Work Text:
У тебя настроение хорошее, я знаю, так почему же мне так паршиво?
Ах, да.
Я единственный, кому не дозволено станцевать с тобой на балу.
Ночь темна и пуста — звёзды на небе лишь отблески далёкого света; яркая луна — иллюзия светила; весь замок — тень, в которой прячутся люди и их желания, их тихие шаги и безмолвные взгляды.
Улыбки — ложь, что при свете дня растают фальшивой любезностью.
Так что же я улыбаюсь?
— Ты проснулась? — Атанасия крепче заворачивается в одеяло. Сопит в подушку громко-громко. Ещё одна иллюзия — притворство маленькой девчонки.
Лукас садится перед кроватью на колени, и рука его тянется коснуться её плеча — но он отдёргивает руку и, встав с колен, шумно падает на кресло рядом. Громко тянет: “Меня не обма-а-а-анешь” — но она всё продолжает врать.
Лукас смотрит холодно, а красные глаза горят рубинами.
— У тебя букашка в волосах. Жуть…
Её глаза — топазы, бездонный омут невинной лжи и искреннего счастья. Лукас смотрит в эти глаза и думает: какая магия могла его околдовать?
— Нет букашки, почему ты всегда врёшь!
— Ты всё равно не спишь, ну так и просыпайся.
Атанасия садится в кровати и подпрыгивает на мягких перинах, болтая ногами. Чары падают — она опускает глаза, а Лукас может вновь дышать.
— Это смущает, ты всё ещё здесь, уходи уже! Совсем дел нет? — капризничает и грозит пальцем она. — Я устала, у меня был тяжёлый день!
— О да, наступать другим на ноги — тяжёлая работка для Вашего Высочества.
Лукас уворачивается от подушки и хватает её с пола, чтобы кинуть на другую сторону постели.
И снова попадает в плен.
— Я не наступаю никому на ноги! Перенервничала я! Я хорошо танцую!
— Только с куклой, — усмешка.
Она смотрит возмущенно. Открывает и закрывает рот — так злится и смущена.
Ну же, разозлись на меня, прогони меня, только перестань смотреть —
я совсем бессилен перед твоей магией.
— Если бы ты наколдовал мне настоящего партнера для танцев, я была бы лучше!
— Ты и с куклой не справлялась, какой партнёр? Маловата для танцев с мужчинами, — Лукас кривит губы, а тени во дворце становятся гуще, как и нарастающая внутри тревога.
Мала для танцев?
Она танцевала со всеми, кроме тебя, дурак.
— У тебя щёки покраснели, — он хочет коснуться её лица и потянуть, дразнить как десятилетнего ребёнка.
А она хватает его за руку и толкает в грудь, босыми ногами ступая по холодному мраморному полу.
Перехватывает вторую его руку и требовательно смотрит снизу-вверх своими абсолютно нереальными топазовыми глазами, что в свете лживой хозяйки луны сияют искренней решимостью.
Не смотри на меня так, я пропаду.
Она тянет на шаг вперёд, и вбок, а Лукас податливо следует за шагами — пока не слышит тихое “Ну и?”.
Он на шаг ближе, чем обычно, и ладони горят в чужих ладонях. Во всем теле будто поселилось пламя — и никакая это не переполненность маной. Это не болезнь и не проклятье, хотя Лукас предпочёл бы назвать это так.
Ноги словно ватные, а её руки — холодные, так что Лукас поддавшись искушению пламени в груди сжимает их крепче, перехватывает маленькие пальчики, нежно касаясь их своими.
Рука падает на талию; Лукас мгновенно понимает, что от него требуют — и, несмотря на ночь, ему не хочется думать, что вся иллюзия пропадёт утром.
Он подхватывает Анатасию за талию и подталкивает назад, уводя в танце прочь от постели.
Босыми ногами ступая по ледяному полу, она тихо бормочет, что Лукас никудышный партенёр, а сама так крепко сжимает его плечо; её хрупкая фигура кажется эфемерной в его руках.
Он боится сделать шаг вперёд, а когда делает — она убегает, пока этот танец без музыки не сталкивает их грудь к груди, а огонь охватывает обоих — и пламенем целует щеки, наливает румянцем, и дрожью кусает ладони.
Глаза в глаза — и холодный рубин сталкивается с опаляющим топазом.
Лукас думает:
Сколько мне предстоит тебя ждать?
И, потерявшись в моменте, оступается.
Анатасия давит босыми ножками на сапог, и вздрагивает — замечает ошибку и выпрыгивает из объятий.
И тепло превращается в холод.
Лукас не отпускает её рук, только смотрит на их сплетённые вместе пальцы, тоскливо-тоскливо запоминая момент.
Однажды ошибка и уже не рядом.
— Что ж, — как лжива язвительная усмешка! — Полагаю, теперь я в равных правах со всеми, с кем ты натанцевалась на балу.
Не хочу знать, скольких ты обнимала.
— Ха! Это не моя ошибка! — она танцует на месте и радостно смеётся. — Сам оступился, это ты-ты-ты!
— С такой партнёршей кто угодно оступится, как неуклюжая лошадь гарцуешь, — шаг вперёд.
— Как ты можешь говорить такие вещи мне! — шаг назад. — Папа вот танцевал прекрасно, пусть я и наступила на его ногу!
Не хочу думать, что не смогу быть единственным.
И Лукас больше не чувствует её руки в своей, разочарованно глядит, как она продолжается крутится в ночном платье по тёмной комнате, что сияет в лунном свете.
Кто сияет больше — она или луна?
Лукас гонит её спать, ловит все подушки, что она швыряет в него, и слушает, как бормочет в полусне: “Не я, не я, а ты” — и тихо шепчет, едва ли сумев нарушить её сон таким тихим голосом:
— Ужасно танцуешь.
Ночь шелестит деревьями в саду и тонкой тишиной, шепотом по замку и встречами, что в темноте кажутся искренней случайностью. Лживое светило касается лучами неискренних восторженных слов, что утром будут язвительно ранить в спину.
— Со сколькими ты потанцуешь, пока я жду тебя?
Он касается пальцами своих ладоней.
На утро Атанасия не рассказывает никому о своих снах.
Я буду ждать ещё одного танца с тобой, сколько потребуется.