Work Text:
Утро наступило неожиданно - так же неожиданно, как завтра превратилось в сегодня, а сегодня - во вчера. Кацуки зевнул, допил покрывшийся неприятной плёнкой холодный кофе из полулитрового стакана, потёр глаза и, неловко поднявшись, похромал в душ. Вчерашний злодей нехило переебал ему по ноге; трещина благодаря медикам быстро срослась, но синяк, растёкшийся неровным фиолетово-жёлтым пятном по всей голени, остался и заживал как назло очень медленно, напоминая о себе при каждом неловком шаге.
Кацуки ввалился в ванную, зацепив плечом подвесной шкаф, и негромко выругался. В стакане стояли две зубные щётки - розовая и зелёная; он несколько секунд пялился на них, как долбоёб, а потом всё-таки шагнул в душевую кабинку. Ледяная вода, хлынувшая на голову, смыла с него остатки сонливости; Кацуки звонко выматерился в пустой влажный воздух, быстро растёр по телу остатки ментолового геля для душа - стало ещё холоднее, - намылил голову и, жмурясь и стуча зубами, смыл пену.
Стоя в душе, он слышал шум, похожий на фантомную боль, но кухня была предательски пуста. Кацуки провёл пальцами по кружке с дурацким аниме-мерчем и отвернулся к холодильнику. На белой дверце висел стикер. Клейкая полоса давно высохла, и теперь его держал только магнитик из ограниченной серии мерча Уравити. Кацуки ткнул в круглую розовую щёку, прошёлся взглядом по неровному ломаному почерку, совсем неподходящему девочке-аккуратистке, и открыл холодильник, доставая из него вчерашний мисо-суп. Есть не хотелось, но он насилу затолкал в себя завтрак, и пошёл одеваться.
Дюран Дюран нырнула под ноги и принялась тереться об них, цепляя рыжую шерсть на штаны. Кацуки слабо улыбнулся и погладил её по угловатой, лисьей почти башке. Кошка больше любила Очако, чем его, но теперь словно утешала - ластилась при каждом удобном случае, оставляла шерсть везде, где лежала, ложилась рядом, когда Кацуки не мог уснуть, потому что мёрз даже под одеялом.
- Отстань, - сказал он тихо, и Дюран Дюран убежала в комнату.
Кацуки достал из шкафа геройский костюм, который давно превратился для него во вторую кожу. Одевшись, он вышел в холодное, дождливое ноябрьское утро, по дороге к своему офису привычно сканируя взглядом каждого прохожего. В каждом человеке была доля мрази, маленькая или не очень, Кацуки знал это, как никто другой. В каждом человеке прятался злодей, любого можно было подтолкнуть к преступлению, если знать, как. Некоторые приходили к этому сами.
Перед тем, как дойти до офиса, Кацуки навернул круг по центру. Было тихо - подозрительно тихо для осени, - никого, кроме пары неудачливых грабителей и одного поехавшего, тщетно пытавшегося разрушить город. На экранах и билбордах красовался улыбчивый, жизнерадостный Деку - Кацуки усмехнулся, глядя на его жизнеутверждающую рожу: Деку только выглядел счастливым, на деле работа убивала ему нервы настолько, что не помогали ни таблетки, ни дорогие анонимные психотерапевты.
Они с Деку, как бы ни бесило Кацуки это признавать, были на одной стороне баррикад. Были поразительно похожи в своих проблемах. Они оба видели эту границу, где заканчивалась свобода и начинались толстые прутья социальной клетки: не делай то, не делай это, не делай пятое, десятое, двадцатое, - и так до бесконечности. Эта клетка давила на них обоих, потому что - им обоим было, за кого мстить.
Быть злодеем проще. Если у тебя едет крыша - у тебя едет крыша. Если ты хочешь кого-то убить - ты просто идёшь и убиваешь.
Кацуки усмехнулся, отводя взгляд от билборда, и шагнул под козырёк офиса. Начинался дождь, мерзкая морось висела в воздухе, как туман, и Кацуки залип в пустой сырой воздух на несколько долгих секунд, а потом заставил себя отвернуться и зайти в офис.
Очако любила дождь. Любила сырость, любила радугу после ливней, любила ходить без зонтика и без куртки. Любила пиво, выходные и день зарплаты. Аттракционы, качели на цепях, ночные сеансы в кино. Ромкомы, запах карамельного попкорна, хлопки мелких взрывов у Кацуки на руках.
Жизнь. Очако ужасно любила жить.
Кацуки стиснул зубы и зажмурился. Мир перед глазами смазался и поплыл, пошёл пятнами, как перед обмороком - психотерапевтка сказала, что это из-за травмы, и Кацуки с тех пор больше к ней не ходил. Он кивнул девчонке, припёршейся сюда на практику, поздоровался с секретарём - хмурым парнем в очках, каким-то чудом терпящим характер Кацуки уже шестой год подряд - и уселся в своё кресло, разглядывая бумаги на столе.
- Вас позвали в Осаку, - сказал секретарь, - там сейчас туго с героями. Поднимете себе рейтинг.
- Практика у мелочи закончится, - кивнул Кацуки на девчонку, - и съезжу.
Девчонка улыбнулась, сощурив зелёные кошачьи глазищи. Она была чем-то неуловимо похожа одновременно на Очако и на Тогу, и Кацуки не знал, как к ней относиться, поэтому в основном просто не обращал на неё внимания. Помогал, если нужна была помощь. Слушал вопросы - и отвечал на них. Девчонка улыбалась и ехидничала, и в ней было что-то такое от Очако, такое, что зубастая тоска в груди у Кацуки начинала грызть его сердце изнутри.
Мобила пиликнула вызовом, и Кацуки сорвался на улицу, за несколько минут оказываясь на месте. Злодей - киношный, манерный, подчёркнуто жестокий - держал в заложниках ребёнка. Кацуки поморщился - ему не нравились такие вызовы. Впрочем, а кому они вообще нравились?
Рядом оказался Шинсо; он разговаривал со злодеем, но тот упрямо молчал. Кацуки вздохнул, глядя на ребёнка. Тот не выглядел испуганным, храбрился, стискивая в пальцах ручки сумки. На сумке висел брелок - мерч каччако, ограниченная серия на первую годовщину их с Очако свадьбы. В груди резануло болью. Кацуки выругался сквозь зубы, и, едва злодей ответил на призывы Шинсо, рванулся к ребёнку.
Хотелось орать и бить стены; хотелось схватить злодея за волосы и пиздить об стену, пока по ней не потекут чужие мозги. Кацуки поставил ребёнка на ноги, погладил по мягким волосам и улыбнулся как можно более дружелюбно:
- Ты в порядке, мелкий?
Тот вцепился в его ногу и заплакал. Вскоре подъехала скорая и полиция; злодея скрутили и увели, ребёнка отцепили от ноги Кацуки и утащили обрабатывать ссадины. Кацуки облизал потрескавшиеся губы и потёр середину груди там, где под рёбрами билось сердце. Болело, но он так привык к боли, что без неё, наверное, было бы страшнее, чем с ней.
Да и вообще - он заслужил.
- Выглядишь не очень, - без обиняков сказал Шинсо, становясь рядом, - может, всё-таки возьмёшь отпуск?
- На хер отпуск, - выдохнул Кацуки, - я свихнусь отдыхать.
Шинсо опустил взгляд. Он наверняка хотел сказать что-нибудь раздражающее и тупое, что Кацуки слышал третий месяц подряд; что-нибудь вроде «мне жаль», что-нибудь вроде «сочувствую». Но - не сказал.
Кацуки вздохнул. Морось оседала на ресницах и капала с них, как слёзы. Все вокруг говорили, что ему надо выплакаться, выпустить из себя горе, но Кацуки не хотел его выпускать.
- Сегодня последний суд, да? - спросил Шинсо.
Злоба резанула поперёк груди, опалила горло, как алкоголь. Кацуки дёрнулся и поджал губы.
- Если его выпустят, я-
Шинсо положил руку ему на плечо:
- Не надо, Бакуго. Она бы не оценила.
Кацуки осклабился.
- Откуда тебе вообще, блядь, знать, что бы она оценила?
Шинсо не стал спорить. Сказал только:
- Ты прав, - и ушёл.
Суд в четыре часа закончился ничем. Ублюдка отпустили. Дали условный срок - спасибо увещеваниям в том, что он не хотел и больше не будет; спасибо куче денег у его папочки; спасибо милосердию и прочей херне. Кацуки жалел, что мир не живёт по принципу «око за око». Он не вернулся на работу - поехал в больницу прямо после суда.
- Кацуки, - улыбнулась женщина, приветствуя его.
Одиночная палата, светлые стены, шторы и простыни. И сама женщина - светлая; в каштановых волосах видно пробивающуюся седину. Кацуки поджал губы и опустил голову. Он хотел бы назвать её мамой, но сейчас, наверное, не имел права.
- Урарака-сан.
Она взяла его за руку, заглянула в лицо снизу вверх - Очако тоже часто так делала, когда Кацуки злился или чувствовал себя виноватым.
- Я уже говорила тебе, что ты можешь называть меня мамой, Кацуки, - улыбнулась Урарака-сан. И спросила проницательно: - Его оправдали, да?
- Дали два года условно, - выдохнул Кацуки. - Я...
- Не смей извиняться, - Урарака-сан стиснула его ладонь в пальцах, - ты не виноват, Кацуки. Ты не виноват.
Не виноват? Ага, как же. Если бы он пришёл раньше; если бы он был быстрее; если бы он не отпустил Очако на то задание... Если бы, если бы, если бы. Если бы он не был таким долбоёбом, она была бы жива.
- Ты не виноват, - повторила Урарака-сан, - она бы не стала тебя винить.
Кацуки не успел сдержать смешка. Его тянуло горько заржать с того момента, как врачи, выйдя из операционной, покачали головой. С того момента, как ему сказали время смерти. С того момента, как началась вся эта хуйня. Его тянуло заржать - и он не мог. И вот теперь - теперь смех рвался из его груди, как газ из баллона. Урарака-сан обняла его и погладила по волосам.
- Живи, Кацуки, - сказала она, - ты должен жить и за неё тоже.
Он пытался, правда. Кто ж знал, что это так тяжело. Кацуки высмеивал мелодрамы, в которых герои умирают после расставания, но теперь ему правда хотелось умереть - потому что горе жрало его изнутри, как червь. Потому что после смерти Очако Кацуки остался в растерянности, как ребёнок, которого забыли посреди торгового центра. Потому что каждый сраный кусочек этого мира напоминал о ней. О том, что она любила. О том, что ей не нравилось. О том, над чем она смеялась и плакала.
Он жил вопреки - своим желаниям, её смерти, чужим насмешкам. Вопреки всему.
Кацуки поджал губы и всё-таки сказал:
- Извините.
И ушёл.
По дороге на кладбище он купил пива. Усевшись на траву перед надгробием, он поставил на камень открытую банку. Осклабился:
- Прикинь, я всё ещё жив, - и сделал первый глоток.
Никто не ответил.