Work Text:
В жизни Чидори вдруг наступила чёрная полоса — наступила внезапно и просто так, беспричинно и очень не вовремя. То есть Чидори хочет думать, что всё беспричинно, и у этой чёрной полосы совсем не голубые волосы и не надменное выражение лица.
Кацухира носится с этой Сонозаки и обращается вниманием и интересом к ней, Кацухира на привязи без поводка и полнится разговорами о Норико без причины.
Чидори тоже хочет вот так. Хочет, чтобы говорил о ней с интересом. Хочет, чтобы помнил о ней чуть больше, чем когда она сама о себе заявляет. Чидори хочет, но её встречают льды безразличия, потому что Кацухире, кажется, всё равно, и все желания Такаширо разбиваются о его простой — пустой — взгляд.
Она привыкла, что Кацухира — белое. Ничем и никем не тронутое, ненаполненное и бездонное. Она привыкла, потому что прилагала усилия. И это нечестно, нечестно, нечестно, ведь Кацухира — белое и безучастное, и Чидори приходилось примеряться к этому долго и проносить с собой и через себя, а Сонозаки появляется так просто и выбивает Кацухиру из равновесия так легко.
Агата — не белое и не цветное, запачканный мыслями о Норико, но ещё вроде-бы-как-обычно.
Понимать его получается ещё сложнее, и у Чидори, бывает, даже опускаются руки и из рук всё валится.
— Чидори... всё нормально?
Нет. Ненормально, конечно, — только разве ему это действительно интересно /понятно/?
Чидори соврёт, надевая маску:
— Нормально.
И Кацухира не поймёт. И Кацухира не увидит.
//
Чидори зовёт его Каччон.
Каччон зовёт Сонозаки Нори-чан.
Нори-чан — стерва, которой на всё плевать.
Чидори правда хочет её ненавидеть. Только что-то идёт не так — неужели в написанной программе для прилежной девочки Такаширо Чидори не найдётся местечка для ненависти? Такие, как она, не должны ненавидеть. Такие, как она, должны злиться и раздражаться, не пачкая себя тёмными чувствами. И Чидори злится — не ненавидит. Не может, не умеет.
Агата чувствовать её — тоже. Не может, не умеет.
Он словно болезнь, — тяжёлая и необратимая — и Чидори выявила её давно.
— Всё хорошо?
Всё плохо, всё ужасно, всё кошмарно.
И маска демонстрирует улыбку.
— Хорошо.
Кацухира не поймет. Не увидит.
//
Чидори примеряет на себя роль обманщицы и видит, что это ей совершенно не к лицу. Фальшивость её слов — надо же, прямо как любовь к Кацухире — замечают, кажется, все, кроме Агаты.
Когда Такаширо разбивает свою кружку, она невесело думает, что осколки теперь её верные спутники. Когда подбирает их, её почему-то немного трясёт и появляется желание разрыдаться. Кацухира показывается на кухне:
— Всё в порядке?
Всё падает, ничего не выходит, не получается. Ничего, ничего, ничего.
Чидори врёт нехотя, устало и еле-еле, но Кацухира ведь всё равно не поймёт и не увидит, да?
— Всё хорошо, Каччон.
Держать маску у лица тяжело.
Только б хватило сил.
Только б хватило их.
Только бы.
//
Со своим излюбленным «хорошо» Такаширо срастается мыслями. Кацухира наблюдает, но ничего не говорит; подходит, но не протягивает руку. Чидори перегрелась, Чидори нужна перезагрузка, Чидори нужен воздух.
Тенга оставил их наедине около пяти минут назад: сказал, что пошел в магазин; и Кацухира вроде тоже что-то говорит, — или хотя бы пытается — но Чидори, к своему стыду, не слышит. Не слушает, не хочет, устала, оставьте.
Просто времени не хватило на подзарядку, на склеивание, на поиск нужной маски и сил. Просто времени не хватило — и ничего страшного, так бывает, знаете. Бывает.
Оставьте, ну.
Кацухира мыслей читать не может, Кацухире понимать людей тяжело, и что ему ещё делать, если подруга вдруг сводит всё общение к паре дежурных фраз, как не спросить, всё ли с ней в порядке?
Чидори удивляется; перестаёт в точку одну смотреть, к Агате поворачивается. И улыбается — улыбается так, как совсем не нравится Кацухире, потому что на такую улыбку способен даже он. Из них двоих чувствовать может только Чидори, так пускай живёт этими чувствами на полную, а отстранённость Агата возьмёт себе.
Чидори говорит по привычке:
— Всё хорошо.
Кацухира не поймет и не увидит.
Но Кацухира кладет руку ей на голову и спрашивает ещё раз. Не спрашивает даже — просит рассказать, что случилось.
Чидори теряет связь с реальностью снова, но в этот раз в голове мысли проносятся кометами, невысказанное — звездопадами, и вся вселенная вдруг встаёт перед ней, не ожидавшей и застанутой врасплох, и звезды встают поперёк горла, как кости, и Чидори, сама того не замечая, начинает плакать.
И обрушивает на Агату накопившееся — и чувствует, что ему не всё равно.
— Всё хорошо, — говорит он ей. Тепло и ласково, и — только ей.
Чидори всё ещё плачет, но теперь, наконец-то, верит.