он рисовал быстрее, чем дракон приближался: существо было озадачено новыми препятствиями. Кажется.

И потому у беглеца хватило времени набросать вдалеке, в просвете между бамбуковыми побегами, черным на белом и стены дома, и крышу, и, главное, дверь.

А потом опрометью броситься туда — дверь открылась, как он и надеялся выше всех надежд, — и укрыться в единственном убежище, в единственном безопасном месте, которое у него когда-либо было.

______

Оставшись без добычи, он выдохнул горько и шумно. Бамбуковая роща и хижина с накрепко закрытой дверью отрезала его от живого, золотого, пульсирующего. Такого жаркого и манящего, полного жизни…

Золотое и жаркое погасло, скрывшись за чернильно-черным силуэтом двери, белые границы которой рассекали пространство на «там» и «здесь». Но дверь не могла скрыть всего.

Жар все также пульсировал внутри, точно золотое яблоко покачивалось среди непроглядной тьмы. Покачивалось на волнах силы, яблоко и было источником, к которому его так тянуло… Но осталось недоступным.

Дракон с горестным вздохом свился в огромное кольцо, с досады едва не прикусив собственный хвост. Волны неизвестного, жаркая сила были так близко — и так далеко, а жажда, неистово разгорающаяся в самой сердцевине, требовала выхода, выплеска, желала вспыхнуть ярко, на миг осветив все кругом, подпитываясь золотом этих волн.

Светлое сияние коснулось его, подманивая к себе.

Сияние того же рода. Того же жара и силы — но находящееся далеко, далеко от бамбуковой рощи. Напротив нее. По другую сторону.

Завороженный сиянием, он потянулся к нему, следуя, как за путеводной нитью, за мягким мерцанием. Вместо золота — словно бы серебро. Вместо кипящего жаром жизни яблока — тихая луна, роняющая свет на гладь безмятежного озера.

Чья-то рука с кистью, похожей на ту, что чертила бамбук и дверь.

Сияние вело туда, к тишине, покою и мягкой силе. Ппроскользнув следом за ней туда, где сияние смягчало темноту, он потянулся вперед, не замечая, как рассыпается в пепел трава там, где касался ее чернильный ус.

______

— Те сны, которых нет, гораздо опаснее настоящих.

Ло Бинхэ вздернул подбородок, закусывая губу.

— Как же так? Выходит, учитель…

— Учитель видит сны, которых нет.

— Как такое может быть?

Старый Мэнмо покачал головой.

— Ло Бинхэ, тебе известно, что есть множество миров, кроме мира людей и мира демонов?

— Да, мне доводилось слышать об этом.

— Иногда сны тех, кто находится далеко за пределами досягаемости, вливаются в пространство сновидений, подобно ручьям, что подпитывают реку. Однако вообрази себе отравленный ручей? Таковы эти сны. Находясь внутри такого кошмара, даже бессмертный заклинатель оказывается в опасности.

— Почему я не могу пойти туда вместе с ним? — спросил Ло Бинхэ. — Почему я не могу прорваться туда?

В его голосе ярость и тревога смешались поровну.

Мэнмо ответил:

— В эти сны бессилен пройти даже я.

— Но почему тогда учитель?..

Шэнь Цинцю не в первый раз видел эти сны. Ужасающие кошмары, похожие на чернильные пятна, преследовали его, растворяя реальность.

Устав от попыток сбежать от погони, Шэнь Цинцю рухнул на спину посреди нигде и стал ожидать, пока чернильная волна не накроет его с головой. Он ощущал себя рисовой бумагой, над которой нерадивый ученик впервые занес кисть, набрав слишком много туши. Неловкие, размашистые движения руки сродни непредсказуемой траектории черного ничто, стремящегося затопить все вокруг себя, подобно вышедшей из берегов ядовитой реке.

Отдышавшись, Шэнь Цинцю снова попробовал воззвать к Системе. Здесь, в мире бесформенных жутких кошмаров, он был бессилен как заклинатель, не ощущая в теле течения ци, не в состоянии сделать хоть что-нибудь. Защита и нападение равно стали недостижимыми.

Система молчала. То ли ушла на очередной апдейт, то ли в этом чернильном мире он был лишен даже такой жалкой связи с реальностью.

Шэнь Цинцю вскинул руки к вискам, с силой сжимая их, уговаривая себя проснуться.

Просыпаться пока получалось — но только после того, как здесь, в этом мире, вязкое ничто проникало в его нутро через все семь цицяо, отнимая воздух и разъедая внутренности. Умирая, он захлебывался собственной кровью, и просыпался от нее же. Ло Бинхэ неотступно находился рядом, и тревога в его глазах росла с каждым пробуждением.

— Учитель, вы спали двое суток…

— Учитель, я три дня не мог до вас дозваться…

— Учитель, я звал вас пять ночей!

Все больше времени требовалось, чтобы ускользнуть из жуткого мира чужих снов, о которых Бинхэ говорил, что не может пройти туда за учителем. Говорил — и разносил половину комнаты, вне себя от собственной беспомощности.

«Эй, Система, надеюсь, ты не собираешься отнять у него сотню-другую баллов крутости за то, что он не может поспать со мной еще и там?»

[Информация обновляется. Включена чистка реестров. Включен антивирус. Обратитесь позже. Информация обновляется...]

В общем, Система гоняла себя по кругу и не собиралась давать Шэнь Цинцю сколь-либо ясный ответ.

И Ло Бинхэ его тоже дать не мог.

Каким бы крутым главным героем он ни был, но последовать за объектом своей любви в сон и спасти неизвестно от чего он оказался неспособен, что предсказуемо приводило в его ярость.

— И Мэнмо не может! — признался он в какой-то момент. — Учитель, вам все хуже!

Хуже — не то слово, после пары таких пробуждений Шэнь Цинцю не вставал с кровати, а скатывался на пол, скрученный приступом тошноты.

Бинхэ мгновенно просыпался — чтобы по новому кругу начать беспокоиться. Лю Цингэ и Му Цинфан только качали головой, не понимая, что происходит с Шэнь Цинцю.

Все, чего он от них добился, — это пара горьких пилюль и наставление разобраться с кошмарами.

«Спасибо, заботливые мои, как я жил без ваших советов, — ворчливо думал он. — Эй, Система, ты не хочешь уже обновиться, или что ты там делаешь?»

[Работает антивирус. Пожалуйста, запросите отчет позже]

Шэнь Цинцю крепко задумался. А может ли быть так, что его выкидывает в странное сонное межмирье из-за чистки реестра? Система при каждом обновлении выдавала ошибки похуже Виндоуса, так, может быть, стоит всего лишь подождать?

“Хотя, если так пойдет дальше, то Система угробит меня раньше срока!”

Было и еще одно — то, чем Шэнь Цинцю отчего-то не желал делиться ни с кем из окружающих. Там, в чернильном сне, он отчетливо ощущал себя не собой.

Это было его тело и его лицо, но это был кто-то чужой, кто прорывался через океан тьмы в попытке спастись, в надежде достичь чего-то неведомого самому.

От мыслей об этом ужасно болела голова.

И постоянно лез в голову один из разговоров с Юэ Цинъюанем, произошедший на одном из бесчисленных заклинательских советов. Разговор короткий, впроброс, и оттого запавший в сердце острой занозой, которую никак не получалось вытянуть.

Шэнь Цинцю не помнил подробностей — помнил лишь, что сильно на кого-то разозлился, а после пыхтел, прячась за веером, злясь на весь мир и бессердечную Систему разом.

— Тебе не удается притворяться. Тогда, когда ты пытаешься, я хочу сказать, — ни с того ни с сего уронил Юэ, до того момента наблюдавший.

— О чем ты, шисюн? — удивился тогда Шэнь, выглянув из-за веера.

Тогда ему бросилось в глаза, что у Юэ отстраненный и печальный взгляд.

— Я не знаю, как и когда это случилось, — медленно роняя слова, проговорил Юэ Цинъюань, не отводя глаз. — Может быть даже не хочу знать. Но предупредить должен: выдавая себя за него, ты рискуешь все больше. Ты зашел так далеко только потому, что оставался собой.

— Я тебя не понимаю, шисюн! — натянул на лицо улыбку Шэнь Цинцю, судорожно взывая к Системе: как так вышло, что его раскрыли? Разве он недостаточно хорошо отыгрывал свою роль?

Юэ Цинъюань ответил ему совсем уже непонятным взглядом и, молча отвернувшись, ушел. Счел, видимо, свой долг исполненным! Мавр сделал свое дело, а? Что началось-то, негодовал Шэнь Цинцю.

В тот день, но несколькими часами позже, он краем глаза заметил ссадины на костяшках пальцев Юэ Цинъюаня — как будто глава ордена просто так, без всякой духовной силы, избил какую-нибудь ни в чем не виноватую стенку. Шэнь Цинцю поставил в памяти зарубку расспросить его как следует, но время шло, и вернуться к этому разговору он побоялся.

В его жизни все хорошо. Ведь хорошо же, правда?

Так легко забыть, что он с самого начала занял чужое место. В конце концов, он справился. Хорошо проделал работу. Можно наслаждаться жизнью.

А теперь вот всплыло — навязчиво, настойчиво, билось куда-то в левый висок, вместе с мыслью, что там, в липком смертельном бесформии продирается через черноту человек с лицом и телом Шэнь Цинцю, с его страхом, отчаянием, безнадежным упрямством.

Оригинальный Шэнь Цинцю!

_____

В мареве черной кляксы ничего нельзя было разглядеть. Шэнь Цинцю моргнул, надеясь, что наваждение рассеется. Мир, липкий на вдох и на ощупь, окружал со всех сторон. Попытка вздохнуть кончилась тем, что чернильная масса заполнила горло. Шэнь Цинцю прижал руку ко рту, стараясь не выкашлять легкие вместе с темнотой.

Осязаемая, она оказалась почти живая. Почти — потому что у живого существа хоть какой-то ток ци да можно ощутить, здесь же все вокруг не было даже мертво. Ничего… не было.

Отчего-то зная, что надо идти вперед, Шэнь Цинцю пошел сквозь тьму, раздирая ее на липкие нити перед собой, пробираясь, как через бурелом коряг и ветвей. Если бы ему пришлось идти через черный лес, где не видно было не зги, не было бы так тяжело, потому что лес в какой-то степени тоже живой и хотя бы существует, а это вокруг — небытие.

Знание об этом успокаивало, и это спокойствие пугало до паники. Шэнь Цинцю ощутил холодную волну тошноты и попытался закричать, чтобы собственный голос прогнал сворачивающий кишки в узел страх, но из горла не вырвалось ни звука. Звука тоже не было.
Небытие, тесное и душное, обволакивало, и Шэнь Цинцю чувствовал себя кистью, которую волокут по бумаге, и его плоть и кровь превращается в длинный след.

И он вспомнил, что видел уже подобные сны, не раз и не два за последние дни, только тогда, когда чьи-то руки, сияющие и невесомые, подхватили его и потащили, поднимая со дна черноты, к сияющему, как звездный полог, настоящему, тому, где можно сделать вдох, заливаясь слезами, и радоваться тому, что вообще живешь, существуешь, хоть где-нибудь…

Последнее, что он помнил — собственные глаза, невероятно усталые, с черными полукружьями глубоко залегших теней, смотрящие сквозь него с невысказанной мольбой.

— Шиди!

— Учитель!

Шэнь Цинцю приоткрыл один глаз и подумал, что все это уже было: его трясло после лихорадки, он просыпался, заливаясь потом и слезами, а Юэ Цинъюань смотрел на него с заботливой тревогой…

— Ты очнулся! — воскликнул он. — Наконец-то… Мы не знали, что и думать.

Шэнь Цинцю опустил глаза и обнаружил, что обе руки главы Юэ сжимают его собственные ладони. Юэ Цинъюань был бледен — не привычной благородной бледностью нефрита, нет: он выглядел изможденным, как человек, который потратил очень много ци и израсходовал запас сил.

— Брат Юэ, — медленно проговорил Шэнь Цинцю. — Что?..

Едва заговорив, он вырвал ладонь и прижал ко рту. Кровь потекла меж пальцев — пока его сотрясал приступ жестокого кашля, Юэ Цинъюань поддерживал его за плечи.

— Ло Бинхэ! Принеси учителю Шэню воды! — донеслось до Шэня как через несколько слоев ваты.

Не прошло и нескольких секунд, как глиняная плошка с водой оказалась под носом. Шэнь Цинцю залпом осушил ее и вернул Бинхэ, едва успев мазнуть по взволнованному лицу успокаивающим взглядом. Голова кружилась, казалось, еще немного, и потолок бамбуковой хижины рухнет на пол, оставив всю мебель болтаться в небе.

— Ло Бинхэ, — последовал новый короткий приказ от Юэ Цинъюаня. — Сделай учителю Шэню жидкой рисовой каши, как ты умеешь. Лихорадка, вызванная кошмаром, отняла у него много сил. Ему надо поесть.

Бинхэ, кажется, что-то ответил, что-то спросил… Но Шэнь Цинцю, согнувшийся в новом приступе кровавого кашля, не расслышал. Только услышал, как захлопнулась за Бинхэ дверь.

Юэ Цинъюань уложил его на спину, провел костяшками пальцев по щеке — руки у него были на ощупь ледяные. Шэнь со стоном поймал его ладонь и прижал к собственному лбу — еще немного, и он бы взорвался, капельку охладить не помешает.

— Твои ночные кошмары, — тихо сказал Юэ Цинъюань, наклоняясь ближе. — Никто не смог проникнуть в них, даже старый Мэнмо. Ло Бинхэ сбился с ног, пытаясь тебя разыскать. Я сам с трудом нащупал твою ци, отправившись за тобой. Где ты был, Цинцю?

Шэнь Цинцю с явным трудом сфокусировал взгляд на его лице и ответил:

— Нигде. Я был нигде. Там, где нет ничего. Я… Даже не уверен, что был в этом мире или в каком-то ином из известных нам…

За столь непростительное в его положении многословие последовала молниеносная расплата. Юэ Цинъюань поймал его в объятия, забившегося в новом приступе, удерживая прижатым к кровати.

— Ничего пыталось меня сожрать, — сообщил Шэнь Цинцю, облизывая губы.

Юэ Цинъюань отвел с его лба прядь волос и внезапно застыл, глядя прямо в глаза — но глядя так, словно видел там что-то иное и далекое.

— Сяо Цзю... — еле слышно позвал он.

Шэнь почувствовал, как его взгляд изнутри заволокло облачно-зеленоватой чернотой. Стремясь вырваться из хватки нового кошмара, он рванулся вперед, едва не сталкиваясь с главой Юэ лбами — и ощутил его губы на своих губах.

В коротком и неловком поцелуе было столько жара, что Шэню показалось, что в груди полыхнула связка хорошо просушенного хвороста. В следующий миг Юэ Цинъюань оказался на другом краю кровати, не глядя на него, безжалостно сминая в кулаке белоснежный рукав платья.

От неловкой тишины и неуместного вопроса, готового самовольно сорваться с губ, Шэнь Цинцю спасло явление Бинхэ с миской каши.

Он отвлекся на еду — только почуяв запах под самым своим носом, он понял, как был голоден до сих пор.

Юэ Цинъюань, убедившись, что Бинхэ рядом и не оставит учителя без присмотра, выскользнул за дверь.

______

За окном бамбуковой хижины посверкивали белые вспышки — опасные на открытом пространстве, теперь, среди черно-белой бамбуковой рощи, они едва замечались глазом, ничуть не повреждая ни бамбук, ни дом, ни надежно укрытого в доме обитателя. При прямом соприкосновении они, наверное, все еще серьезная угроза, но нет нужды выходить. В доме тоже есть чем заняться.

Он дополнял свое окружение новыми и новыми предметами. Можно было нарисовать что угодно — любой дворец, любые предметы роскоши. А рука двигалась сама, восстанавливая обстановку: стол, книжные полки, ширма, кровать, занавеси, мешочки благовоний. Цинь, зеркало, подставка для веера, книги… С книгами было сложнее — нарисованные свитки послушно разворачивались, но были чисты, не содержали никаких знаков. Что же, придется восстановить по памяти.

Зеркало сперва тоже не отражало ничего — неужели ему придется еще и всякий раз дорисовывать отражение в зеркале? А как сейчас выглядит он сам? Не то чтобы ему хотелось непременно видеть свое лицо. Но на что еще нужны зеркала.

Он смотрел на гладкую бесцветную поверхность — то ли слепое зеркало, то ли просто оправа без наполнения — и уже поднял было кисть, внести изменение, как уловил движение в глубине белизны.

Сперва просто оттенок цвета, легкий и быстрый, как скольжение перышка в потоке ветра, почти ослепил его, привыкшего к черноте и белизне. Он замер, не в силах отвести взгляд, а в зеркале перед ним проступали новые и новые оттенки, черты, движения: зелень, яростная, свежая зелень, синева, золото солнечного света, невозможная яркость и чистота.

Зачем нужны зеркала?
Чтобы видеть то, что в них отражается. Если это обычные зеркала.
Ничего обычного вокруг него не было.
Все равно не свое лицо хотелось ему сейчас увидеть.
И зеркало показало ему.

Он смотрел и смотрел, поражаясь яркости и четкости того, что видел. Юэ Цинъюань был где-то на Тихом Пике, где-то в бамбуковой роще. Что ему там делать? Ах, почему нет. Столько времени прошло, пока тут царили темнота, и дракон, и прочее, — наверняка у живых тоже были какие-то дела. Кто-то теперь управляется с делами Тихого Пика? Может быть, Юэ Цинъюань приходил его навестить. Почему только он выглядит таким… измученным?

Тот, кого он так хотел увидеть, там, по ту сторону зеркала, бессильно прислонился к бамбуковому стволу, склонил голову, скрывая лицо.

«Не надо. Выпрямись, пожалуйста».

При жизни он или подошел бы и обратился с какими-то резкими словами, или, может быть, сделал вид, что ничего не видел, давая главе ордена возможность восстановить невозмутимый внешний вид, — неважно, чего ему хотелось бы на самом деле. Но то при жизни, а теперь…

Он потянулся к неживой поверхности нарисованного зеркала, чудом, неизвестным волшебством отражавшего настоящую жизнь. Ну теперь-то, когда он умер, теперь-то, наверное, уже можно.

Он побоялся дотронуться до зеркала рукой, вместо этого прикоснулся кистью, провел легонько по отражению — там, где волосы, собранные в прическу, открывали ухо и часть шеи. Погладил, потом не удержался и пощекотал кончиком кисти. И еще раз погладил, как иногда хотел сделать при жизни, но так и не сделал ни разу с тех пор, как они оба были детьми.

Человек там, в отражении жизни, вздрогнул, выпрямился и начал поворачиваться. Зеркало качнулось — кисточка дернулась слишком резко. Как будто это правда происходит. Как будто он нечаянно выдал себя. Как будто…

Шэнь Цзю отпрянул, резко развернул зеркало. Закрыл лицо руками.

Его ведь нельзя увидеть оттуда, верно? Совсем нельзя. Его же больше нет.

И все-таки, неужто Юэ Циньюань сейчас ведает и делами Тихого Пика?

_____

Просто отлично. Об этом договора не было!

Шэнь Цинцю раскрыл веер и, раздраженно поморщившись, смахнул с себя пыль, казалось, прилипшую к лицу. Пыль, пепел, песок, зола, неимоверная жара, охватившая Тихий Пик — или это кровь вскипает? Вот почему в этом мире до сих пор не изобрели простых ртутных градусников? Наверняка там уже под сорок!

Несмотря на жару, Шэнь Цинцю предпочел выйти прогуляться — подальше от заботливых доброхотов Бинхэ и Лю Цингэ. Поднимают панику на ровном месте. Не видят, что ли, что учитель совершенно здоров, просто плохо спит?

Эй, Система, что насчет феназепама этому персонажу?»

Система промолчала. Вот засранка, когда надо, ничего не даст.

Шэнь Цинцю сел на камень и, положив веер на колени, принял позу для медитации. Стоило немного прийти в себя, охладить рассудок, подумать хотя бы — что такое происходит, что мешает ему нормально ощущать себя в пространстве снов? Вот, вот в чем было дело! Он не ощущал там себя.

Словно наблюдал чужими глазами за происходящим, бесформенным и жадным, чьи метаморфозы заключались исключительно в превращении ничего в ничто. Становиться ничем большого желания не было.

Еще больше тревожил Ло Бинхэ — чтобы его ученик да не смог пройти в сон за учителем? Не самые радужные перспективы. Будь Бинхэ там, можно было бы не волноваться. Куда не может пройти главный герой? В прошлое — собственное или нет? Значит, то, что он видит, это прошлое.

Нахрена только Система подсылает ему кошмары оригинального Шэня?

[Работает антивирус. Работает антивирус. Работает...]

«Хоть что-то еще здесь работает…», — успел подумать Шэнь Цинцю перед тем, как рухнуть без чувств со скалы.

Очнулся он головой на коленях у Лю Цингэ, видя перед собой перепуганное лицо Ло Бинхэ. Перед глазами все еще извивался черными кольцами дракон из кошмаров. Какой еще, нахрен, дракон? Система, ты издеваешься?

— Учитель! — Бинхэ взял его за руку, переплетая пальцы. — Учитель, этот ученик тревожится за тебя.

— Брат Цинцю, то, что происходит… не идет на пользу твоему здоровью. Как бы ни был крепок твой дух, как бы ни казалось выносливым тело, но ты…

Вторая его рука оказалась в пальцах Лю Цингэ. Шэнь Цинцю почувствовал, что щеки потеплели, и вовсе не от температуры — просто поза была двусмысленная. И вот находится же время думать о непристойном, когда на кону спокойный здоровый сон!

— Гадость какая-то снится, — пожаловался Шэнь Цинцю, со странным удовольствием наблюдая, как Бинхэ и шиди Лю вскинулись одновременно. — Мне бы травок каких…

— Тебе бы лекаря какого, да только шиди Му ничего тебе не может предложить, — вздохнул Лю Цингэ. — Все перепробовали уже.

— Тогда я просто так подремлю, ладно? — спросил Шэнь Цинцю, и, не дожидаясь ответа, прикрыл глаза.

Что-то теплое и тяжелое легко на грудь. Шэнь приоткрыл глаз, увидел, как Бинхэ устраивается рядом с ним, и снова сощурился. Горячее вечернее солнце заливало долину. Было хорошо. Тени отступали. Наверное, с такой охраной удастся поспать без сновидений хотя бы полчасика…

Шэнь Цинцю вздохнул, проваливаясь в сон, и едва не оглох от взревевшей внутри головы адской сирены.

«Что за… бля!»

[Внимание! Обнаружен вирус! Внимание! Обнаружен вирус! Требуется немедленный перезапуск Системы!]

«Стой! Подожди! Не выключайся, у меня запрос! Стой! Бля!...» — мысленно заорал Шэнь Цинцю.

Сирена верещала, оглушая, а потом выключилась — резко, жутко, с какой-то черной вспышкой, и Шэнь Цинцю выключился следом за ней, с головой проваливаясь в черноту кошмара.

_____

Здесь не восходило солнце и не наступала ночь, не шел дождь и не прихватывало инеем черно-белую траву. Во всяком случае, пока он не дал себе труда все это нарисовать. Зато можно было любоваться грозами, находясь в безопасности бамбуковой хижины. Молнии плясали между побегами бамбука, словно старались сжечь рощу, но ничего у них не получалось, они только сверкали бесполезно. Зато ярко. Когда гроза утихнет, нужно будет дорисовать пруд — дополнить кувшинками, осокой, все как было там, раньше. Сверкание молний будет отражаться в воде — блеск в небе, блеск в глубине.

Нечто брело среди молний, неровно, словно спотыкаясь и шарахаясь от вспышек. Дракон? Дракон двигался ровно, уверенно, вспышки его не пугали. Это же нечто было словно слепое пятно, глаз отказывался видеть, чувства отказывались воспринимать.

Кто бы им еще позволил отказываться.

Шэнь Цзю прищурился, глядя в окно — он привык быть один, дракон и то не появлялся последнее время. Что еще могло попасть сюда, на разрисованную изнанку темноты?

Человек, невозможно яркий среди черноты и белизны, в одеждах Тихого Пика, с веером в руках, с мечом Сюя на поясе.

Погодите-ка.

Шэнь Цзю выскочил за дверь, привычно уклоняясь от молний, навстречу пришельцу. Меч Сюя. Кто еще мог бы им владеть, если не он сам?

Они столкнулись лицом к лицу — точные подобия друг друга, если бы один не был ярким, цветным, а другой черно-белым. У каждого в руках веер. Только меч один на двоих.

И второй хозяин Тихого Пика, яркий, выглядел смертно перепуганным.

Молния сверкнула совсем близко, второй дернулся, споткнулся, упал бы, если бы первый, черно-белый, не схватил его за руку и не дернул в свою сторону. При здешних грозах нельзя стоять столбом. Нужно бежать, уклоняться, в крайнем случае защищаться веером. И совершенно некогда ничего спрашивать.

«Ты — это я?»

Не может быть.

Теперь, вблизи, он видел разницу — не во внешности. В чем-то еще.

«Кто ты?»

Он увернулся от очередного сверкающего клинка грозы, увлекая за собой яркого двойника — тот ощущался мертвым грузом, слишком растерянный и испуганный, чтобы беречь себя.
Как он сюда попал вообще?

Сейчас это неважно. Потому что яркий, наверное, живой. И он вспомнил, что он живой и ему нужно дышать, и попытался сделать вдох. Да уж, и правда. Мертвому здесь быть нетрудно, а вот иным — не место.

Шэнь Цзю схватил двойника за плечи — теплые, согретые током крови; изо всех сил толкнул от себя, прочь, выкидывая из своего мира наружу — туда, где ходят живые, дышат, видят небо.

Где живые — живут.

Где более не место ему самому.

______

Юэ Цинъюань открыл глаза.

В спальне было тихо. Оглушительно стрекотали цикады в бамбуковой роще— но далеко, за настежь распахнутым окном. Тишина и темень — такая плотная, что не разглядеть и собственной руки — окутывали гостевые покои Тихого Пика. Спокойствие… Вокруг царило мягкое спокойствие не по-весеннему жаркой ночи.

Тишина…

Но что-то разбудило его. Что-то извне.

Юэ Цинъюань прислушался, но его чуткий слух не разобрал ни шороха, ни скрипа. Только рыдания цикад в высокой траве.

Глубоко вздохнув, он закрыл глаза и попытался снова заснуть.

Едва ощутимое прикосновение к груди — над ключицами, в вырезе ночного одеяния — он поймал на грани яви и сна. Задержал дыхание, прислушиваясь — но в спальне было пусто. Ни чужой ци, ни иных следов присутствия Юэ Цинъюань не заметил, а прикосновение на коже осталось. Словно кто-то вел, мягко касаясь, кончиком пальца или кончиком кисти, невесомо, осторожно, очерчивая линию ключиц, проваливаясь в ямку над ними, ложась вертикальной чертой в ложбинку на шее… Юэ Цинъюань закрыл глаза и запрокинул голову, невольным жестом накрывая шею рукой.

Невидимая кисточка вырвалась из-под ладони, как мотылек, и тут же опустилась выше, оставив эфемерный след на скуле.

Сердце захлестнула волна узнавания; чувство, которое он гнал прочь весь день и вечер. Запрещал думать об этом — с того момента, как шиди Шэнь проснулся с жадным вздохом, с того момента, как на изнанке его глаз на миг стало видно… другого.

Юэ Цинъюань понял давно… Давно. Сам точно не мог бы сказать когда, но в трещинах безупречного фасада учителя Шэнь Цинцю проступала другая личность, другой образ. Не младший брат Цзю. Кто-то незнакомый и чужой.

Кто-то, кого уважали и любили все вокруг, и даже если ненавидели — все равно уважали. За способность к самопожертвованию, за высокий ум и неожиданные решения, за силу и доброе сердце. И Юэ Цинъюань не чувствовал к нему враждебности. Не отталкивал, наоборот — помогал чем мог.

Но не мог не возвращаться снова и снова к колючей едкой мысли, что это не младший брат Цзю.

Он пробовал говорить об этом, но шиди Шэнь с привычной грацией увильнул от разговора. Но сегодня, когда он смотрел в глубокие зеленые глаза, он узнавал…

«Сяо Цзю...»

Прикосновение к виску, к прядке волос над ухом — как в далеком детстве. Почти позабытые воспоминания: липкое жаркое солнце, согнутые спины, и незаметное касание — тонкой палочкой. «Ци-гэ, Ци-гэ!»

Когда нельзя поднимать головы — иначе не вызовешь должной жалости в прохожих; когда нельзя пробежаться по улице, нельзя обнять друг друга, но легкое прикосновение дразнилось, обещало волю — когда-нибудь, где-нибудь, когда наступит вечер и новая счастливая жизнь подальше от чужих глаз и хозяйских плетей.

«Ци-гэ!..»

Прикосновение, невесомое, точно кончики пальцев погладили по щеке…

«Сяо Цзю...»

Юэ Цинъюань прикрыл ладонью рот и с силой прикусил кожу — так, что проступила кровь.

______

— Ему определенно становится лучше, — сказал Лю Цингэ, возвращая чашку на стол.

Юэ Цинъюань кивнул.

— Несмотря на то, что он все еще видит эти сны, ему стало легче. Меридианы восстанавливаются… И все-таки я тревожусь.

— Как и я. Как и все мы. Но брат Му советует ему покой… Последуем и мы его совету.

Юэ Цинъюаню захотелось удержать Лю Цингэ, хотя бы недолго еще поговорить, но он остановил себя. У мастера Лю много собственных дел.

— Я пойду сменю Ло Бинхэ у постели Шэнь Цинцю, — словно оправдываясь за что-то, сказал Лю Цингэ. — Иначе этот преданный ученик вконец выбьется из сил. Даже демонам надо иногда спать. Посижу, подежурю. Может быть, подремлю — если ему не приснится что-нибудь еще.

Юэ Цинъюань кивнул, отпуская его.

Ему по душе было одиночество — он привык к нему за много лет, но сейчас оно тяготило. Он вздохнул и налил в чашку свежий чай — на этот раз белый. В тот момент, когда он поднес чашку к губам, на миг замерев, вдыхая аромат, что-то коснулось его ладони.

Фарфоровая чашка упала и покатилась по деревянному полу, не разбившись разве что чудом. Юэ Цинъюань растерянно перевел взгляд на свою ладонь и сжал пальцы в кулак. Прикосновение, мягкое, точно широкой кистью смазанное по ладони, заставило растеряться. Точно то, что он ощутил недавно, стоя под деревом, — едва ощутимое, легкое, но совершенно явное прикосновение, которое не могло быть игрой воображения.

В этот миг он пожалел, что отпустил Лю Цингэ. Но он был прав — даже демонам надо спать.

Иногда надо…

Юэ медленно разжал одеревеневшие пальцы. Его самого, того и гляди, заберет бессонница: помимо черных снов-наваждений, истязаюших шиди Шэня, на Тихий Пик пришла жара. Такая, что ночью не по себе было от застоявшегося воздуха, от тишины, от того, что все повторялось по кругу: кошмары Шэнь Цинцю, о которых он не мог даже рассказать, теряясь в образах сонных видений, растворяющихся на рассвете; страхи Ло Бинхэ перед тем, что не подвластно его демонической натуре; легкие прикосновения ниоткуда, всякий раз оставляющие дрожь вдоль позвоночника и высасывающую пустоту в душе.

Юэ Цинъюань наклонился, поднимая чашку, и вернул ее на чайный стол. Легкий невидимый ворс несуществующей кисти прошелся по кончикам пальцев и пропал.

— Сяо Цзю…

Юэ Цинъюань, понимая, как странно, должно быть, выглядит со стороны — если бы кто-то смотрел! — достал вторую чашку и поставил напротив своей; налил чай; взял чашку, поднес к губам и замер, вдыхая аромат, молча глядя перед собой на неподвижную зелень бамбуковой рощи.

______

Дракону хотелось большего. Того золота, что жаром расплывалось вокруг, пульсируя в темноте, не хватало. До него не получалось дотянуться. Никак не получалось, как бы не старался, ни вился кольцами вокруг вычерченной в непроницаемом мареве бамбуковой хижины.

Серебро… Тоже было далеко. Уязвимо, но далеко, дотянуться до волн ласкового света, окунуться в отражение луны над бледными волнами было сладко и желанно, но, сколько бы он ни тянулся через сияющую щель, луна и волны оказывались еще дальше… Дальше…

Вначале он потянулся к бамбуку — он рос повсюду, такой же, как вокруг хижины, что не давала достигнуть золотого жаркого света. Такой же бамбук, только наполненный цветом и силой. Он скользнул к нему длинным усом, обвил, ласково потянув на себя — но только пепел осыпался на землю.

Он поспешил дальше. Возможно, стоило найти что-то крепче бамбука. Что-то, обладающее таким же сиянием, как манящее серебро, как жалящее золото. Но раскрытая книга, забытая кем-то на раскаленном дневной жарой камне, так же рассыпалась от прикосновения. Как и шелковые ленты с чьих-то рукавов…

Было горько.

Так горько…

Пока однажды мягкий свет не подманил его ближе. Такой же… Такой же свет, идущий изнутри, обволакивающий и созидающий, живой и живительный, отражался в синих глазах, а лицо совсем юное, одежды — такие простые… Так просто и красиво.

Восхищенный, полный глубокой жажды и предвкушения того, что она будет утолена, он скользнул сразу несколькими усами к мягкому и манящему… И исторг стон отчаяния и ужаса, когда лишь пепел осыпался на траву, опустошая объятия.

______

[Тревога! Вирус активизировался! Системы защиты активированы! Тревога!]

Шэнь Цинцю зажал ладонями уши и едва не взвыл. Дрянная Система, сколько можно просить убавить звук!

Юэ Цинъюань вмиг оказался рядом. Шэнь Цинцю, дождавшись, пока сирена Системы угомонится, принял его протянутую руку и позволил усадить себя на деревянные доски веранды.

Пока глава Юэ внимательно слушал ток крови, восстанавливая меридианы, Шэнь Цинцю позволил себе поразмышлять. Вот так — именно так — Система не вела себя еще никогда. Про вирусную угрозу предупреждала, но чтобы едва не выключить его самого…

Вирус активизировался.
Гребаная Система, а без загадок нельзя? Что за вирус?
Что за хрень вообще?

Шэнь Цинцю еще помнил те времена, когда не мог нормально спать, потому что в его сны приходил Ло Бинхэ и отвлекал от такого приятного процесса. Кто бы сказал тогда Шэню, что тот будет ждать, что Ло Бинхэ прорвется в его сон!

А ни фига.

Только невнятные кошмары, в которых черно-белый Шэнь Цинцю с перекошенным лицом выкидывал его обратно в черное марево, только и готовое что раскрыть метафизическую пасть на одного бедного несчастного учителя!

А теперь этот учитель вынужден маяться головными болями, недосыпом, отсутствием личной жизни и невнятными голосами в голове, потому что Система, мать твою, сложно говорить четко и по существу?

— Что-то произошло, — выдавил Шэнь Цинцю вслух и поразился тому, насколько слабо прозвучал его голос.

— Что именно? — голос Юэ Цинъюаня был, как всегда, глубок и спокоен.

Рядом с ним Шэнь Цинцю успокаивался сам. Юэ Цинъюань все еще держал его руку в своих, и Шэнь Цинцю не стал высвобождать ее, а подался вперед, утыкаясь лбом в плечо. Юэ коротко вздохнул и, помедлив, накрыл его плечи свободной ладонью.

— Я не знаю, — глухо пробормотал Шэнь Цинцю. — Но какая-то дрянь определенно вот-вот случится, шисюн. Просто будем готовы…

Плечи Юэ Цинъюаня напряглись — так, словно он готовился что-то ответить, но от возможного разговора их отвлек истошный крик Нин Инъин:

— Учитель! Учитель! На помощь, учитель!

— Учитель Шэнь все еще нездоров, — с вежливой твердостью ответил Юэ Цинъюань, поднимаясь навстречу Нин Инъин. — Что случилось?

Шэнь Цинцю поднялся следом за главой Юэ, вцепившись в веер как утопающий в хлипкое бревнышко. Система молчала, а плохие предчувствия вили в груди гнездо.

Нин Инъин подняла заплаканное лицо и протянула сложенные горстью ладони.

— Что это? — Шэнь Цинцю вопросительно уставился на горсть… песка? Пепла от благовоний? Что это вообще за хрень?

— Учитель, это Сю Сюнтай… — прошептала Нин Инъин и снова зашлась в рыданиях.

Шэнь Цинцю почувствовал, что ему снова становится дурно. Сю Сюнтай был одним из учеников, лишь недавно поступивших в обучение на Тихий Пик. Но он был недурен собой, светел сердцем и отлично осваивался с шестью искусствами…

Почему пепел?

Доходило медленно.

Глава Юэ справился быстрее. Подобрав нужные слова, допросил Нин Инъин как полагалось, и ученица смогла рассказать, как было дело.

Из бурного потока ее слов Шэнь Цинцю понял только, что, во-первых, никакие демоны ни на кого не нападали. Во-вторых, это произошло на склоне недалеко от его любимой бамбуковой рощи. В-третьих — и самых важных! — ничего вообще не произошло.

Просто Сю Сюнтай стоял вместе с Нин Инъин и другими учениками, смеялся и что-то рассказывал, а потом на солнце набежала тень и он рассыпался в прах.

На солнце набежала тень.

Шэнь Цинцю зажал ладонью рот и бросился в дом. Его неудержимо рвало.

И, конечно, именно в тот момент, когда его выворачивало над деревянной бадьей, Система соизволила появиться с уведомлениями:

[Обнаружен вирус. Работа циклических систем мироздания нарушена. Выявлен сбой в корневом каталоге. Перезагрузить?]

«Что, нахрен, перезагрузить?!»

[Перезагрузить. Последует возвращение к предыдущей точке сохранения.]

«Это к какой?! — молча взвыл Шэнь Цинцю. — Где я корешок?! Или…»

Или.

Перед внутренним взором встало черно-белое, точно бумажное, искаженное яростью и каким-то несчитываемым чувством лицо оригинального мастера Шэня.

Шэнь Цинцю растерянно огляделся по сторонам. Посмотрел на свою хижину. Свою постель. Свой меч Сюя. На верхнее платье своего ученика Ло Бинхэ, забытое на незастеленном ложе.

«Нет…»

[Перезагрузить через...]

«НЕТ! Стой! Не смей! Да чтоб тебя! Стой!...»

[8… 7… 6...]

«Где же у тебя кнопка “Отмена”?!»

______

— Смерть Сю Сюнтая — это очень странное происшествие, — заявил Лю Цингэ, и Шэнь Цинцю ответил ему скептическим взглядом поверх веера.

Давай, брат Лю, открывай нам Америку вместе с границами Японии, и что-нибудь еще открывай, чего мы раньше не знали.

— Конечно, странное, — протянул он в ответ. — Но Нин Инъин, будучи свидетельницей, заявила, что была какая-то тень. Откуда могут появляться тени, которых ничего не отбрасывает?

— Это не демоны! — решительно сказал Ло Бинхэ. — Никто из Царства Демонов не осмелился бы напасть на учителя!

— Справедливости ради, напали они не на этого учителя, — вздохнул Шэнь Цинцю. — Но на его ученика.

— Не демоны! — разгорячился Бинхэ. — Я бы знал!

— Шиди Шэнь, — уронил глава Юэ. — Мы с братом Лю осмотрим Тихий Пик. Демоны это или что-то иное, оно не могло не оставить следов. Прошу тебя, отдыхай. Ты слишком сильно был взволнован печальными известиями, а твоя ци и без того слаба сейчас. Ло Бинхэ, оставайся вместе с учителем Шэнем. Проследи, чтобы он поужинал и лег спать, но если ему будут вновь сниться те сны — разбуди сразу.

Ло Бинхэ вскочил и с поклоном заверил, что учитель будет под самым надежным присмотром. Шэнь Цинцю страдальчески вздохнул и откинулся на подушки.

Юэ Цинъюань поднялся с кровати, на короткий миг прощально сжав его руку, и вместе с Лю Цингэ покинул хижину. Шэнь Цинцю прикрыл глаза и попробовал задремать.

______

На этот раз в черно-белой бамбуковой роще не было грозы. Тропинок, правда, тоже не было. Был берег пруда, можно пройти по кромке воды. Подол постоянно цеплялся за какие-то травинки или что там торчало — странно, тут же все нарисовано, как оно может быть таким… осязаемым?

«Система, где я?»

Вместо привычного ответа — бла-бла-бла что-нибудь про локацию — рядом полыхнуло белым, словно рванула шаровая молния. Маленькая такая. Он шарахнулся, поскользнулся и упал в нарисованную воду, да так там и остался, тупо глядя, как его зеленые и белые одежды, а заодно и веер, пропитывает черная жидкость. Будто упал в тушь и в ней теперь растворяется… а-а-а, нет, не надо!

Как он выскочил на берег, он сам толком не понял, и почему выскочил сразу на тропу, не было там никакой тропы — не понял тоже, но сидеть в воде или там туши было как-то очень уж страшно.

Главное, не вспоминать, что тут еще и не дышишь.

Конечно, едва Шэнь Цинцю подумал об этом, тут же начал задыхаться. Сколько времени надо, чтобы задохнуться насмерть? Две минуты, что ли? Паника заставляла дергаться всем телом, чтобы загнять в легкие воздух там, где никакого воздуха нет и вообще все какое-то ненастоящее. Сейчас он еще и выпадет отсюда туда, где совсем чернота, и хорошо, если Ло Бинхэ успеет его разбудить.

«Не дергайся».

И после этих слов его горло сжала чья-то рука.

Слов, конечно, никаких не прозвучало. Ощущение было — как будто кто-то написал их сразу у него в голове. Изящным почерком. Которым он и сам писал, там, наяву.

Почему-то после этого всего действительно получилось перестать дергаться — словно опора появилась.

«Вот, так и стой. Я быстро».

На краю рощи, там, где не было ничего, только белизна неокрашенного слоя, как в фотошопе, начала появляться дверь. То есть ворота. То есть изображение входных ворот, через которые приходили на Тихий Пик посетители.

«Теперь иди к себе. И что ты все время сюда приходишь, живым здесь не место». Каким-то чудом написанные слова обладали интонацией. Едкой и язвительной.

Рука на горле разжалась, и Шэнь Цинцю получил увесистый шлепок по заднице, придавший ему движение в направлении ворот. Он возмущенно развернулся, снова забыв, что ему надо бы тут задыхаться. И встретился взглядом с самим собой, только рисованным и — как все остальное здесь — черно-белым.

Только ни в каком отражении он такого взгляда не видел никогда. Не спокойный даже — остановившийся.

«Иди, живи. Заместитель, надо же. Скажи… нет. Не стоит». Черно-белый поднял свой веер, прикрывая губы, словно удерживая просьбу, которую не надо высказывать, и Шэнь Цинцю осознал, что тем же жестом поднял свой веер, как щит. Потом черно-белый взмахнул веером, поднимая ветер — боевой прием, здесь? — и этим ветром Шэнь Цинцю вынесло за ворота прежде, чем он еще раз вспомнил, что собирался задохнуться.

_____

Теперь он почти все время проводил у зеркала.

Время? Какое время? Здесь нет времени.

Но вместо того, чтобы заполнять книги содержимым, или закончить рисунок пруда, или добавить к роще несколько крупных бамбуковых стволов, он смотрел и смотрел, и видел в раме зеркала чужую жизнь.

Нет — просто жизнь.

Больше его удивляло то, что это было не больно. Это было никак.

Всю жизнь он чего-то боялся. Страх снова страдать от боли; от слабости и бессилия, от унижения, от голода, в конце концов — все это вело к боли. Страх признать слабость, сделаться уязвимым. Страх — раскрыть себя самого любому другому человеку. Из страха рождались злость и гнев, желание отомстить неизвестно кому и всем сразу.

Смерть — ну, или то, что он принимал за смерть — дала ему новый, странный покой, которого он не мог достичь раньше ни медитациями, ни упражнениями, ни попытками уединения на своем пике. Все просто — что бы с ним ни было, оно закончилось. Можно было бояться чего-то в этом новом, странном существововании, но, что бы ни мучило его в прошлом, теперь осталось только в его воспоминаниях.

Воспоминания можно было просматривать, разворачивая, как свитки книг, а можно было больше не трогать. Когда-нибудь, иногда думал он отстраненно, я действительно превращу их в свитки и положу на полки в доме.

А пока вместо этого он продолжал смотреть в зеркало.

В зеркале Юэ Цинъюань смотрел, щурясь, на солнце, и потом смахивал слезы из уголков глаз. В зеркале Юэ Цинъюань ложился спать так поздно, как только мог, выматывая себя каждый день, чтобы заснуть сразу же, едва закроет глаза.

Еще в зеркале можно было наблюдать за двойником.

Случилось нечто, чего он боялся столько, сколько пробыл хозяином Пика — что кто-то другой займет его место, столкнув в небытие его самого. Это должно было вызывать злобу, гнев и ненависть. Наверное. Когда-то это так бы и было. Сейчас, в тишине своего нового дома, новой, им самим созданной бамбуковой рощи, в безопасности, он мог просто наблюдать, ничего не ощущая.

Вот все и произошло, но больше оно его не пугало. У него есть его тишина, у двойника есть все остальное. Тот даже в доме не поменял почти ничего. Если не считать совсем неожиданного добавления — его двойник делил постель с другим мужчиной, да еще с каким… Самый раздражающий и ненавидимый из учеников вырос, стал… кем-то стал. Теперь он силен, вероятно. Красив — возможно. Носитель демонского наследия — надо же, какое-то из ругательств оказалось правдой. Жадный, ревнивый, назойливый — все верно. Теперь это не дело Шэнь Цзю.

И все же раз или два он коснулся кисточкой и лица двойника. Не отказал себе в удовольствии безнаказанно посмеяться — потому что над жадностью ученика-любовника стоило смеяться.

Потому что именно тогда он выяснил, что не лишен здесь речи, пусть даже письменной. Пусть даже первые, неосознанные движения кистью передали в мир живых вовсе не то, что он когда-нибудь сказал бы, будь он жив.

Зато оказалось — слова, которые он пишет на теле того, кто заменил его в мире живых, другие живые могут прочесть.

_____

Еще в зеркале Шэнь Цзю видел дракона.

Он проступал во внешнем мире не целиком — усики, когти, часть лапы, детали гривы. Непрозрачной тенью ложился он на мир, и где касался чего-то, там оно переставало быть. Рассыпалась прахом трава, распадался на частицы ствол бамбука, и человеческая плоть оказывалась не прочнее.

Тень тени. Пыль, прах.

Будь он там, ему пришлось бы защищать от этого свой Пик, а теперь он просто смотрел, в тишине и покое, обратившись в зрение, как это пытаются сделать другие. Нельзя сказать, что у них было много способов это сделать. Сперва требовалось распознать, которая из теней смертоносна. Потом — найти подходящий предмет, обернуть его своей духовной силой — и использовать как щит. Может быть, использовать знаки и талисманы, построить с их помощью стены из духовной силы. Но каждую травинку — или каждое человеческое тело — не оградить стеной. Кажется, эта борьба обречена на поражение.

Было бы неплохо выследить, откуда тень дракона проникает в мир живых, отстраненно думал он, глядя в зеркало на то, как на бывшей его постели тело, в точности как его бывшее — или и правда его бывшее, — целует и обнимает успевший вырасти бывший ученик. Объятиями и поцелуями тот, впрочем, не ограничивался.

«Делаешь ему больно», — Шэнь Цзю написал это прямо на лбу двойника. Потому что сам двойник об этом почему-то сообщал любовнику через два раза на третий. Надо сказать, в постели они вообще друг друга не щадили, но парень с демонской наследственной меткой заживлял свои синяки и царапины поразительно быстро, а вот новый хозяин Тихого Пика потом страдал гораздо дольше.

Надпись сделала свое дело: там, в постели, поза тут же переменилась. Шэнь Цзю совсем не понимал, почему после подобных сообщений плачет и переживает не тот, кому было больно, и почему тот, кто терпит, должен еще и утешать.

Теперь можно было снова перевести взгляд и найти Юэ Цинъюаня. В зеркале смешались краски и свет, смешались и снова распались на образы.

____

«Твою мать, Система, это еще что такое?!»

Надпись «Делаешь ему больно» Шэнь Цинцю пытался отмыть несколько минут, пока она не исчезла сама.

Надпись, надо заметить, не врала — Ло Бинхэ в самом деле иногда выходил за допустимые рамки, но Шэнь Цинцю считал, что способен самостоятельно разобраться со своими проблемами, и ему не надо, чтобы кто-то писал на нем гребаные субтитры!

Черные чернильные субтитры.

Твою мать.

И если бы надпись была единственной! Иероглифы появлялись время от времени. Саркастические замечания. «Кто бы говорил!». «И о чем ты думал?», «А ты догадливый».
И еще — «Уймись!»

«Охуеть теперь. Чернила будут мне командовать! Система, не хочешь дать ответ?!»

Система молчала. Теперь, когда она не взрывалась тревожными сигналами, она почти никогда не давала ответов, и причины этому Шэнь Цинцю пока не нашел.

— Учитель в порядке? Этот ученик волнуется… — Ло Бинхэ нежно провел рукой по его горячему лбу.

Шэнь Цинцю выдохнул.

Успокаиваемся.

Сначала думаем. Потом делаем.

— Принеси мне еще тот снотворный настой, Бинхэ. Кажется, с ним правда становится как-то легче.

Бинхэ послушно метнулся за деревянной плошкой невообразимой гадости — брат Му Цинфан был не из тех, кто подслащивает горькие пилюли. В прямом смысле.

«Эй, ты, — подумал он, допивая горькие капли и кривясь от отвращения. — Оригинальный Шэнь или как-тебя-там… Я тебе не бумага, понял? Значит, так, это крайний случай, крайний, понял? Для тебя это крайний случай! Отъебись! Все отъебитесь».

Шэнь Цинцю откинулся на подушки, сунул миску в руку Ло Бинхэ и устало прикрыл глаза.

______

Дракон был голоден.

Дракону хотелось большего.

Краски и свет. Свет и краски.

Дракону хотелось…

______

Воротам и дверям, как правило, свойственно открываться по обе стороны, и со стороны Шэнь Цинцю непоправимой глупостью было забыть об этом.

Крики учеников и адептов, сияющие лезвия мечей — все оглушало. И запах, отвратительный запах пепла, кого-то из адептов зацепила эта тварь. Кого — в шуме и копоти, застилающей взгляд, разобрать было сложно. Где-то за плечом взревел Лю Цингэ, готовясь броситься в бой.

Главы орденов, ученики, адепты, все, кто мог держать в руках оружие и творить заклинания, все собрались на Тихом Пике по первому зову тревоги, едва только существо сунуло свой нос в образовавшийся разрыв. И Шэнь Цинцю осознавал теперь, кого твари стоило благодарить за гостеприимно распахнутые ворота, и испытывал огромное желание сгрызть собственный веер.

Юэ Цинъюань положил руку на рукоять меча, но клинок не покинул ножны даже на палец. Тварь успела по шею проникнуть в ворота, ее длинные усы без разбору шарили по воздуху перед собой, и все, что соприкасалось с ними, осыпалось пеплом и прахом, с острым запахом туши на излете.

Трава, деревья, мечи, сами воины — тварь не делала различий.

Когтистые лапы, зацепив края разрыва, тянулись вперед — не иначе как спеша опуститься на землю, дать упор и возможность демоническому телу.

Впрочем, это не демон.

Это то самое черное ничто, что пыталось раз за разом сожрать Шэнь Цинцю в его кошмарах.

Его вновь замутило.

Юэ Цинъюань заговорил. Его глубокий и звучный голос разлетелся над полем боя:

— Не обнажайте мечей! Это существо не поразить с помощью ци. Его можно только сдержать…

А потом шагнул вперед.

Система в голове взорвалась:

[Обнаружена атака на сетевые файлы! Обнаружена атака! Внимание! Внимание! Обнаружена угроза! Обнаружена угроза! Внимание! Внимание!]

Шэнь Цинцю рухнул на колени, вцепившись пальцами в волосы. Веер упал рядом, испачкавшись пылью и пеплом. Хотелось заткнуть уши. Хотелось орать, чтобы все заткнулись. Но дебильная Система была только в его голове, и орала пронзительным визгом свиньи на убое.

«Система, бля!.. Ты кроме Касперского других антивирусов не знаешь?»

Система продолжала голосить об атаке и угрозе и совершенно не реагировала ни на что иное.

«Вот славно! — съязвил внутри себя Шэнь. — А как же техподдержка, открытая двадцать четыре на семь? Везде обман. Я напишу жалобу и вкачу тебе одну звезду, так и знай!»

Ло Бинхэ наконец пробился к Шэнь Цинцю и упал рядом, пытаясь отвести руки от лица и увидеть глаза:

— Учитель! Учитель, что с вами? Этот ученик переживает за вас…

— Этот ученик король демонов или где? — взревел, не выдержа,в Шэнь Цинцю. — Останови это!

— Учитель! — крупные слезы градом катились по красивому лицу Ло Бинхэ. — Этот ученик оказался слаб и потерпел поражение! Ци этого ученика это существо впитывает, точно губка, потому глава Юэ велел этому ученику увести учителя в безопасное место!

Шэнь Цинцю начал вяло возражать, но возражения тут же потонули в настойчивом поцелуе, а следом — «Прошу простить меня, учитель!» — Шэнь Цинцю уже болтался вниз головой, перекинутый через плечо Ло Бинхэ.

В отчаянии он оглянулся на бой.

Юэ Цинъюань стоял впереди прочих, создавая щит, который мог бы перекрыть чудовищу доступ в земной мир. Остальные заклинатели собрались за его спиной, готовые подхватить.

Шэнь Цинцю посмотрел на них и вдруг вспомнил, что там, за воротами, в черно-белом плоском мире находится другой Шэнь Цинцю. И другая бамбуковая роща. Другая хижина. Безопасность, дающаяся высокой ценой… Что-то дрогнуло в его сердце, и одновременно с этим Система заново завела визгливую волынку в голове.

«Не поможет… — понял Шэнь Цинцю. — Щит не поможет. Только оттолкнет и разозлит… Это прямая угроза…»

— Бинхэ, постой! — рявнул он и, убедившись, что Бинхэ в растерянности остановился, поднес руки рупором ко рту и проорал два слова, неизменно спасавшие в трудных ситуациях: — ЛЮ ЦИНГЭ!!!

Лю Цингэ услышал. Развернулся, уже готовясь нанести удар, и встретился взглядом с Шэнь Цинцю.

— Не щит! — прокричал Шэнь Цинцю, надеясь, что Лю Цингэ сможет хотя бы прочитать по губам. — Сфера! Сфера! Шар!

Лю Цинге, кажется, услышал — по крайней мере, кивнул, и, развернувшись, начал проталкиваться вперед, туда, где стоял Юэ Цинъюань.

Ло Бинхэ оттащил Шэнь Цинцю подальше в место, которое ему самому показалось безопасным, и аккуратно сложил на камень. Отсюда Шэнь Цинцю было хорошо видно. Щит в самом деле трансформировался — сначала в сеть золотых нитей, потом — в изогнутую наружу сферу силы ци. Заклинатели отдавали всю силу, сколько оставалось — лишь бы сдержать тварь из иного мира. Только Шан Цинхуа держался чуть в стороне. Встретившись с ним взглядом, Шэнь Цинцю одними губами спросил:

— Что это, блядь, такое?

Шан Цинхуа растерянно развел руками. Шэнь Цинцю вздохнул и потер пальцами висок. Система, надрываясь от уведомлений, сыплющихся одно за другим, никак не могла угомониться. Краем глаза Шэнь Цинцю углядел что-то черное на ладони и, отняв руку от лица, уставился на чернеющую надпись:

«Хоть один человек с головой на плечах».

Шэнь Цинцю хмыкнул, и надпись тут же сменилась другой:

«Я разберусь».

_____

И в самом деле — тварь начала уменьшаться в размерах. А черное-белое сияние в прорехе ворот стало ярче. Точно с той стороны образовалась еще одна такая же сеть.

Заклинатели, обессилев, падали один за другим.

Только Юэ Цинъюань стоял непоколебимо, ровно, протянув вперед раскрытые ладони, без раздумий отдавая все силы на поддержку сферы.

Шэнь Цинцю завороженно смотрел, как сияющая сфера, обхватив, как намордник, пасть чудовища, связав его лапы, скрутив в жгут убийственные усы, словно вталкивала тварь обратно в проход.

Неожиданно наступила тишина. Шэнь Цинцю не сразу понял, что это — в голове. Система замолчала так резко, словно отрубились все функции, и оставила Шэнь Цинцю растерянно моргать, пока чудовище схлопывалось обратно в черно-белый мир, напоследок посверкав сияющим шаром — словно с другой стороны его запаяли во вторую часть рождественского шарика со снегом внутри.

Встряхнули — и выбросили.

Щель разрыва ворот осталась, но с черным вакуумом позади. И — никаких тварей.

Юэ Цинъюань сделал шаг вперед и упал лицом вниз. Заклинатели, с трудом оправившись от потери ци, кинулись к нему:

— Глава Юэ! Глава Юэ!

Над ними громыхал командный голос Лю Цингэ:

— Отнесите главу Юэ в дом учителя Шэня! Позовите брата Му! Поторапливайтесь!

Шэнь Цинцю прикрыл глаза и вдруг явственно увидел на изнанке век оповещение от Системы:

[Все службы работают в штатном режиме. Поддержка пользователя осуществляется круглосуточно двадцать четыре часа…]

«Мать твою, а пораньше так нельзя было?..»

[Все службы работают в штатном режиме. Начат процесс синхронизации...]

«Погоди… Что?!...»

______

Когда Юэ Цинъюань открыл глаза, Шэнь Цинцю сидел возле его кровати, раскрывая и складывая веер. Движения рук были так спокойны и размеренны, что Юэ некоторое время понаблюдал за ним, прежде, чем дать понять, что проснулся.

— Шисюн! — обрадовался Шэнь Цинцю. — Надо позвать брата Му и брата Лю, они с ума сходят от волнения.

— Погоди… — тихо шепнул Юэ Цинъюань, но Шэнь Цинцю уже выскочил за дверь.

Юэ Цинъюань вздохнул и собирался снова закрыть глаза — солнце било в окна, и глаза слезились — как вдруг явственно ощутил прикосновение к щеке.

Он резко открыл глаза и никого не увидел над собой — вновь. А ощущение осталось. Словно мягкая кисть неуверенно задрожала над скулой, очертив высокий край, шутя, задела кончик носа, прошлась по щеке…

Наконец, обрисовала изгиб губ, чуть задержавшись в уголке, — и исчезла.

Юэ Цинъюань лежал, глядя в потолок, касаясь пальцами губ, и в голове у него шумела пустота.

— Брат Юэ! — Му Цинфан осторожно взял его за руку и положил пальцы на запястье. — Ты нас напугал! Проспать так долго… Все заклинатели уже восстановили потоки ци, и только ты был как будто мертвый. Мы все переполошились. Сколько же ты отдал!

— Сколько я спал? — спросил Юэ Цинъюань.

— Долго, — отрезал Лю Цингэ. — Но, раз ты очнулся, можно перестать паниковать, да, шисюн Шэнь?

Шэнь Цинцю раскрыл веер и прикрыл лицо, пробормотав в ответ что-то неопределенное.

— Тебе надо еще полежать, брат, — резюмировал Му Цинфан. — Я оставлю тебе настои, которые восстановят баланс ци. Но главное — покой.

Юэ Цинъюань собрался кивнуть и только приподнялся на локте, как невидимая кисточка ощутимо ударила по руке, словно мешая встать. А потом — уже не неуверенное прикосновение к губам, словно кисть танцевала на его лице, рисуя портрет таким странным способом.
И исчезла — снова.

— Шисюн, ты точно в порядке? — осторожно уточнил Шэнь Цинцю.

— Будем надеяться, что да, — вздохнул Му Цинфан. — С ума сойти можно от того, что здесь происходит. А твои кошмары, брат Шэнь? Больше не терзают тебя?

— Разве что иногда, — уклончиво промурлыкал Шэнь Цинцю, и поспешил выпроводить брата Му и Лю Цингэ за дверь.

____

Первое, что он подумал, глядя в зеркало, — Юэ Цинъюань невероятно прекрасен вот так, стоя в первом ряду, защищая других от превосходящих сил противника. Это его место. Так он сильнее всего. Мощь и красота против чего-то, что угрожает все уничтожить.

Дракон тоже был прекрасен. Он вытекал из ворот, как тушь из тушечницы, и там, где он касался мира живых — мир живых рассыпался прахом. Всякий раз дракон слегка отступал при прикосновении, но продолжал тянуться все дальше и дальше, будто что-то искал. Что-то прочное? Что-то, что не рассыплется в пыль?

Мастера к этому времени уже догадались ограждать живое щитами, но сама земля… А что если дракон разрушает и воздух мира живых, этого просто не видно — в какой прах может рассыпаться сам воздух? А вода? Как это выглядело прежде, когда дракон дотягивался до воды?

И что до этого всего одному мертвому Шэнь Цзю?

Но Юэ Цинъюань стоял перед воротами и не собирался отступать.

Шэнь Цзю отложил зеркало и вышел из дома — в тишину и покой своей рощи, своей личной копии Тихого Пика. Дошел до ворот, которые сделал для двойника — чтобы тот не застревал больше здесь, паникуя и шарахаясь в стороны.

Здесь безопасно. Здесь никого нет. Никого и не надо.

За воротами дракон готовился обтечь щит, который держал Юэ Цинъюань.

Никого. Не. Надо.

Лучше бы они там попробовали захватить дракона сферой, подумал Шэнь Цзю.

И одновременно с этим что-то такое проорал там и двойник. Хоть один что-то соображает, и догадайтесь-ка, кто это. Интересно, его по-прежнему посылают на сложные задания с Лю Цингэ, как в свое время посылали его самого — чтобы был один сильный, а другой умный? А вот лорд пика Аньдин вряд ли теперь их сопровождает…

Почему этот дракон так могуч? Почему сильнейшие из мастеров ордена еле могут его сдержать?

А ведь чтобы сдержать дракона, сферу придется сохранять постоянно. Талисманы, печати… вот бы сейчас сюда кого-то из дворца Хуаньхуа, они там большие специалисты кого-нибудь удерживать.

И все-таки, почему требуется столько энергии?

В отдалении, белые на белом, вспыхивали огни, нервно, лихорадочно, будто тоже боялись приближаться. Это хорошо, не хватало сейчас только снова бегать от них или пережидать грозу в укрытии — тогда придется уйти от ворот. Потому что там, по другую сторону ворот, держатся люди.

Держатся, вот только постепенно сдаются, один за другим, все. Кроме одного.

Никто. Не. Нужен.

Надо просто остаться на месте и смотреть.

Шень Цзю подошел так близко к воротам, как только мог, оказавшись прямо на границе живого и неживого — перед ним, в сфере из ци, безмолвно рвался на свободу дракон. Он вырвется, конечно же, вырвется. Свобода того стоит. И тогда все, кто сдерживал его, исчезнут. Дело не в его силе — если бы в силе, то он уже ослабел бы, после такой яростной борьбы. Дело в его природе. Ему там попросту не место.

Его место здесь. Просто все, чего он жаждет — там.

Ах нет. Не все.

Шень Цзю посмотрел за ворота еще раз. Сфера вокруг дракона дрожала, такая мощная, такая хрупкая. Уже недолго осталось, и зверь из черного ничто будет свободен. Ну да, свободен жаждать чуждой жизни и вечно все разрушать на своем пути. Что в этом плохого.

Это же не больно.

Когда дракон станет свободен, то первым, кого он сможет коснуться, будет…

Ах, кто же это еще может быть, такой храбрый, героический, самоотверженный. Кто всегда в первых рядах, на ярком свету.

Шэнь Цзю приложил ладонь туда, где при жизни у него было с таким трудом сформированное золотое ядро. В сущности, это все, что сейчас у него есть. В сущности, это все, что сейчас у него есть настоящего. Одежда, оружие, само тело — просто рисунок среди рисунков. Занятно, что именно то, что было здесь нарисовано его кистью — его волей — дракон не мог превратить в прах.

Он с силой провел пальцами по груди, прорезая свою ненастоящую плоть, выпуская вовне золотой свет, который скрывал с первых мгновений после пробуждения в темной пустоте. Дотронулся до этого золота кистью. Начал рисовать сеть.

Потому что сейчас дракона недостаточно приманить обратно. Его надо сперва оттащить оттуда.

Сфера давила снаружи, сеть тянула изнутри, и дракон поддался наконец. Помогли и удары веером, которыми его осыпал Шэнь Цзю — хлесткие, обидные, и, наверное, болезненные. Он бил его, и тянул на себя, и это продолжалось бесконечно, пока наконец при очередном рывке сеть не подалась резко и дракон не устремился обратно через ворота. Ну еще бы. Все они так поступают, всегда. И почему удар веером считается обиднее удара мечом?

Теперь, когда они оба были в одном пространстве, приходилось действовать быстро — особенно быстро приходилось отступать, потому что золотое сияние тянуло дракона за собой, как на привязи. Отступать, строить новые преграды, дорисовывать новые детали — и дразнить дракона, чтобы он продолжал преследование и не отвлекался на то, что осталось за воротами.

А вот чтобы он никогда не захотел больше вернуться за ворота… Средство для этого было всего одно. Ладно, все равно он хотел тут сделать и небо, и смену времени дня и ночи.

Он довел дракона до сердца бамбуковой рощи. За ними робко следовали белые огни — там, где дракон не мог их стереть.

Остановился в дверях своего дома — внутри безопасно, есть еще время передумать… Не давая себе передумать, Шэнь Цзю зачерпнул изнутри себя золота — мало, как его мало! — полной горстью и метнул туда, где должно было быть небо. Где он хотел нарисовать небо. Он теперь, наверное, не успеет его нарисовать.

Дракон заскользил вверх, к золотому шару, живому, горячему — шар поднимался выше, уходил дальше, ускользал и был недосягаем, но манил неотступно и будет манить вечно. Шэнь Цзю следил за тем, как дракон гонится за новым солнцем. За тем, что только что было его золотым ядром. Кажется, все сделано надежно.

И пока он смотрел вверх, в то, что теперь становилось небом, остатки силы покинули его несуществующее тело, Должно быть, впитаются теперь в землю, в бамбук, в траву. Как и он сам, уже скоро, уже вот-вот...

Он упал у порога дома, и белые огни приблизились наконец без помех и окружили его. Помедлили немного — и укрыли его целиком.

______

Все эти дни он только и делал, что рисовал. Даже попробовал делать это в новом стиле, теперь, когда ему доступны были краски. Дракон вился в небе, то стремясь к недостижимому солнцу, то просто играя в золотых лучах. Дракона он тоже расцветил — серебро на чешуе, алое на гриве.

Иногда он забывался и просто грезил — а очнувшись, обнаруживал, что заполнил еще часть пространства изображением. Горы у горизонта, облака в небе в погожий день или дождевая туча и ненастье. Если забраться действительно далеко, можно было найти реку, а река спешила к морю… не забыть сделать лодку.

Теперь у него здесь было много дел.

Возвращаться в дом было лень, и он просто набросал рядом с собой зеркало — несколькими штрихами обозначил поверхность и заглянул. Юэ Цинъюань уже не спал и, конечно же, пытался встать. Это он зря, еще рано — он толкнул его кисточкой, лежи, мол. Не удержался, дотронулся до лица — это было весело и приятно, словно он рисует эти черты прямо там, в зеркале, а не просто дразнится.

Двойник — или заместитель, Шэнь Цзю никак не мог решить, как лучше называть того, другого, — выпроводил посетителей и вернулся занять свое место возле кровати.

______

— Шисюн, тебе нельзя вставать! — Шэнь Цинцю навис над кроватью, прикрывая веером лицо. — Разве ты не слышал, что сказал шиди Му? Ты отдал слишком много сил на борьбу с этой нечистью, и тебе надо полностью восстановиться. Лежать и пить отвары, слышишь?

Шэнь Цинцю только надеялся, что выглядит достаточно грозно и убедительно. А еще — что регулярных гримас от выскакивающих окон уведомления Системы Юэ Цинъюань из-под веера не увидит.

Удержать главу Юэ в постели — занятие не из простых. Шэнь Цинцю на мгновение подумал, что ни разу не интересовался подробностями его личной жизни, из вежливости, да и не было особого интереса. В книге брата Самолёта Юэ Цинъюань был картонно-плоским НПС, здесь же стал его другом и братом, и интерес копаться в его нижнем белье иссяк, не начавшись. Сейчас жалел об этом: был бы у Юэ Цинъюаня близкий человек (любовник? любовница?), можно было бы свалить на него всю заботу о больном.

Но на Тихий Пик не явились даже его адепты, и Шэнь Цинцю, вздохнув, примостился на табурете по правую сторону.

Юэ Цинъюань лежал, прикрыв глаза — не понять, дремал или просто восстанавливал силы. Ло Бинхэ по просьбе учителя кашеварил на кухне. Отвары, оставленные Му Цинфаном, следовало разогревать до какой-то определенной температуры и по сложному принципу… Шэнь Цинцю даже вслушиваться не стал, зачем ему такой хороший и преданный Бинхэ, одаренный такими талантами, если не использовать эти таланты ко всеобщей пользе? В любом случае, ученику было не сложно, а сам Шэнь Цинцю использовал время затишья, чтобы поразмышлять о случившемся.

Уведомления от Системы разнообразием не отличались.

[Внимание! Идет процесс синхронизации… Процесс синхронизации 48%.... Все службы работают в штатном режиме… Процесс синхронизации 49%...]

«Эй! А что будет, когда все… ну… синхронизируется?»

[Справочная служба в доступе двадцать четыре часа в сутки...]

«А то я не знаю, потому и спрашиваю. На вопрос ответь!»

[Процесс синхронизации 50%....]

«Охуеть ответила!»

Добиться от Системы чего-то внятного так и не получилось.

Шэнь Цинцю начал подозревать, что Система сама не знала толком, что выйдет — но явно что-то неплохое. Уж если ужасный вопль баньши-антивируса все-таки поутих, и самому Шэню смерть от мигрени в ближайшие пару часов не грозила, можно и подождать, пока закончится оный «процесс». Отменить все равно не получится.

Во-первых, потому что кнопки «отмена» нет.

Во-вторых, потому, что предыдущая попытка едва не привела к стиранию из этой реальности самого Шэня…

Шэнь Цинцю с резким хлопком сложил веер.

А ведь правда! Когда он явился в этот мир, он заместил собой оригинального Шэнь Цинцю! Того, что звали на самом деле Шэнь Цзю, кто был главой Тихого Пика и другом детства Юэ Цинъюаня, и бла-бла-бла.

И, хотя брат Самолёт утверждал, что низвел оригинальный образ Шэня до опереточного злодея всего лишь из-за требований публики, у Шэня Юаня имелись большие сомнения на этот счет.

Равно как и на счет того, что весь этот мир был всего лишь порождением бредовой фантазии Шан Цинхуа.

Если допустить… В порядке бреда! Что это настоящая, всамделишная реальность, криво и косо переработанная в самую отвратительную книгу из всех, что когда-либо читал Шэнь Юань… Что Система лишь пытается привести все к изначальному балансу… Что, заняв тело Шэнь Цинцю, Шэнь Юань не превратился в Шэнь Цинцю, а просто занял свободное место, а сам Шэнь Цинцю тогда…

...тогда сам Шэнь Цинцю где-то должен был существовать.

Богатое литературное прошлое подбросило варианты. «Кладбище забытых книг», «Общество проклятых поэтов» и прочие поэтические названия. Как насчет «Роща стертых персонажей»?

Ведь в его блядских кошмарах он раз за разом натыкался (помимо сплошной черноты) то на бамбуковую рощу, то на дом, то на самого себя, черно-белого и словно бумажного.

На самого себя оригинального, ищущего путь обратно…

Только что-то Шэнь-из-снов ничего активно не искал, в отличие от дракона.

Что такое дракон? Это его Система опознала как вирус? Или Шэнь Цинцю? Или обоих? Или дракон — тоже стертый персонаж, из какого-нибудь бульварно-мистического романа о влюбленном, пообещавшем добыть драконью жемчужину размером не меньше, чем с голубиное яйцо?

Допустим, там в самом деле настоящий Шэнь Цинцю. И дракон — вполне себе настоящий, которого одолели с обеих сторон и заперли накрепко на той стороне — тоже вполне себе настоящей. Стало быть, синхронизация Системы приведет к аннигиляции второй стороны? Или — заставит ту сторону работать на эту?

Шэнь Цинцю выронил веер и схватился за голову.

«Какой бред… — мысленно простонал он. — Святые помидоры, какой дебильный бред!»

От тягостных раздумий его отвлекла прохладная ладонь, накрывшая его руки. Он вскинулся. Юэ Цинъюань сидел на кровати и взволнованно заглядывал в лицо.

— Шиди, ты в порядке? — голос его слегка дрожал. — Снова кошмары? Наяву?

Шэнь Цинцю заставил себя улыбнуться.

— Вовсе нет. Просто… дурные мысли.

— О чем ты думал?

— О происходящем.

— Расскажи мне?

Шэнь Цинцю, поразмыслив, кивнул. Поднял веер с пола, задумчиво раскрыл до конца и спросил:

— Шисюн помнит, что некоторое время назад меня преследовали кошмары?

— Сложно забыть, шиди Шэнь, — улыбнулся в ответ Юэ Цинъюань. — Но ты так ни разу и не рассказал мне, что именно видел в этих снах. И никто из нас не мог отправиться туда за тобой.

— Я… Ох… Это тяжело… — вербализировать несуществующее? Та еще задачка! — В тех снах, похожих на черную пустоту, словно в глубокую тушечницу плеснули слишком много чернил… Меня преследовало ничто. Я убегал. Оно шло по следу. Я нигде не мог спрятаться, словно сам по себе был приманкой. Думаю, так и есть. Думаю, ему было нужно мое золотое ядро.

— Во снах ты помнил об этом? — задал новый вопрос Юэ Цинъюань.

— Нет, — покачал головой Шэнь Цинцю. — Во снах я даже себя не помнил. Не думал, что могу защищаться или как-то сопротивляться. Просто… бежал.

— Ты можешь описать то, что тебя преследовало?

Шэнь Цинцю встретился взглядом с его мягкими, теплыми глазами, светящимися искренней заботой, и решительно ответил:

— Да. Теперь — да. Оно было точно таким же, как эта тварь.

Юэ Цинъюань помолчал.

— Значит…— спросил он через какое-то время. — Тварь, что атаковала Тихий Пик, была похожа на ту, что преследовала тебя во сне?

— Нет, — Шэнь закусил губу и поспешил прикрыть веером рот. — Это была та же самая тварь.

— Вот как…

— Это еще не все. Не все, что мне снилось, — быстро заговорил Шэнь Цинцю, словно боясь передумать. — Там, во сне, меня однажды спасли. И я этого человека уже видел там: словно он тоже убегал от подобного кошмара, словно мы вместе были там, а потом разделились. И я нашел убежище в бамбуковой роще, в доме, таком же, как этот…

Шэнь Цинцю отвел взгляд от лица Юэ Цинъюаня — ему вдруг показалось неприличным смотреть. На беззащитно-бледном лице отразилась такая гамма чувств, какую Шэнь при всем желании не мог осознать — да и не хотел.

Они сидели рядом, разговаривали уже какое-то время, но чувство, что он подглядывает, подсматривает за чем-то, что предназначалось не ему, ощущалось сейчас особенно ярко.

— Кого ты видел? — голос Юэ Цинъюаня звучал спокойно.

Слишком спокойно.

Шэнь Цинцю повидал достаточно, чтобы знать цену такому спокойствию.

— Шэнь Цинцю.

Наверное, правильно было бы сказать «себя», но отчего-то лгать в лицо Юэ Цинъюаню сейчас не поворачивался язык.

— Ты давно догадался, верно, шисюн? — невесело спросил Шэнь Цинцю, резко захлопывая веер.

Его взгляд уперся в стену, изучая свиток с плывущими карпами.

Юэ Цинъюань кивнул.

— Давно. Ты — не Шэнь Цинцю. Кто-то очень похожий, но не он. Знаешь, когда ты… только пришел в себя, главы пиков держали совет о том, что с тобой что-то не так. В то время все решили, что ты перенес искажение ци, и оттого изменился твой характер и поведение. Ты — новый Шэнь Цинцю — всех устроил. Я спрашивал, можно ли… исправить… Но никто не хотел. Так всем было лучше…

«Но не тебе, да?...»

Шэнь Цинцю упорно смотрел в стену, но краем глаза все равно цеплял — сжатые в кулаке белые простыни, длинные волосы, падающие на лицо…

— Возможно, я единственный, кто на самом деле знал, что ты — не он.

— Почему? — тупо спросил Шэнь Цинцю, все-таки поворачивая голову.

— Ты… разрешал разговаривать с тобой. Долго. — горечь улыбки Юэ Цинъюаня резала воздух.

Он покачнулся. Шэнь Цинцю подхватил его под плечи и устроил на кровати.

«Где Бинхэ с чертовым отваром?!» — пронеслось у него в голове.

— Шисюн, тебе хуже? — обеспокоенно спросил он вслух, наклоняясь над бледным, как полотно, Юэ Цинъюанем.

Тот приоткрыл глаза и посмотрел ему в лицо.

— Не беспокойся за мое самочувствие, просто я… — и вдруг осекся.

Глаза его расширились, словно на лице Шэнь Цинцю он увидел что-то, чего там быть не могло.

Блядь.

Шэнь Цинцю даже догадывался, что.

И это что-то, не иначе как на лбу написанное, заставило Юэ Цинъюаня, самого спокойного и сдержанного человека, которого Шэнь только знал во всех мирах, извернуться ящерицей в его руках и уткнуться лицом в подушку, после чего Шэнь Цинцю поспешил отпрянуть от кровати и перейти в соседнюю комнату.

Он не желал становиться ни свидетелем чужой слабости, ни ее причиной.

Но, добравшись до зеркала, долго стоял, опираясь руками о туалетный столик, всматриваясь в линии на собственном лице, складывающиеся в одно слово:

«ЖИВИ».

___________________________

Двойник, заместитель, неважно, что он такое, метнулся прочь, а Шэнь Цзю остался на месте, прикипев взглядом к зеркалу.

«Живи, живи же, демоны тебя дери. Оставь меня там, где я есть. Живи».

Он ворвался бы сейчас в комнату, вжал старшего брата в кровать, тряс за плечи, чтобы втрясти в него простую мысль — все хорошо. Все как надо. «Я получил свой покой, свое собственное место, которое никто никогда не отнимет, а в конце концов — что-то большее… и ты жив, дышишь, можешь смотреть там на свое солнце.

А я здесь — на тебя.

Только не делай никаких глупостей».

Он провел пальцами по зеркальной глади — так, чтобы погладить Юэ Цинъюаня, нет, Юэ Ци — по голове. Не кисточкой. Пальцами. Ладонью. Сейчас он ощущал себя старшим. В конце концов те, кто уже хоть один раз умер, — старше тех, кто остался жить. Потому что остаются в прошлом.

Он гладил Юэ Ци по волосам и старался не думать, что будет потом.

«Сейчас расслабься. Спи. Отпусти меня. Когда ты проснешься, все будет уже совсем хорошо».

Как успокоить чужую душу? Свою уж как-нибудь...

_____

Шэнь Цинцю вздрогнул, услышав, как открылась дверь.

— Шисюн, ты вовремя! — широко улыбнулся он, прикрываясь веером, опасаясь, как бы улыбка не превратилась в гримасу. — Не хотели тебя будить, но время выпить отвар…

Ло Бинхэ проворно перелил целебный отвар Му Цинфана в глубокую пиалу, но Юэ Цинъюань не обратил на него ровным счетом никакого внимания.

Он был бледен, и белизна ночных одежд только подчеркивала нездоровый цвет кожи и темные круги под глазами. Юэ Цинъюань вышел, как встал с кровати: волосы не собраны даже в узел, одежды не подпоясаны, и только руки прячутся в рукава — словно его знобит.

Не от холода.

Ночь теплая, даже жаркая, слишком жаркая…

— Этот дракон, как он проник сюда? — спросил Юэ Цинъюань, и голос его звучал, как и прежде, уверенно и ровно.

Слишком уверенно. Слишком ровно.

Шэнь Цинцю захотелось запереть его на семь замков, чтобы не наделал глупостей, но с этим он, кажется, опоздал.

— Через ворота. Ну, такой разрыв в пространстве, это ворота.

— И тебе известно, откуда они возникли?

— Да, — с досадой ответил Шэнь Цинцю. — Известно. Когда тот Шэнь Цинцю спасал меня из кошмара в очередной раз, в день, когда мы встретились лицом к лицу… Он нарисовал для меня эти ворота…

— Нарисовал?

— Угу, — кивнул Шэнь Цинцю. — У него там кисть. Большая такая, длинная. Он ей все рисует там — рощу, дом… Ворота.

Юэ Цинъюань помолчал, а потом резко выдохнул:

— Стало быть, сквозь эти ворота можно проникнуть оттуда?

— Наверное… Возможно.

— И… туда?

[Процесс синхронизации 99%.... Синхронизация завершена. Нажмите “ок”]

Шэнь Цинцю с силой надавил на воображаемую кнопку.

— Да точно можно, — с нервным смешком заметил он. — Вопрос только, зачем и с какими последствиями, ведь то, что проникает оттуда… Оно было не очень дружелюбным пока…

— Я отправляюсь за ним.

— Что?!

На лице Юэ Цинъюаня не было и тени сомнений.

— Если он там… Если он жив, я не могу его оставить, — сказал он. — Я обещал, что вернусь за ним.

«Какого хрена меня окружают одни психи?!» — мысленно взвыл Шэнь Цинцю.

Ло Бинхэ осторожно спросил:

—— Учитель, этот ученик не понимает, о каком том мастере Шэне идет речь? Разве мастер Шэнь не один?

Шэнь Цинцю поднял руку и потрепал Бинхэ по вьющимся волосам:

— Я тебе потом расскажу, хорошо? Все несколько… сложнее.

Юэ Цинъюань тем временем подошел к окраине бамбуковой роще, вглядываясь в небо — туда, где бледно сиял разрыв. Ворота до сих пор никто не закрыл — было некогда, не до того, о них вообще не подумали. Но дракон оттуда не лез, и Система поутихла — разве надо было торопиться?

Теперь, выходит, вообще некуда.

Шэнь Цинцю редко у кого видел на лице такую смесь решительности, упрямства и готовности идти до конца. И еще чего-то, что он просто не желал считывать, памятуя о книжном образе своего предшественника, и…

Да нет, бред какой-то.

Бред, не может такого быть.

«Ага, а еще короли демонов не влюбляются в учителей, а заводят гарем», — язвительно ответил он сам себе и, не придумав ни единого аргумента, чтобы возразить Юэ Цинъюаню, воззвал к Системе:

«Але, прием! С этим можно что-то сделать?»

[Синхронизация завершена. Миры синхронизированы. Включен режим “мультиплеер”]

«Какой еще… А, ладно, разберемся потом. Мы можем отправить главу Юэ на ту сторону?»

[Пожалуйста, уточните ваш запрос.]

«Туда, к другому Шэню, отправить Юэ Цинъюаня во плоти, через ворота? А то он же все равно пойдет…»

[Имеется доступ через пространство Сон. Для разблокировки пространства Реал потратьте 500 баллов.]

«А у меня сколько их вообще есть?!»

[Вам начислено 500 баллов за разблокированное достижение “Голос разума”. Вам начислено 1000 баллов за активацию синхронизации приложения Изнанка, доступ с правами администратора]

«Отлично, отлично! — заторопился Шэнь Цинцю. — Трачу. Давай назовем это… э-э… сюжетным квестом “Орфей”? Подержи воротца открытыми, пока этот псих сходит туда-обратно навестить свою, блядь, Эвридику, а мы тут посторожим!»

[Запрос обрабатывается...]

Да обрабатывай уже быстрее, едва не взвыл Шэнь Цинцю, увидев, что Юэ Цинъюань, как лунатик, идет к воротам. Благо Ло Бинхэ среагировал быстрее и успел перехватить главу ордена.

Шэнь Цинцю поспешил следом.

— Не стоит пытаться меня остановить, — тихо проговорил Юэ Цинъюань, и Шэнь Цинцю на миг стало жутко.

— Да я и не пытаюсь, — привычно спрятав ужас за веером, проговорил он. — Я думаю, ты сможешь туда войти, шисюн. И разыскать того мастера Шэня… А что потом?

— Потом будет потом, — отрезал Юэ Цинъюань.

— Понятно, — пожал плечами Шэнь Цинцю, внутренне холодея. — Иди. Мы посторожим здесь… Чтобы ничего не произошло. И ничего тебе не помешало.

Юэ Цинъюань сдержанно кивнул и шагнул в чернильно-черный проем ворот.

______

Он всего лишь прикрыл глаза ненадолго, следя за скольжением белых символов на черном фоне — он видел это время от времени, когда закрывал глаза. Строчки текста с обращенными к нему словами — иногда стихи, иногда вежливые осторожные предложения что-то добавить или улучшить, иногда просьбы. То, что порождало слова, умело и приказывать, конечно, а еще умело учиться, очень быстро — во всяком случае, очень быстро выучило, что приказы по отношению к Шэнь Цзю не работают. Теперь они достигли некоторого согласия… пожалуй.

Белые символы закончились, началась строчка красных: «Пожалуйста, приготовьтесь. Ожидается посетитель…»

Он спешил — в небе не хватало облака, и он добавил облако, и еще птицу, потом еще одну, потом не стал мелочиться и взмахом веера поднял целую стаю. У горизонта небо медленно меняло цвет на рассветный — будет ясный день. Дракон спал в зарослях бамбука, свернувшись клубком — теперь он понемногу просыпался, потягивался, расправлял хвост и волокна гривки. Скоро отправится на новую охоту за солнцем, по пути встретит птиц, отвлечется и забудет, чего хотел, будет парить в потоках воздуха или спустится к реке и будет скользить в потоках воды.

Только отвлекись на пару минут, и они превращаются в пару часов или больше, солнце поднимается к зениту, и утренние тени тают в его свете. И посетитель уже здесь — как давно?

Шэнь Цзю захотел оказаться возле ворот, где сейчас стоял, оглядываясь, «посетитель». Он имел имя, конечно. И облик. А еще плотность, цвет и теплую кровь в жилах. Юэ Цинъюань. Юэ Ци. Невозможный героический дурак. Сказано же было ему…

Ну ничего, ничего. Это ничего. Он не будет здесь задыхаться. Здесь уже так много сделано, можно не бояться, что с ним произойдет что-то плохое за несколько минут. Можно не бояться, а схватить его за плечи, провести руками по плечам, по предплечьям, до запястий — теплый, живой. Не надо ему здесь быть, надо отправить обратно, вот только сейчас, сейчас, еще немного. Главное, не отвлекаться и не закрывать глаза, а то моргнешь — и день сменился.

Рук не хватало, хотелось обвиться вокруг Юэ Ци со всех сторон — теперь он хорошо понимал дракона. Иногда хорошо иметь длинное гибкое тело… Нет уж, пусть дракон обвивает что-нибудь свое, а он будет обнимать своего человека.

«Ци-гэ».

Волосы не прибраны, ночная одежда не собрана поясом — что же, он так и вскочил, как был, так и попал сюда, как он смог? А, неважно. Еще минуточку… просто чувствовать, что он правда здесь. Руками, губами, всем телом.

Мир вокруг словно колебался, поворачивался — на чем они стоят, на тропе или на мощеной камнем дорожке? Кто выше ростом — он сам или Юэ Ци? Далеко они от бамбукового дома или близко?

«Сейчас, сейчас ты пойдешь обратно».

Только пусть не говорит ничего. Пусть ничего не говорит. Он прижал ладонь к губам Юэ Ци, сосредоточился — они на тропе, дом близко, мир не поворачивается вокруг них, все на местах. Главное, не моргнуть, не отвлечься на белые слова на черном фоне… или там красные? Неважно. Все будет сделано позже. Сейчас самое важное — здесь. Прямо перед ним, в его руках.

______

Мир оказался вовсе не таким черным, как казалось извне.

Юэ Цинъюань понял это сразу, как переступил порог. Он ожидал непроглядную тьму и чернильный мрак, и оказался оглушен на миг яркими всполохами света. Голубое небо расчеркивали золотые завитки облаков. Под ногами явственно ощущался светло-коричневый кирпич дорожки. Зелень бамбуковой рощи знакомо успокаивала взгляд.

Вот только с цветами было легче, чем с пространством. Юэ Цинъюаню казалось, что, сколько бы он ни шел вперед, он никуда не мог приблизиться. Хотя он точно знал… Представлял, куда хочет попасть. Ведь шиди Шэнь упомянул бамбуковую хижину.
Такую же, как стояла на Тихом Пике, скрытая в тени бамбуковых ветвей.

Место, которое так любил Шэнь Цзю; мог ли он изменить своим привычкам?

Только не Шэнь Цзю.

Вокруг полыхало цветом. Яркие птицы неземного окраса проносились над головой. Тонкокрылая бабочка с красно-черными узором замерла на ветке дерева в двух шагах от него, но стоило протянуть к ней руку — и бабочка упорхнула.

А до ветки дотронуться не получалось, хотя она едва касалась лица. Но словно бы что-то постоянно удерживало ее в отдалении.

Юэ Цинъюань прерывисто вздохнул. Ему было не по себе: все его существо отчетливо сознавало, что находится в мире ином — не сказать загробном, нет, Шэнь Цзю жив, пока есть эта вера, слепая убежденность, ее надо держаться, иначе легко сбиться с пути, задержаться, оказаться взаперти чужого мира…

Он и так уже задержался.

Слишком надолго. Непростительно надолго.

Конечно, Шэнь Цзю никогда его не простит.

Но время возвращаться домой наступает рано или поздно. Время вернуться и постучать в дверь нужной бамбуковой хижины. Время сказать то, что так долго откладывал — а потом некому стало говорить…

«Пойдем в другое место, сяо Цзю. В безопасное…»

Где и когда они были в безопасности?

Сила, неукротимая, грозящая сломать владельца сила, наполняла изнутри, воздух вокруг искрил. Воздух был здесь, а стало быть, была и жизнь.

Небо начинало заливать алым.

Стало быть, здесь есть и время. Время течет, и жизнь внутри мира двигается, шевелится, летает, дышит… И только пришлый гость обивает порог в ожидании неизвестно чего.

Юэ Цинъюань горько усмехнулся. Стоило надеяться…

И в этот момент из сумрачной темноты перед ним выступил человек. Уже не черно-белый силуэт, как его описывал шиди Шэнь, — рукава плещутся ласковой зеленью, глаза смотрят прямо и пристально, к поясу за длинный шнур прицеплена кисть.

А лицо…

Юэ Цинъюань нетвердо шагнул вперед, протягивая руки.

Это лицо сейчас —— лицо Шэнь Цзю — перед ним, рядом, и становилось вовсе непонятно, как можно было их перепутать.

И руки — крепкие, худые, сильные, с пальцами, перепачканными тушью — его руки обвились вокруг тем самым забытым ощущением дома, и вмиг стало невозможно дышать.

Мир вокруг качнуло.

Юэ Цинъюань зачарованно глядел, как пляшет пейзаж вокруг, словно пространство заплетали в благопожелательный узел. Штормило долго, и все это время Шэнь Цзю обнимал его, щупал, гладил, словно должен был удостовериться в его материальности, и звал — едва уловимо, на выдохе — Ци-гэ.

«Ци-гэ…»

И снова — гладил, хватал, сплетал пальцы, вжимался телом в тело, жадно изучал губами лицо, и Юэ Цинъюань — Юэ Ци — в ошарашенном восторге подумал невпопад, что в жизни не получал столько поцелуев.

Потом чужие губы накрыли его собственные, и это было совсем не похоже на весь его скудный опыт, и совсем не так, как с шиди Шэнем некоторое время назад, когда ему — на миг — почудился взгляд сяо Цзю.

А выходит, что не почудился, подумал Юэ Цинъюань, едва восстановив дыхание от поцелуя.

И мир перестало штормить. Бамбуковая хижина теперь была совсем близко, и дорожка каменная, и бамбуковая роща как наяву. А ладонь Шэнь Цзю прижималась к его губам, словно он хотел помешать говорить, но Юэ Цинъюань, видят боги, и так слишком долго молчал.

Он смотрел — прямо и открыто, и Шэнь Цзю смотрел в ответ, и у него были нереальные, невозможные глаза цвета темной яшмы. Юэ Цинъюаню казалось, что он тонет. Казалось, что сердце вот-вот готово проломить грудную клетку. Казалось, что язык отнялся и приклеился к нёбу, и слова исчерпались, и вместо слов он взял в руки ладонь Шэнь Цзю и поцеловал.
Потом, не отпуская руки, сделал шаг вперед — мимо него, к бамбуковой хижине с распахнутой настежь дверью, и повел его за собой.

Домой.

И Шэнь Цзю — так просто! — пошел за ним, позволил увести себя туда, в мягкий спокойный сумрак, в оглушающую тишину хижины.

Юэ Цинъюань не слышал ничего, кроме шума крови в ушах, и стука сердца, и еще их шагов по дороге. И тишина грозила заполнить его с головой, затопить изнутри, и он не выдержал бы, сделай они еще хоть один шаг. А потому развернулся на пороге, снова оказавшись нестерпимо близко к Шэнь Цзю, и положил ладонь ему на грудь.

Затем прошептал, касаясь губами губ, так, чтобы было слышно лишь им двоим, и никому кроме:

— Я здесь. Я вернулся. Я с тобой. Я останусь. Навсегда.

По крайней мере, ему удалось уложиться в злосчастные пять фраз.

______

Слова были тихие-тихие, предназначенные только для них двоих, как будто тут есть кто-то еще. Все равно они оглушили, как гром, Шэнь Цзю дернулся, зажимая руками уши. До сих пор здесь не было звуков.

Теперь — появились.

Слегка скрипнула дверь, зашелестела ткань полога, зашуршали снаружи листья на ветру, плеснула в пруду вода.

Птица чирикнула, неуверенно, несмело, и замолкла, зато зацвиркала другая. Все вокруг постепенно обретало голос.

Только Юэ Ци перед ним стоял совершенно неподвижно, будто ждал — вот сейчас что-то стронется с места и распорядится его судьбой, которую он так щедро… что? Вложил в его, Шэнь Цзю, руки?

Он расхохотался, зло, беззвучно и безмолвно, по привычке (или же просто не мог заставить себя здесь зазвучать) повторяя про себя каждую из сказанных фраз. И вот это все для него одного, для младшего брата Цзю! Вот именно сюда! Именно теперь! Особенно навсегда! Сказано же ему было, живи… Ну уж нет.

Шэнь Цзю увернулся от руки Ци-гэ, пнул его в лодыжку, подхватил за плечо и потащил наружу.

Свет переменился, стал тусклее, как от непогоды, только вот это не была непогода — само небо поменяло цвет, стало темнее и словно грязнее. Изменилась роща — из свежей зелени листья стали болезненно-желтыми, стебли словно подернулись гнилью, пруд затянуло коричневой ряской.

Так. Значит, так. Значит, тем более надо спешить.

Он не закрывал глаза, но все равно уловил краем глаза цепочку знаков, черных и красных. «Сам знаю, что опасно, — отмахнулся он, — а вот не надо было устраивать испытаний. Ничего, в тот раз прошел, пройду и в этот». Невидимый собеседник — на самом деле хозяин (а может быть, и хозяйка, что-то такое, женственное, прослеживалось иногда в выборе слов) этого места, изнанки темноты — был ему обязан за заполнение этой самой изнанки, за придание облика всему, лишенному обличья, и отношения они уже выяснили. Но это не значило, что будет просто. Главная сложность, как всегда, не в том, чтобы увести Юэ Ци обратно в жизнь. В том, чтобы он там и остался. Герой, который рвется на подвиги и раздает обещания, но вот не думает о том, кто за все это будет платить. Потому что дороже всего платят спутники героя.

Но это ничего, сказал он сам себе. Я заплачу.

Он остановился и придержал Юэ Ци, чтобы тот его нечаянно не обогнал, не ускользнул по неверной, меняющейся тропинке. Подхватил подол его неподпоясанной ночной одежды и оторвал длинный лоскут. Повязку надо делать из чего-то, что есть на самом Юэ Ци, тогда она будет для него настоящей. А нарисованная может и истаять нечаянно в пути.

«Нужно завязать тебе глаза, шисюн», — сказал он, как привык, не создавая звука. И быстро намотал лоскут ему поверх глаз, чтобы нельзя было видеть ничего вокруг. «Ты пришел ко мне, так иди со мной. Я тебя поведу. Не снимай повязку. Что бы ни случилось, не снимай. Если я отпущу твою руку — просто стой на месте, пока опять тебя не поведу. Не говори. Если понял — кивни».

Получив в ответ кивок, взял Юэ Ци за руку и сделал шаг.

______

Звуки были еле слышны, как будто повязка мешала использовать не только зрение, но и слух. Кто-то кричал вдалеке; может, это голос сяо Цзю? Но он же рядом и держит за руку, и молчит, и ведет. Ведет по земле, потом по хорошо натертым деревянным полам, по каменной кладке — дальше и дальше, не быстро, ровным шагом. Потом они вошли в пламя.
Он чувствовал, что вокруг них все горит, но жар был как будто ненастоящий — существовал, но не причинял вреда. Совсем близко раздался крик, почти визг — громкий, настоящий; кричала женщина. Рука сяо Цзю дрогнула, но не разжалась, шаг не изменился, и Юэ Цинъюаню оставалось просто идти за ним.

Так они вышли из огня, а куда перешли, трудно было сказать. Шумы смешивались, искажались, преобразовывались, прилипая к коже, как мокрые нити, соскальзывали и терялись. Снова под ногами была земля, потом камни и снова земля. Иногда из шумов выделялись голоса — знакомые, но что они говорят, не разобрать, шиди же вел его, не останавливаясь, не давая времени задуматься. Юэ Цинъюань попытался задержаться лишь раз — когда узнал собственный голос, но тут же хватка на его руке стала жесткой, до боли, и сяо Цзю ускорил шаг, оставляя позади… что-то. И так, двигаясь быстрее, они оказались там, где сяо Цзю оказываться, наверное, не хотел. Он резко остановился, толкнул Юэ Ци в сторону — там оказалась каменная стена; прижал к каменной стене и прижался сам, закрывая его от чего-то своим телом. Пещера, они в пещере, и звуки вокруг стали неожиданно резкими, болезненными — словно кто-то кричал так, что сорвал голос и теперь просто хрипел, двигаясь мимо них. Пока он не прошел и звук не затих в отдалении, Шэнь Цзю не двигался с места и не позволял Юэ Ци шевелиться.

Камень под ногами сменялся то землей, то брусчатым покрытием торговой улицы, снова становился камнем… Время от времени они замирали, словно что-то пережидая — звуки драки, крик боли, враждебный шум толпы доносились до них как будто издалека. Иногда Шэнь Цзю ускорялся и тащил Юэ Ци за собой, сжимая его руку так, что наверняка потом проступят синяки. В каком-то месте, где шум воды окружал их со всех сторон, они простояли довольно долго, будто Шэнь Цзю никак не мог решиться сделать следующий шаг. Лишь когда к шуму воды добавились еле слышные голоса — узнаваемые, их собственные голоса — Шэнь Цзю сдвинулся с места, как будто не хотел дать Юэ Ци прислушаться.

Теперь они шли быстро, а через некоторое время и вовсе перешли на бег, пока не остановились так же резко, как тогда, в пещере. Шэнь Цзю снова сжимал его руку до боли, они стояли и стояли на месте, никуда не двигаясь, вокруг них менялись лишь звуки.
Кто-то кричал от боли, иногда что-то говорил, и потом снова кричал и кричал... пока крики не сменялись периодами тяжелого, больного дыхания. Юэ Цинъюань с каждой минутой ожидания слышал все более отчетливо и чувствовал, как холодеет у него внутри — этот голос он не мог ни с чем перепутать. Как будто они оба стояли посреди камеры пыток, и там мучили того самого человека, к которому он пришел в это пространство, чтобы остаться навсегда. Если бы Шэнь Цзю не держал его все время за руку, Юэ Цинъюань сорвал бы повязку, чтобы вмешаться и прекратить все это. Но приходилось стоять и ждать. И терпеть.

_____

Стоять. Ждать. Терпеть.

Горячие пальцы Шэнь Цзю цепко держали за руку — настоящий, живой, он был рядом, тяжело, хрипло дышал, со злостью втягивая воздух через стиснутые зубы. Вел вперед, за собой, через рассыпающиеся по сторонам сцены, полные боли и ужаса. Юэ Цинъюань старался послушно следовать за ним, не обращать внимания на то, что творилось вокруг, — но решимость и дух слабели с каждой минутой. В каждом крике, возгласе, резком слове он слышал Шэнь Цзю.

Юэ Цинъюань однажды ушел — и не вернулся вовремя, не вернулся, хотя обещал. Тому было множество причин, и все они, по сути, не зависели от него — но виноват он был в каждой из них. Виноват. Виновен. В том, что поторопился. В том, что промедлил. В том, что с жадной поспешностью искал силы большей, чем мог сдержать. В том, что искажение ци и непокорный меч привели его к заточению и потере драгоценных часов, дней, лет… И Шэнь Цзю никогда его не простит.

Это его вина, что Шэнь Цзю прошел через огонь, и несправедливость, и боль, и стыд — и демоны знают, через что еще прошел он в одиночестве, потому что Юэ Ци за ним не вернулся. А пришел — слишком поздно. Опоздал навсегда. И сейчас, когда невероятным чудом выпал шанс все исправить, Шэнь Цзю не позволяет — ведет вперед, подталкивает, торопится… Юэ Цинъюань следовал за ним, и липкий холодный страх подкатывал к горлу, и больше всего ему хотелось остановиться, здесь, сейчас, остаться, прекратить… Отменить своим существованием треск огня, горький запах дыма, плеск воды, каркающий злобный смех, звон осколков, крик…

Крик.

Сяо Цзю!..

Пальцы Шэнь Цзю разжались. Юэ Цинъюань ощутил холодную пустоту там, где рука удерживала до того его руку. Одновременно с этим холод заполнил его изнутри, сжимая горло, не позволяя выдавить хотя бы звук. Спазм мешал позвать, окликнуть по имени, нарушить страшную тишину, за которой последовал еще один крик — оглушительный, оглушающий, полный боли…

Голос Шэнь Цзю Юэ Ци узнал бы везде.

Не думая ни о чем больше, забыв об осторожности и предупреждениях, Юэ Цинъюань рванулся на крик, на ходу срывая с лица повязку — и встретился глазами с Шэнь Цзю.

Посреди бескрайнего черного пространства, среди едва различимого плеска воды, Шэнь Цзю смотрел куда-то мимо него — закованный в цепи, истекающий кровью, страдающий. Кровь была везде — заливала подол когда-то зеленого платья, текла из уголков глаз и губ, стесанная кандалами кожа саднила даже на взгляд.

— Сяо Цзю! — Юэ Цинъюань рванулся вперед и ощутил, как наступил на что-то острое.

Под босыми ногами он увидел обломки меча и узнал в нем Сюаньсу.

Медленно отступив, он глубоко вздохнул и выдохнул, прогоняя ужас, грозивший затуманить разум, и огляделся.

В паре шагов от него — совсем близко, так, что можно было коснуться рукой — стоял другой Шэнь Цзю. Настоящий, не раненый, не окровавленный, живой, он смотрел перед собой — на себя, себе прямо в глаза — и хрипло, тяжело дышал.

«Ци-гэ…» — услышал Юэ Ци прежде, чем сделал хоть шаг.

Пропоротая обломком меча нога кровоточила, рана начинала саднить, но это было ничто, ничто по сравнению с мучительным страданием закованного в цепи Шэнь Цзю и выражением лица Шэнь Цзю, стоящего рядом.

Видение мук и кровавых слез начало дрожать и таять, затягиваясь кровавым туманом, но обломки Сюаньсу все так же сверкали при свете луны, которой не было на небосводе. Шэнь Цзю перевел на него немигающий взгляд.

«Я же говорил тебе».
— Сяо Цзю…
«Я же тебе говорил…»

Шэнь Цзю в два шага оказался рядом с ним. Его трясло — от злости, от гнева, от страха? — Юэ Ци не знал. Он вообще не знал Шэнь Цзю больше, не мог предсказать его слов или действий, не мог угадать, что вызовет гнев или злость. И права на это у него больше не было, он сам упустил свою возможность вместе вырасти, вместе пойти по пути совершенствования духа — и здесь он кругом виновен.

Шэнь Цзю положил руку на его грудь и с силой оттолкнул.

______

«Это все не то, чем кажется».

Он толкнул Юэ Ци ещё раз, еле сдерживаюсь, чтобы не схватить за плечи и не начать трясти, пока не вытрясет из него все то, что он мог увидеть.

«Говорил же тебе, не смотри».

Вокруг смешались цвета и тени, смешались и восстановились, как внутри детской игрушки складываются заново в узор цветные стеклышки, если их встряхнуть. Стеклышки те же, узор новый.

В этом новом узоре не было цепей, ещё нет. То, что оставалось от его тела, валялось на полу, еле живое, и он помнил — внутри себя — как полз только что по полу, как тянулся к обломку меча… в тот момент у него ещё была одна рука.

Он стоял над самим собой и над обломками Сюаньсу. У него, конечно же, при себе и руки, и ноги, оба глаза, и даже язык. Этого с ним при жизни не происходило. Это с ним происходило только в смерти, пусть бы оно тут и осталось. Вместе с ним.

«Не хотел я, чтобы ты это видел».

Потому что тебе ещё жить и жить.

Юэ Ци смотрел на него в немом ужасе — на него, на тело у его ног, на остатки меча.

— Зря ты снял повязку, Ци-гэ, — двигать губами и вытаскивать звуки во внешний мир было с отвычки очень тяжело. — Это только мое. Это мое зло, мне его и нести. Мне одному, слышишь?

Хотелось кричать, и он старался, ох как он старался добавить голоса в то, что у него сейчас было вместо речи.

— С самого начала так и надо было, ни на кого не полагаясь. Я могу это вынести, вытерпеть, что угодно. Могу вынести и гораздо больше этого. Одного мне не перенести, Ци-гэ…

Он наконец схватил его за плечи, разворачивая, чтобы тот не смотрел на обрывок человека на полу и, главное, на мертвый меч.

«Одного мне не перенести — что я тебя утяну за собой», — подумал он, не в силах больше говорить.

По краю зрения опять скользнули знаки — все красные, словно кровь течет прямо по глазному яблоку. Да знаю, знаю, отмахнулся он в мыслях, надо скорее, ещё бы. Если мы нужны тебе, выводи нас, что ли, потому что дальше ему будет только хуже. Это только я могу держаться без надежды, а он — нет. Это только я могу ходить по этой памяти, бывшей и не бывшей, а его это убьет.

— Закрой глаза, — велел он Юэ Ци и для верности сам закрыл ему глаза ладонью, — не то останешься без зрения.

Чтобы выйти, все равно надо было пройти все, только теперь придётся делать это очень быстро, одним рывком. Вот таким вот…

Он рванулся, увлекая за собой Юэ Ци, двигаясь не столько в пространстве, сколько во времени, и там, где он оказался в итоге, не было ничего, ничего больше не оставалось от его воспоминаний, бывших и не бывших. Там, где они оба оказались в итоге, были только врата, ведущие на Цинцзин. Те, что он сделал сам.

Через них они оба и пролетели, вываливаясь наружу из знакомого тёмного небытия под знакомый свод небес, на знакомую пыльную землю перед воротами.

Выпали некрасивым клубком, путаясь в одеждах, руках и ногах друг друга. Оба упали на бок, ударились при падении, перекатились.

Теперь уже Юэ Ци цеплялся за него — боялся, должно быть, что Шэнь Цзю сбежит обратно. Сбежать — нет, а вот ещё кое-что сделать надо было. Просто на всякий случай. Он убедился, что тревожные сообщения закончились, только пара строчек мерцала серебром справа перед глазами: вежливое предложение совершить необходимое действие ради блага… Ну хорошо.

Он отвязал от пояса кисть — свое орудие там, на изнанке темноты — и метнул в ворота, прямо в то тёмное пятно, из которого только что выпали они с Юэ Ци. Пятно приняло кисть, как вода принимает воду — беззвучно, бесследно. А потом всосалось само в себя, не оставив ни тени, ни пятна.

Их ждали, их встречали. Двойник поспешил к нему, а следом все остальные — Му Цинфан, Лю Цингэ, и даже этот… с демонской меткой во лбу. Очень не хватало веера, скрыть лицо: свой он потерял, кажется, когда вёл Юэ Ци через водную тюрьму. Или позже.

Двойник сунул ему в руку свой веер, как раз вовремя.

Шэнь Цзю раскрыл веер, спрятать страх и стыд. Придётся жить, надо же. Прямо здесь. Он улыбнулся за веером так, что полудемон дернулся невольно; и еле заметно подмигнул двойнику.

______

Юэ Цинъюань открыл глаза.

В комнате было сумрачно и тихо. Это определенно была комната, и он лежал под одеялом на настоящей кровати — той самой, с которой вставал несколько часов назад, после битвы с драконом, для того, чтобы…

— Сяо Цзю!

Юэ Цинъюань резко сел на постели.

Шэнь Цзю. Он собирался отправиться за Шэнь Цзю, нет, он отправился за Шэнь Цзю, а потом…

Воспоминания нахлынули оглушающей волной — точно прорвало дамбу. Треск огня, звук падающего дерева, запах костров и горелой плоти, медленная капель в застывшей воде, кровь, обломки меча, застывший взгляд, крик…

— Сяо Цзю!

Чьи-то руки легли ему на плечи.

— Глава Юэ? — негромко спросил знакомый голос. — Вам нехорошо, глава Юэ?

Юэ Цинъюань растерянно мазнул взглядом по лицу, зацепившись за демоническую метку.

— Ло Бинхэ… — хрипло пробормотал он. — Не стоит беспокойств, я…

— Ваши меридианы в порядке, глава Юэ. Силы почти восстановились, просто нужен отдых. Это слова учителя Му и учителя Лю. Просто лежите спокойно.

— Замечательно, — вздохнул он, спуская ноги с постели. — Скажи мне, Ло Бинхэ, а где?..

Сердце на миг пропустило удар. Ло Бинхэ изменился в лице — неуловимо, в сумерках сложно было разглядеть его выражение, — но, помедлив, ответил:

— Учитель Шэнь во дворе, глава Юэ, — и, словно споткнувшись о слова в горле, добавил: — Оба учителя.

Ло Бинхэ порывался сопроводить Юэ Цинъюаня, но тот вежливо отказался от его помощи. Он понимал, что Ло Бинхэ оставлен присматривать за ним не просто так — наверняка Шэнь Цзю и Шэнь Цинцю было о чем поговорить. Наедине.

Выходило, что они уже были знакомы — если считать кошмары за знакомство. Однако дольше оставаться в неведении и тишине — Тихий Пик мог в самом деле быть до жути тихим — Юэ Цинъюань не мог, а потому, набросив поверх ночных одежд верхнее черно-красное ханьфу, открыл дверь.

Прохладный вечер окутал Тихий Пик сизым туманом. Низко висела полная, похожая на блюдце, луна: приглядевшись, можно было разглядеть все ямки и лунки, складывающиеся в мудрую, загадочную улыбку.

Посреди сада, устроившись возле чайного столика, сидели двое. Оба — в зеленых одеждах, с подобранными рукавами, волосы собраны в одинаковые узлы на затылке и распущены по плечам, два веера складываются и раскладываются в руках почти синхронно и прикрывают улыбающиеся губы.

Юэ Цинъюань некоторое время стоял молча, наблюдая за ними. Увидев их рядом хоть раз, перепутать было уже невозможно. Шэнь Цзю резкий, порывистый, с жестким ртом и морщинками в уголках глаз — не смешливыми, как иногда бывает у людей, а возникшими от гнева и досады. У Шэнь Цинцю смешинка в уголках рта, плавные движения уверенного в себе человека и брови, готовые в следующий миг вопросительно изогнуться.

Похожие, как близнецы — и совершенно разные.

Юэ смотрел и думал, что ему уже не интересно, кто такой Шэнь Цинцю и откуда взялся, — теперь, когда Шэнь Цзю сидит напротив него, невозмутимо разливает чай по нефритовым тонкостенным чашечкам, прикрывает улыбку расписным шелковым веером… Живой. Настоящий живой сяо Цзю.

У него получилось. Удалось сходить буквально на тот свет, готовясь погибнуть вместе, — а выходит, что получится жить. Если не вместе, то хотя бы рядом. Сопровождать на пути совершенствования — или ждать на обочине пути, чтобы в нужный момент прийти на помощь. Не допустить крови, огня и сломанных мечей, прошлого или будущего, что нарисовало то жуткое место.

— Ци-гэ, — протянул Шэнь Цзю, скрывая лицо за веером. — Что стоишь так далеко? У нас найдется еще чашка, брат Шэнь?

— Найдется еще две чашки, — раскрыв веер совершенно неотличимым движением, ответил Шэнь Цинцю.

Шэнь Цзю невозмутимо достал из лакового сундучка еще две пиалы с резными карпами. Шэнь Цинцю повернулся к дому и окликнул, повысив голос:

— Ло Бинхэ, ведь ты присоединишься к нам?

Юэ Цинъюань опустился на подушки рядом с Шэнь Цзю и принял чашку из его рук. На мгновение пальцы соприкоснулись, и показалось, что его коротко ударило молнией — горячие, живые руки Шэнь Цзю, сам Шэнь Цзю рядом с ним, смотрит пронзительно взглядом, в котором ничего невозможно прочитать, — всего этого вдруг оказалось для него слишком много.

Ло Бинхэ опустился напротив, безошибочно определив нужного учителя. Впрочем, Юэ Цинъюань не сомневался, что Ло Бинхэ не сможет обмануться внешним видом. С Шэнь Цинцю его связывали узы намного более глубокие, чем бывают у ученика с учителем или между любовниками, а потому — Юэ Цинъюань был уверен — для Ло Бинхэ выбора даже не стоит.

Как и для него.

На опушке рощи раздались шаги. К бамбуковой хижине стремительно приближался еще один человек — Лю Цингэ, с двумя пузатыми кувшинами вина. Приземлившись между двумя Шэнями, он откупорил один кувшин и плеснул в пятую чашку, быстро подставленную Шэнь Цинцю.

— Я решил, что чая будет мало, — буркнул Лю Цингэ, наполнив все пять пиал. — Итак. Что теперь будет с Тихим Пиком? Что вы решили?

— А почему мы должны были что-то решать? — с обманчивой кротостью спросил Шэнь Цинцю, пряча улыбку за веером.

— Почему что-то должно случиться с Тихим Пиком? — с такой же улыбкой подхватил Шэнь Цзю.

— Две головы лучше одной, — твердо закончили они в два голоса, синхронно сложив веера о раскрытую ладонь.

Лю Цингэ растерянно моргнул.

— Выходит, у Тихого Пика теперь два наставника? — уточнил он. — А так можно было?

— Все можно, — хмыкнул Шэнь Цзю, отпивая вино. — Было бы желание.

— А если кто захочет оспорить происходящее… — по-кошачьи мурлыкнул Шэнь Цинцю и потянулся всем телом. — Вот ты, брат Лю, хочешь что-то оспорить?

Лю Цингэ скептически поднял бровь.

— Нет, — решительно ответил он. — Я хочу выпить.

_____

Ло Бинхэ прикорнул головой на коленях учителя, глядя в небо над головой. На синей глади одна за другой распускались сияющие цветы звезд. Туман уходил.

Лю Цингэ исправно наполнял чашки и сетовал, что прихватил мало вина.

— В хижине есть вино. Сходи и принеси, брат Лю, — посоветовал Шэнь Цинцю.

Юэ Цинъюань проводил взглядом удаляющуюся спину.

— Значит… Так будет дальше? — уточнил он.

Шэнь Цзю криво усмехнулся:

— А тебе не по нраву, Ци-гэ? Хотелось умереть героем, а приходится возвращаться к скучной рутине?

Юэ Цинъюань повернулся, думая ему ответить, но Шэнь Цзю перехватил его руку и провел пальцем по ладони.

— Что молчишь, Ци-гэ? Нечего сказать?

Нечего.

Нечего сказать, все сказано уже, да и надо ли говорить…

Юэ Цинъюань высвободил руку и провел кончиками пальцев по щеке Шэнь Цзю, долго глядя в глаза и, резко вдохнув, как перед прыжком в пропасть, накрыл его губы своими.