Archive of Our Own

Есть такие простые
Cтрашные вещи,
От которых вся жизнь
Прахом,
Есть боль, которая будет
Почти вечной,
Есть то, что уже
Не исправить.
Я предложила бы жить
Дальше.

Немного нервно - Жить дальше

И как даочжану все время удавалось вытянуть честный жребий — хоть Сюэ Ян и мухлевал так старательно? Казалось, каким-то чудом — но приходилось уступать.

Вот и сейчас — уступил, проводил до порога, корзинку в руки дал, еще и поцеловать умудрился (украдкой, в шею под ухом, словно мог увидеть кто).

Здесь, на отшибе, обычно никого в такое время не было. Но сегодня проснулся уже — в тревоге. Потому мухлевал особенно тщательно, собирался на рынок сам идти, но даочжан, как всегда, выиграл, и еще сразу рукой проверил, точно ли у Сюэ Яна длинная. А тот и подменить не успел.

— А может, ну ее, эту капусту? — спросил зачем-то.

Даочжан только улыбнулся:

— Суп из соломы не очень вкусный, — и в нос поцеловал.

И ушел.

Даочжан ушел, а тревога осталась, холодным железом наливаясь в сердце, как бывает, если железо нагреть, расплавить и оставить течь, пока не застынет.

Так и застыла…

Сюэ Ян впервые не знал, куда себя день. В похоронном доме всегда было чем заняться — чинить пол, крышу, стены, проще было сразу снести и построить новый, да руки не доходили. Но в этот день работа не спорилась.

А-Цин куда-то делась, то ли ушла на речку белье стирать, то ли по женским делам намылилась, это Сюэ Яна не волновало. Он взял метлу и попробовал хотя бы подмести двор от опавших листьев, но получалось только гонять их по кругу. Ханьфу даочжана, требующее починки, лежало поверх пустого, прогнившего по стенкам короба, поверх его кожаного пояса, напоминавшего о прошлой жизни — какой-то далекой и кажущейся мутным сном. Надо было чинить — хороший пояс, таким не разбрасываются, но все время откладывал. Решил, что самое подходящее время — не прошло и четверти часа, как в ярости отшвырнул одежду прочь, исколов себе пальцы. Не клеилось ничего.

Желая избавиться от незнакомого, давящего чувства, вызывающего тошноту, отправился во двор потренироваться. Пробежал несколько кругов, отжался, не считая подходы, напоследок достал ножи и пошел к любимой стене — всегда упражнялся, когда даочжана не было дома.

Всегда попадал в цель.

Сейчас — промазал.

Сюэ Ян застонал от досады, подумал — надо было попросить даочжана купить вина. Хотелось выпить так, что драло горло, но дома не держали даже самого дерьмового пойла. Хотелось развалить здесь все, взять топор и подрубить стену, стоять, глядя, как валится на бок кривой домишко, со всеми его гробами и высокими порогами, расшатанными дверями и скрипучими окнами. Хотелось взять солому, чиркнуть огнивом, кинуть внутрь и уйти.

Гадкое чувство не отпускало. Сюэ Ян вырвал из стены нож, вернулся в дом, схватил последнее оставшееся в миске яблоко, немного пожухлое и заветривающееся, и разрезал его напополам.

В насквозь прогнившем яблоке копошился червяк.

***

Сяо Синчэнь уловил чужое присутствие раньше, чем ступил на дорогу. Он был доволен походом на рынок — торговцы были добры к нему и овощи клали щедро и охотно, и он несколько раз ощупал все на дне корзины, как учил его друг. Гнили вроде бы не было. Можно будет приготовить хороший суп и сварить рис — взял три меры, чтобы хватило надолго.

Напоследок зашел за сладостями — пополнить один из мешочков конфетами для А-Цин и друга — и направился в обратный путь.

Похоронный дом стоял на отшибе, и эта дорога всякий раз приводила Сяо Синчэня в расстройство. Если бы в город И чаще заглядывали заклинатели из Великих орденов, дела бы здесь шли лучше — а без покровительства сильных город постепенно увядал. Ему не надо было видеть творящееся вокруг запустение, он чувствовал его в запахах, ощущал всей кожей. Сапоги увязали в земле тракта, который никогда не был хорошим. Вряд ли местные жители могли представить себе по-настоящему хорошую дорогу.

Эту же постоянно размывало, порой Сяо Синчэнь проваливался по щиколотку, порой просто шел по обочине по колено в густой траве. Но с тяжелой корзиной делать это было сложнее, потому он выбрал путь посередине дороги — и вот теперь кто-то ее перегородил.

Кто-то, в ком было достаточно духовной силы, но почему-то скрытой.

Сяо Синчэнь чувствовал такие вещи, потому белое лезвие Шуанхуа блеснуло в его руке в тот же миг. Ему не пришлось ставить корзинку на землю — лезвие меча уперлось в грудь неизвестному, но тот даже не попытался отступить.

— Синчэнь, — приглушенно позвали из темноты. — Даочжан Синчэнь…

Сяо Синчэнь замер, не веря своим ушам — подумал, что слух и память в сговоре и обманывают его.

Как мог здесь оказаться…

— Цзычэнь? — осторожно спросил он. — Это ты?

Он почувствовал — почти увидел внутренним зрением — как лезвие схватила тяжелая ладонь, отводя в сторону, и кто-то шагнул вперед.

— Это я, — ответил голос. — Наконец-то я тебя разыскал.

Сяо Синчэнь колебался. Поверить в чудо — невозможное, казалось бы, поверить в то, что Цзычэнь в самом деле разыскал его в забытом богами горном городишке, было слишком большим соблазном. Но оттого страшнее было поддаться ему.

Он услышал шаги и почувствовал чужое присутствие совсем рядом.

— Синчэнь. Это я, — проговорил тихо Сун Лань, и Синчэнь почувствовал, как его берут за руку, свободную от Шуанхуа.

Он позволил направить свою руку и ощутил под пальцами рукоять меча.

— Фусюэ… — прошептал он, все еще не смея до конца поверить. — Цзычэнь, это правда ты? Друг мой…

Он отнял руку от меча и осторожно коснулся кончиками пальцев лица напротив. Он давно уже научился рассматривать руками чужие лица, мог легко представить себе, как выглядят А-Цин и его дорогой друг, но осматривать лицо Цзычэня было странно. Словно видения из прошлого — ровное, спокойное лицо, и кровавые раны на месте глаз, и горячая кровь на холодной коже — все мешало рассмотреть как следует. Но это в самом деле был Цзычэнь — его высокие скулы, точеный овал лица, густые брови и ровная линия рта. Только щеки почему-то были мокрые.

Словно он плакал.

— Цзычэнь…

Сяо Синчэнь услышал, как Цзычэнь отстранился, и через мгновение меч со стуком лег на размокшую землю, а чужие руки обняли его за колени. Цзычэнь стоял перед ним на земле, обнимая его ноги, прижимаясь лбом к животу, и до Сяо Синчэня донеслись приглушенные слова:

— Какой счастье, что ты жив. Какое счастье найти тебя…

Сяо Синчэнь испуганно, коротко вздохнул и бросился его поднимать.

— Да что же ты… Встань, встань, не стоит… Цзычэнь, друг мой, сердце мое, это действительно ты… Как ты оказался здесь? В эту глушь обычно не заходят заклинатели — и найти сюда путь нелегко, особенно по осенним дождям…

— Я не искал дела, — ответил Сун Лань. — Я искал тебя. Спрашивал по всем городам и деревням, у бродяг и торговцев, не видели ли даочжана в белых одеждах, описывал тебя и твой меч — но ты словно бы в воздухе растворился. Я уже оставил надежду, что когда-нибудь увижу тебя вновь — и едва не упустил сейчас, приняв за морок. Подумал, что обознался…

— Это я, — улыбнулся Сяо Синчэнь. — И я рад, что ты в добром здравии и благополучии.

— Синчэнь… — голос Сун Ланя зазвучал хрипло. — Почему ты ушел? Зачем поселился в этом ужасном месте?

Сяо Синчэнь помолчал, улыбаясь тихо и легко, а потом ответил:

— Пойдем со мной? Я познакомлю тебя со своей семьей. И ты узнаешь, что город И — место не хуже и не лучше прочих. Я защищаю этот город от нечисти, и местные жители благодарны за это.

— Ты здесь живешь? — переспросил Сун Лань. — Подожди… С семьей?

— Ну да, — кивнул Синчэнь. — Пойдем. Я расскажу тебе по дороге.

***

Сюэ Ян издалека заметил две фигуры на дороге — белую и черную.

Он сидел на крыльце, беспощадно строгая ножом какую-то деревяшку, и оставил нараспашку ворота — нарочно, чтобы просматривать дорогу. Хотел сразу увидеть даочжана и выйти навстречу, все думал — может, случилось что, даочжан слишком долго шел.

А тот, выходит, кого-то встретил.

Сюэ Ян поднялся, спрятал нож на поясе, стараясь двигаться плавно, дышать глубоко — для чего даочжану знать, что что-то не так? Вышел к воротам, небрежно оперся плечом на створку забора, встал, подбрасывая деревяшку в руке — все пытался и из нее вытесать кролика, да не вышло.

А потом узнал второго человека.

Мало ему было… Мало было храма Байсюэ, зло подумал Сюэ Ян, надо было там же оставить, убить, выпотрошить, намотать внутренности на флаг и поднять на крышу. Тогда… даочжан не был бы слеп. А Сун Лань не притащился бы сюда, в забытую всеми богами глушь, только затем, чтобы снова все испортить.

Сун Лань ни капли не изменился с момента их последней встречи — все та же слишком прямая спина, снулый, вечно обиженный вид, и только яркие глаза даочжана слишком явно выделяются на лице. И зачем только даочжан их ему отдал…

Сяо Синчэнь шел рядом с Сун Ланем, нес в руках корзину с овощами и улыбался — отстраненно и так счастливо, что у Сюэ Яна засосало под ложечкой.

И одновременно наступило облегчение, огромное, как волна, оно накрыло его с головой. Причина тревоги стала ясна и прозрачна. Вот она, черная тень, нависшая над их маленьким уютным счастьем — тем, что только для них троих, для него самого, даочжана и Слепышки. С мечом за спиной, с серыми узорами на черном ханьфу — только так и положено выглядеть мрачному предвестнику несчастья.

Сюэ Ян усмехнулся.

Это кто кому еще несчастье принесет.

Когда Сяо Синчэнь и Сун Лань подошли совсем близко, Сюэ Ян сделал шаг вперед и радостно крикнул:

— Даочжан!

Глаза Сун Ланя расширились. В каком-то странном ступоре он наблюдал, как Сяо Синчэнь быстро целует Сюэ Яна в лоб, на миг прижимая к себе, — целомудренно, но явно показывая, что этот человек ему близок. Сюэ Ян немедленно обвил даочжана руками в ответ, жалея, что их у него не шесть и не десять, и встретился взглядом с Сун Ланем через его плечо.

Сун Лань сглотнул и, кажется, собирался что-то сказать, шагнул вперед — довольно неловко, чуть нога не подвернулась на липкой скользкой грязи, выдающей себя за дорогу — но Сюэ Ян медленно покачал головой. И указал на все еще обнимающего его даочжана. И добавил еще жестом — потом.

“Не при нем”.

И Сун Лань, кажется, понял — по крайней мере, опустил руку, протянувшуюся к рукояти меча.

Сяо Синчэнь отстранился и вручил Сюэ Яну корзинку.

— Друг мой, проверь овощи? Я проверял все, что мне складывали, и очень просил не класть гнилых.

Сюэ Ян не глядя сунул руку в корзинку и сразу наткнулся на гнилье. Вздохнул и покачал головой:

— Нет, даочжан, больше ты у меня на рынок один ходить не будешь, даже по жребию. Ну, придется готовить из того, что есть. О, ты и рис взял? Неплохо…

— С нами сегодня будет ужинать мой старый друг, — сказал Сяо Синчэнь. — Я хочу вас познакомить. А где А-Цин?

— Слепышка пошла на реку… кажется, — сказал Сюэ Ян и медленно поставил корзинку на землю. — Ты б сходил за ней, даочжан? А то вечно она в крик ударяется, если я прихожу, когда она плещется. Как будто я чего-то там не видел!

— Скромность А-Цин делает ей честь, — мягко улыбнулся Сяо Синчэнь. — Схожу и приведу ее. Друг мой, проводи Цзычэня в дом?

Сюэ Ян усмехнулся и кивнул, позабыв на миг, что даочжан не может видеть.

Сяо Синчэнь повернулся к Сун Ланю и произнес:

— Это мой друг, с которым мы делим этот дом и простую жизнь. Я приведу А-Цин, ту девушку, о которой я говорил тебе. Не ужасайся скромному виду этого дома — пусть он и похоронный, а уютнее иных резиденций Высоких Орденов, в которых нам с тобой прежде доводилось бывать.

Сяо Синчэнь прошел через двор и вышел за калитку. Дорогу по тропинке до речки он знал наизусть и не нуждался в провожатых. Сюэ Ян же подхватил корзинку с земли и направился в сторону дома, когда на плечо ему плоско легло лезвие Фусюэ.

Сюэ Ян усмехнулся.

Корзинка упала на землю, а в руках у него сверкнуло черное лезвие Цзянцзая.

Мечи сошлись с громким звоном. На лице Сун Ланя нельзя было прочитать никакого выражения — хотел ли он убить Сюэ Яна на месте, ненавидел ли, жаждал ли мести за то, что тот водил Сяо Синчэня за нос, пользуясь его слепотой? Не понять. Сюэ Ян подумал вдруг, что еще совсем недавно это расстроило бы его. Взбесило. Он бы счел, что его обворовали — сейчас же важнее было просто закончить дело. Сейчас ему не было дела до чувств Сун Ланя.

И сам он как будто лишился всех чувств, впервые в жизни сражаясь насмерть, но не получая от схватки даже малой толики удовольствия.

В одной руке он держал Цзянцзай, в другой зажал нож — одинаково хорошее владение обеими руками не раз и не два давало ему преимущество в бою. Сун Лань не ожидал подобного — но, кажется, был готов. Пострадав один раз от непредсказуемой бесчестности Сюэ Яна, он был настороже и не давал себя обхитрить.

Даже если бы Сюэ Ян догадался вытащить из тайника мешочек с остатками трупного яда, было бы трудно пустить его в ход — во-первых, тогда пострадали бы прекрасные глаза Сяо Синчэня, пусть и находившиеся на неуместном лице. А во-вторых, Сун Лань был ловок и словно предсказывал его действия.

Сун Лань знал, с кем имеет дело — и, несомненно, совершенствовал свой навык владения мечом снова и снова, представляя, что рано или поздно случай вновь сведет его с Сюэ Яном. Сюэ Ян не мог не отметить, что в честном бою один на один он бы уже был нанизан на Фусюэ — вот только честный бой никогда не входил в список его боевых интересов.

Он юлил и хитрил, нападая с неожиданных сторон, используя небольшой рост и вес как преимущество — высокий рост и статная осанка Сун Ланя, его природная медлительность, вкупе с техникой Байсюэ, предполагающей прямые тяжелые атаки, все это сейчас играло против него. Сюэ Ян видел его в бою, скрещивал с ним мечи — а значит, запомнил его манеру сражаться.

Еще — Сун Лань мог сражаться только на ровной поверхности, только в стойках и положениях, годами вбивавшихся в него в монастыре. Ему неизвестно было ничего про уличные драки, про выживание, и про то, что надо бить и бежать — иначе догонят и буду бить уже тебя. А Сюэ Ян знал про это все. Его оружием были не только нож и меч — доска с торчащим гвоздем, подброшенная точным пинком, горсть песка в лицо, веревка, опутывающая ноги — это был дом Сюэ Яна, дом, в котором он провел несколько лет и постоянно что-то чинил, а потому знал и этот двор, и весь мусор в нем как собственное лицо. Ему казалось, что сам похоронный дом помогает ему против врага, отвечая добром на добро, помогая за каждую залатанную дыру в крыше или смазанную маслом дверную петлю.

Сун Лань мог бы победить его, встреться они на дороге — хотя за порог без трупного яда Сюэ Ян на всякий случай не выходил. Но здесь, в доме, Сюэ Ян хоть и не мог сработать на опережение, но все-таки был в куда более выигрышной позиции.

В конце концов, даже самый высокое и крепкое дерево в лесу падает, если долго подтачивать корни. Цзянцзай впился в колено Сун Ланя, и удар был больше похож на укус — у Сун Ланя от боли потемнело в глазах, он покачнулся, и под ноги ему попал развороченный гроб, стоящий посреди двора.

Сун Лань рухнул спиной в гроб, и Сюэ Ян сапогом наступил ему на запястье, заставляя ослабить хватку и уронить Фусюэ в пыль. И только после этого понял, что сражались они в полной тишине. Слышно было только хриплое дыхание да стон качающейся на ветру двери.

— Убьешь меня? — осипшим голосом спросил Сун Лань.

Сюэ Ян навис на ним, упираясь лезвием Цзянцзая в горло.

— По-хорошему, стоило бы, — нараспев протянул он. — Знаешь, что мне надо было сделать? Достать трупный яд и ослепить тебя. Чтобы не смел носить на своем рыбьем лице его глаза — ты их не достоин. Ты трус и слабак. Ты наговорил ему всякой чуши и прогнал его. И вот он здесь — со мной. И он счастлив.

Сюэ Ян оскалился. Понимание правдивости сказанного догнало его, как волна — Сяо Синчэнь правда был счастлив здесь, в городе И. И Сюэ Ян с ним — счастлив.

И никто у него это счастье не отберет.

Сун Лань молчал, точно ожидал продолжения — Сюэ Ян решил не разочаровывать его.

— Потом мне следовало бы вогнать Цзянцзай тебе в брюхо и выпотрошить, как рыбу. Хотя нет… — он рассмеялся пришедшей в голову мысли. — Как жаль, не подумал раньше! Стоило вырвать тебе язык! И позвать даочжана. Знаешь, как он ходит на ночную охоту? Шуанхуа ведет его за мертвецами. Ты был бы точно мертвец, я сказал бы — даочжан, какой ужас, мертвецы убили твоего друга и угрожали мне! И даочжан насадил бы тебя на Шуанхуа, как торговцы иной раз насаживают на шпажку боярышник, превращая в сладости. Мне было бы сладко видеть тебя таким!

— Так что же ты раскричался… — рыкнул Сун Лань, пытаясь подняться. — Что же не делаешь все то, о чем говоришь?

Сюэ Ян ткнул Цзянцзаем ему в горло, мешая встать.

— Да видишь ли, в чем обида… Если бы мы встретились наедине, я бы так и сделал, не волнуйся. Но даочжан опередил меня! И теперь знает, что ты здесь. Ему не понравился мой прежний подарок — и вряд ли понравится труп друга на обед. Расстроится еще. А я…

Сюэ Ян оперся на Цзянцзай, позволяя лезвию надрезать кожу на горле Сун Ланя.

— Я не люблю расстраивать даочжана, — вдруг признался он. — А если он узнает, что я это я, он точно расстроится и глупостей каких-нибудь натворит. Но узнает он, только если ты ему расскажешь. Поэтому мне надо тебя убить.

— Так убей, — сверкнул глазами Сун Лань.

Сюэ Ян отвел в сторону Цзянцзай и склонился над гробом, сжимая руки на шее Сун Ланя.

— Не могу я! — прошипел он, сам удивившись беспомощности в голосе. — И ты не вздумай! Ты уже и так наделал дел! Так что молчи, как рыба, коей и являешься — если вообще умеешь затыкать язык в глотку. А не сумеешь — так я тебе сам его туда засуну, уж поверь, у меня слова с делом не расходятся!

Сун Лань яростно встретил его взгляд и только собрался что-то ответить, как вдалеке скрипнула калитка.

***

Сяо Синчэнь вошел во двор и сразу почувствовал — что-то не так. Рядом с ним ощутимо напряглась, ощетинилась А-Цин, вся подобравшись, как дикая кошка перед броском.

— Друг мой? — позвал Синчэнь. — Цзычэнь?

— Долго же ты ходил, даочжан! — после недолгой паузы зазвучал голос друга, и у Синчэня отлегло от сердца.

— Эта юная дева — А-Цин, о которой ты рассказал? — словно бы невпопад уточнил Сун Лань.

— Ну я — А-Цин, — проворчала А-Цин в ответ. — Что вы делаете во дворе до сих пор? А кто ужин готовить будет? Опять даочжана заставишь? Так я не позволю, даочжан ходил на рынок, стало быть, готовка на тебе!

— А что ж ты сама тогда не возьмешься? — развеселился друг. — Избавь нас обоих от повинности да поухаживай за гостем!

— Вот и не буду! — тотчас же взвилась А-Цин. — Мало мне посуды за каждым перемывать и двор мести! Так что сам иди и готовь!

— А так и пойду! — Синчэнь расслышал смех своего друга, а потом почувствовал, как его на короткое мгновение обняли — и отпустили.

— Цзычэнь, А-Цин, идите в дом, — попросил он. — Поднимается ветер, легко будет продрогнуть.

В скором времени все вчетвером и правда собрались в похоронном доме. Синчэнь чувствовал плечом тепло сидящего рядом Цзычэня, и сердце его постепенно уверилось в реальности происходящего, в том, что его старый друг в самом деле разыскал его здесь — и радовался этой возможности рассказать ему, что жизнь не заканчивается там, где оступаешься и совершаешь ошибку, и что добрыми деяниями многое можно искупить.

Его друг кашеварил у очага, ворча себе под нос про торговцев-мошенников, в очередной раз воспользовавшихся увечьем даочжана.

— Ты, даочжан, мне потом обязательно расскажи, к кому в какую лавку ходил, и что за люди там были, — бросил он. — Больно надо каждый раз за ними гнилье перебирать, никак не научатся!..

Синчэнь печально вздохнул, не решаясь спорить — хотя он и старался верить в лучшее в людях и в то, что спустя столько лет соседства к ним не будут относится так по-свински, но перед Цзычэнем было неудобно — получается, что оставил и его почти голодным после долгого пути.

— А что, — спросил вдруг Цзычэнь странным глухим голосом, — часто так бывает, что даочжана обманывают на рынке?

— Да почитай что каждый раз! — весело отозвался его друг. — Пользуются тем, что даочжан слепой и добрый, и так и норовят обмухлить. Если я прихожу, сразу как шелковые становятся, а если даочжан один — значит, подсунут гниль.

Его голос посмурнел.

— Даочжан для них столько делает, нечисть отгоняет на ночной охоте, и денег никаких за это не попросит, если не заставить — а они даже дайкон и репу не могут нормально дать. Ну не мерзавцы ли?

— Стало быть, сегодня ужин будет скуден, а у вас нынче лишний рот? — уточнил Цзычэнь.

Синчэнь невольно схватил его за рукав — а ну как надумает из пустой вежливости уходить или отказываться от еды? Синчэнь не сомневался, что Цзычэнь может обходиться одной инедией долгие дни, но ему хотелось здесь и сейчас разделить с ним свой скудный быт, поделиться тем немногим, что имел. И без того чувство стыда за бедность и разруху, в которой протекали его дни, нет-нет да и покалывало сердце — Цзычэню приходилось все это наблюдать…

Но Цзычэнь, кажется, не собирался ни от чего отказываться. Только спросил:

— А завтра даочжан тоже пойдет на рынок?

Его друг хохотнул:

— Ну уж нет! Я голодать не намерен, пойду сам и притащу две корзины лучшей еды. Хватит уже грабить нас этим рыночным пройдохам!

— Тогда, если позволишь, я пойду с тобой, — сказал Цзычэнь. Ответом ему было недоуменное молчание. — Я пришел в гости с пустыми руками и без подарка, а это неуважение к вашему дому. Я зрячий, потому меня нелегко будет обмануть.

Синчэнь удивленно замер, ожидая, что скажет друг. Тот усмехнулся:

— Даже так? Ну что ж, ты сам напросился, значит, пойдешь и понесешь обе корзины.

— Мне не привыкать к тяжести, — ответил Цзычэнь и, кажется, пожал плечами. — Но я буду рад помочь.

— Вот и славненько! — неожиданно вмешалась А-Цин. — Люблю, когда все при делах.

На стол перед Синчэнем с тихим стуком поставили миску.

— Уж извини, даочжан Сун Цзычэнь, с посудой у нас так себе, — заявил его друг. — Что есть, из того и ешь!

— Еда остается едой — и не важно, из фарфорового блюда ее брать или из общего котла, — ответил Цзычэнь ровным голосом и приступил к еде.

Ели молча — но с радостью. Синчэнь подумал, что его друг снова спас их скудный ужин. Он, конечно, сам прилагал много усилий, выхаживая маленький огородик, но это заслуга его друга — что он так быстро научился разбираться в травах, толочь в порошки и использовать как приправы, сглаживая и улучшая вкус постного супа и риса.

— Даочжан, даочжан, — спросила А-Цин. — А что, деньги-то у тебя водятся?

Синчэнь поперхнулся. А Цзычэнь словно и не обратил внимания на бестактную прямоту девушки — только ответил с прежним спокойствием:

— Водятся. Что-то надо?

— Много чего надо! — зачастила А-Цин. — И одежды теплой не хватает, и одеял…

— А-Цин! — окрикнул Синчэнь.

А-Цин тяжело вздохнула и пробурчала:

— Ну хоть риса принесите побольше, я сладких колобков налеплю. И бобовой пасты — чтобы начинку сделать.

— Если надо, принесем, — твердо ответил Цзычэнь и снова замолчал.

Синчэнь быстро расправился со своей порцией, он и так старался есть мало, чтобы его другу и А-Цин доставалось больше еды. Но остался сидеть за столом, время от времени неверяще касаясь пальцами рукавов Цзычэня. Он не мог видеть цвет, но был уверен, что это прежний черный шелк, расписанный серыми облаками, и что это прежний Цзычэнь — его друг, с которым они столько разделили и столько прошли.

— А знаешь что, даочжан Цзычэнь? — вдруг сказал его друг. — У нас тут так заведено, что по вечерам мы собираемся все вместе и рассказываем истории. Даочжан сказал, ты его друг и много странствовал. Так вот: сегодня историю рассказываешь ты. Поел нашу еду и будешь спать в нашем доме — отработай. Расскажи что-нибудь… интересное.

Синчэнь замер на мгновение — в голосе его друга словно бы звучала угроза. Но нет — показалось, иначе бы Цзычэнь не ответил так спокойно и словно бы расслабленно:

— Хорошо. Раз так заведено — то расскажу. Хоть я и не очень хороший рассказчик…

***

Сюэ Ян с интересом ждал, что за историю расскажет Сун Лань. Ему было известно, что тот молчалив и не любит попусту трепать языком — потому и возникло желание спровоцировать его говорить. Опасение, что Сун Лань не сдержится и раскроет даочжану его личность, придавало вечеру остроты.

Даочжан выглядел совершенно счастливым. Мягкая улыбка то и дело пробегала по его губам. Сюэ Ян ощутил на миг колючий укол ревнивой злости, но она ушла сразу же, стоило рассесться у очага — даочжан сел рядом с Сюэ Яном, а не с Сун Ланем, и накрыл ладонью его предплечье, словно извиняясь, что много внимания уделяет гостю, а не своему сердечному другу.

История, которую рассказал Сун Лань, на первый взгляд совсем не имела к нему отношения.

Он рассказал о юноше, который осиротел очень рано — в таком возрасте дети только привыкают работать и поле или помогать матерям, а он остался совсем один. К счастью, он был из хорошей семьи. К несчастью — все его состояние уничтожил пожар. И тот юноша остался один на всем белом свете. И кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы в ту пору по дорогам не странствовал монах, который и забрал юношу к себе. Юноша не знал голода, имел крышу над головой, и только дал себе зарок — став мужчиной, он так же отправиться странствовать, чтобы отдать долг жизни. Хотя такие долги, конечно, сложно выплатить, но вдруг бы и ему удалось помочь кому-нибудь нуждающемуся.

Сюэ Ян ощутил горечь на языке.

Вот ведь как выходит — достаточно какой-то малости, чтобы наслаждаться жизнью! Родиться в правильной семье. Встретить правильного человека. Что за несправедливость — что одним достается все, а другие лишь подъедают отбросы? Одних привечает первый же встречный и заботится, а другим калечат руку телегой — за то, что всего лишь хотел получить честно заработанное?

Даочжан осторожно накрыл его руку. Сюэ Ян вздрогнул — обычно он не позволял даочжану вот так касаться своей левой кисти, хотя и подозревал, что об увечье тот если не знает, то догадывается — в конце концов, он много дней заботился о нем и перевязывал его раны, должен был и руку заметить. Но сейчас даочжан даже не касался пальцев — только слегка тронул ладонь, словно успокаивая. Как будто бы понял, что там заныло в душе у Сюэ Яна и решил поддержать.

Нужна ему эта поддержка…

— А с чего тот монах был такой добренький? — ядовито спросил он. — Скажи, благородный даочжан, разве бывает, чтобы прохожий просто так пожалел сироту?

Сун Лань напрягся всем телом — словно собрался для удара.

— Что за вопрос? — спросил он.

Сюэ Ян хохотнул:

— Ты будто сам не понял! Известно же, что монахи и заклинатели зачастую вовсе не так уж и блюдут свои обеты, если только они не из Облачных глубин! Тот юноша, наверное, был хорош собой и смазлив лицом, вот и…

Сун Лань резко произнес:

— Подобные злые и несправедливые слова не принято говорить, не обдумав последствий!

— Цзычэнь! — подал голос даочжан и крепче сжал пальцы на руке Сюэ Яна. — Мой друг не желал тебя обидеть. Он лишь высказал предположение, за которое его сложно осудить — ведь он сам вырос на улице и насмотрелся всякого.

— Все правда, даочжан, я босяк. И мне не повезло так, как т… тому юноше. Никакой добренький заклинатель не взял меня под крыло. А ведь было время, когда я бы и за жирным толстосумом пошел только ради пары монет, — с усмешкой ответил Сюэ Ян. — И уж если бы мне так повезло, я никогда не оставил бы тепленькое местечко!

Сун Лань не ответил — только стрельнул яростно глазами, словно готов был прямо на месте припомнить сожженные развалины монастыря Байсюэ. Хотя Сюэ Ян говорил лишь о том, что Сун Лань, оставив свою ненаглядную школу, отправился шляться по миру, и это желание помогать всем подряд привело его в конце концов… как раз к этим развалинам, все честно и справедливо. Получил что-то незаслуженно, что с неба упало? Держи, не отпускай. Гораздо больше найдется желающих вырвать последний кусок у тебя из рук.

Так что Сун Лань поплатился не только за то, что был другом даочжана. У Сюэ Яна даже язык зачесался — так хотелось выпалить все это в бесстрастное лицо и посмотреть, как оно пойдет трещинами беспомощной злости. Но даочжан сидел рядом, дышал размеренно и спокойно, улыбался — и злость Сюэ Яна медленно улеглась, свернувшись в животе голодным волком.

Сун Лань продолжил:

— Вот и весь рассказ. Я плох в историях и мало способен развлечь других.

А-Цин засмеялась и подала голос едва ли не в первый раз за вечер:

— Видно, вы все, даочжаны, так о себе говорите.

Сун Лань перевел на даочжана такой ласковый взгляд, что Сюэ Ян невольно начал вспоминать, где ближайший тайник с трупным ядом.

— А что, мой друг Синчэнь говорил так же?

А-Цин кивнула.

— Именно так и говорил, такими же словами. Но у даочжана плохо выходит, в самом деле! Зато твоя история мне понравилась. Я ведь тоже бродяжка. Еще и слепая. Так что даже если и был какой заклинатель, который просто так захотел меня спасти, я не заметила.

Сюэ Ян не выдержал и ответил ей звонкий подзатыльник:

— Вот же ты дуреха неблагодарная! Да это же наш даочжан тебя подобрал и позаботился о тебе! Из-за нашего даочжана у тебя есть крыша над головой и сытная еда каждый день!

Даочжан, услышав это, прикрыл рот рукой и рассмеялся.

— Если бы я только мог встретить вас обоих, когда вы были детьми, — ласково сказал он, и в ласке его прозвучала горечь. — С вами никогда бы не стряслось этих бед.

Если бы ты знал, подумал Сюэ Ян, растерянно глядя на него. Если бы ты только знал…

***

Сяо Синчэнь считал, что отходить ко сну всегда следует в одно и то же время, и своих домашних к этому приучал. Кроме дней, когда он отправлялся на ночную охоту, он старался, чтобы ночь наступала вовремя, как и утро, как и вечер следующего дня. Это была не пустая прихоть — ослепнув и потеряв возможность ориентироваться по зрению, он начал приучать себя к внутренним часам, что позволяло всегда понимать не только где он находится, но и в какое время суток, а значит, избавляло от беспомощной растерянности.

Этот вечер не стал исключением. Когда история Цзычэня подошла к концу, он поднялся на ноги и проговорил:

— Пора отправляться спать.

Он услышал, как рядом завозилась А-Цин, как его друг занялся очагом, приглушая на ночь огонь, и сделал шаг к Цзычэню.

— Друг мой, надо устроить тебя на ночь, но мы живем бедно. Я отдам тебе свое одеяло и здесь наберется достаточно соломы, если тебя устроит подобная скудная лежанка.

Цзычэнь глухо ответил:

— В прошлом мы странствовали с тобой и спали на голой земле. Почему ты думаешь, что за минувшие годы я разнежился и откажусь от проявленного тобой гостеприимства?

— Прости меня, — пристыженно ответил Синчэнь. — Мне не следовало так говорить. Но меня беспокоит…

— Не беспокойся, — оборвал его Цзычэнь. — А где спят твои… домочадцы?

— Мой друг делит со мной ложе, — просто ответил Синчэнь. — А-Цин спит в гробу. Мы уступили ей гроб, потому что он просторный и мягкий, а она девушка, ей лучше бы спать одной.

— Вот как, — только и ответил Цзычэнь.

Синчэнь улыбнулся. Его друг, что-то напевая себе под нос, раскладывал солому и одеяла в наиболее теплом углу комнаты — Синчэнь проверил сам и убедился, что Цзычэнь не замерзнет, даже если ночью поднимется ветер и снова придет туман.

А-Цин, распрощавшись со всеми, отправилась в свой гроб, а Синчэнь вышел во двор — насладиться спокойной и тихой ночью. Он стоял, обнимая себя руками за локти, подставив лицо осеннему ветру, и счастливо улыбался. Сейчас, в эту минуту, у него было все, чего он только мог желать — его семья, его дом, пусть похоронный и холодный, но свой, и друг, разыскавший его несмотря ни на что.

И дни впереди обещали быть такими же счастливыми и спокойными.

Синчэнь понимал, что в некотором смысле лжет самому себе, пытаясь избежать разговора с Цзычэнем наедине — и что рано или поздно ему не миновать этого разговора. И он как мог оттягивал тяжелый момент объяснения, который потребовал бы вскрыть ноющее прошлое, как нарыв — после этого, может быть, и станет легче, но попытка коснуться мыслями прошлого заставляла сердце кровоточить.

Даже если в самом Цзычэне найдется столько великодушия, чтобы простить его — сам себя он не простит никогда.

Потому он и позволил этому вечеру пройти за рассказами и разговорами, и с удивлением слушал историю Цзычэня — потому что не знал о нем ничего, не расспрашивал о прошлом, считая неприличным — а Цзычэнь не говорил сам.

Синчэнь подумал, что и о домочадцах своих тоже многого не знает — потому что не спрашивает, потому что так решил: не задавать вопросов, не искать ответов. Но пришел Цзычэнь и принес с собой прошлое, назвал его настоящим именем, и во всем окружающем: в запахах, в воздухе, в самом этом ветре — ощущалось предчувствие перемен.

Синчэнь впервые за многие годы задумался о том, что можно будет пойти дальше — и совсем не обязательно делать это одному. И что есть люди, которые по своей воле выбрали остаться рядом с ним.

Эти мысли навевали грусть и тревогу, и в то же время вызывали счастливую улыбку.

— Даочжан… — тихо позвали из-за плеча. — Эй, даочжан, ты чего тут застыл, как статуя? Пойдем спать…

Синчэнь позволил своему другу взять себя за руку и увести на ложе. В дальнем углу похоронного дома слышалось ровное дыхание Цзычэня. Рука его друга скользнула было привычно под ворот ханьфу, но Синчэнь, улыбаясь, отвел ее и прижал палец к его губам. Его друг прихватил палец зубами, облизнул, а потом прижался к губам жадным поцелуем — словно боялся, что и этого не достанется.

Синчэнь вздохнул, забрался на постель и притянул к себе своего друга. Они целовались, невинно и нежно, как в самые первые разы, когда боялись лишний раз коснуться друг друга, не понимая, правильно ли истолковывают чужие желания — и уснули, не размыкая рук.

***

Следующим утром Сюэ Ян и Сун Лань в самом деле отправились на рынок — со списком наставлений от А-Цин, что надо купить, чтобы не как обычно. Сюэ Ян только хмыкнул — вот, мол, Слепышки пошли, считают, что в овощах разбираются лучше зрячих? А тут целых четыре глаза, что мы с даочжаном Цзычэнем, вдвоем одну репу не рассмотрим?

Сюэ Ян не сомневался, что, увидев его, да еще и вместе с Сун Ланем, торговцы вновь присмиреют и будут как шелковые. Даочжана бы вот перестали обижать!

По дороге шли молча. Сюэ Ян бы и рад был зацепить Сун Ланя лишний раз, но тот как поднялся с утра со своей лежанки с лицом мороженной рыбы, так с таким и ходил. А-Цин, заявив, что на завтрак уже ничего и нету, вытолкала их за дверь совсем рано, и даочжан только попросил не слишком задерживаться.

Сюэ Ян в глубине души лелеял надежду, что Сун Лань задержится где-нибудь навсегда — потому на крайний случай заложил за пояс мешочек с трупным ядом и взял с собой Цзянцзай. Сун Лань тоже взял Фусюэ — не иначе как на нечисть собрался охотится, молодец такой. Неужели еще не понял, что против Сюэ Яна шансов у него мало.

За ночь дорога немного подсохла и идти по ней стало легче.

Сюэ Ян шел плечом к плечу с Сун Ланем и все ждал, когда тот заговорит. Он чувствовал, что Сун Лань жаждет высказать ему все, что думает, что их беседа, завершившаяся поражением Сун Ланя, еще не окончена. Знал — и ждал этого момента. Представлял, что ответит ему. Но тот молчал — словно и в самом деле превратился в рыбу. Сюэ Ян подавил в себе желание обнажить меч и ударить его — просто чтобы проверить, не статуя ли идет рядом с ним.

Так и дошли до рынка — что совсем уже привело Сюэ Яна в изумление. По правде говоря, он не ожидал от Сун Ланя такой уж выдержки — знал о нем, что тот резок и несдержан в поступках, и в ярости способен совершить много ошибок, но не думал, что, едва минует первый гнев, он способен так хладнокровно держать себя в руках.

У Сюэ Яна мелькнула недовольная мысль, что и он, возможно, слегка недооценил противника.

Сун Лань, который должен был ввязаться в драку еще несколько ли назад, оказавшись на рынке, бросил Сюэ Яну через плечо:

— Показывай, какой из?

Сюэ Ян усмехнулся.

— Да почитай, каждый первый. Городок, сам видишь, маленький и чахлый, вот и стараются как могут. Мозгов — с горошину, все никак не научатся…

— Что, даже ты не смог научить? — спросил Сун Лань, и Сюэ Ян готов был поклястся, что расслышал в бесстрастном голосе издевку.

— Говорю же, мозги куриные, каждый раз как заново! — хмыкнул он.

Потом перевел взгляд на утопающие в намешанной ногами и копытами грязи лотки.

— Вот этот, например. Посмотри, как разложил свои овощи — крупные, крепкие на виду, а гниль вторым слоем. Даочжан не видит — так он ему гниль в корзинку и сует. Но вчерашние овощи подсунул не этот…

Сюэ Ян сверкнул глазами, и торговец попятился.

Сюэ Ян довольно осклабился — с этим торговцем он поговорил по душам неделю назад, так, что тот до сих пор ходил, прихрамывая, а за прилавком вынужден был сидеть на кособокой чурке.

— Даочжан, понимаешь, любит помогать убогим, — пояснил Сюэ Ян, продвигаясь по узкой улочке в редеющей при его появлении толпе. — Поэтому считает, что распихивать деньги надо по разным карманам. Ха! Представляешь, он еще и платит! Хотя все эти ублюдки должны бесплатно нас кормить за то, что мы для них делаем!

— Особенно ты, — уронил Сун Лань, и пояснил в ответ на вопросительный взгляд. — Делаешь.

Сюэ Ян пренебрежительно фыркнул:

— Ну, даочжан делает, а я ему помогаю! Хожу с ним на ночную охоту и ношу его меч!

— И много тут… на кого охотиться? — спросил Сун Лань и весь как-то подобрался, ожидая ответа.

Сюэ Ян окинул его удивленным взглядом.

— Да за кого ты меня принимаешь, даочжан Сун? Тут своих полным-полно. Наползают… на плохой фэншуй. А даочжан добрый. Считает, что раз живет тут, то должен помогать. И не переубедишь его! Кстати, а вот и наш клиент.

Лавка торговца Чу всегда стояла чуть в отдалении.

Сюэ Ян не любил покупать у него овощи — помимо того, что торговец Чу мухлевал со свежестью, он все норовил обмануть с деньгами и нажиться на всем, на чем только можно. Его не принимали даже другие лавочники — несмотря на то, что у каждого было рыльце в пушку, лавочники маленького умирающего городишка держались друг друга, готовые прийти на помощь по-соседски или за плату. Но про торговца Чу каждый знал, что тот продаст и родную мать за пару медяков, а потому сторонились.

Даочжан, узнав об этом, стал время от времени покупать овощи именно у него. На хоровое возмущение Слепышки и Сюэ Яна отвечал только, что нехорошо, когда нет возможности работать и иметь достаток наравне со всеми. Все, стало быть, должны быть равны.

Торговец Чу, впрочем, щедрости не оценил — обвешивал и обкрадывал пуще всех в городе, да еще и потешался над слепцом и его наивностью. А еще он был бесстрашный — по-тупому бесстрашный, как дворовый пес, уже выучивший, что клыки и когти — это бесспорный аргумент, но еще не научившийся чуять опасность. Потому вежливые угрозы Сюэ Яна, которые так или иначе действовали на большинство жителей города И, не достигали его крохотного мозга.

Сюэ Ян понятия не имел, кто именно накануне обвесил даочжана, но уверенно повел Сун Ланя именно к лотку торговца Чу.

***

Торговец Чу стоял за прилавком, поигрывая ножом. Для обывателя это могло выглядеть устрашающе, но Сюэ Ян только усмехнулся — что за позерство! Явно же, что ножом этот глупец может разве что порезать репу, и то криво и большими кусками.

Сюэ Ян ткнул Сун Ланя локтем в бок. Тот мгновенно одеревенел и перевел на него потемневший от гнева взгляд. Сюэ Яна такая реакция позабавила — в другое время он поразвлекся бы, проверяя, насколько теперь хватит самообладания и рыбьей хладнокровности Сун Ланя, но сейчас у них было дело.

— Эй, даочжан Сун, — растягивая слова, позвал он. — Видишь того человека? В конце ряда, в отдалении? Это Чу Сяохон. Он здесь приезжий. Есть идеи, почему он застрял здесь?

Сун Лань покачал головой.

Сюэ Ян фыркнул:

— Потому что его гонят поганой метлой отовсюду. Ты сам видишь, что такое город И — ниже падать некуда. Либо ты тут родился и сдох тоже тут, либо ты упал и уже не поднимешься. Чу Сяохон — из вторых. Идти ему некуда, вот он здесь и обосновался. Здесь никому ничего не важно, все пытаются выживать — потому чужаки порой оседают в городе. У него небольшое чахлое хозяйство — земля толком не плодоносит ни у кого. И тем не менее, что-то она дает. В основном — гниль.

— И много здесь таких, как он?

— Приезжих — не так много, но есть. Но все они как-то уживаются друг с другом. Чу Сяохон же хочется иметь все то же самое, но вести себя как скотина. Здесь его никто не любит, поверь мне. Никто не вступится за него.

— Я не собираюсь его бить, — коротко сказал Сун Лань. — Человеку дана речь, чтобы решать споры и непонимания.

Сюэ Ян осклабился.

— Ну, поговори с ним, а я посмотрю. Только учти, что он не просто так обижает даочжана и обирает его до нитки при каждой удобной возможности, а даочжан его жалеет, дурак такой. Он еще и оскорбляет даочжана почем зря. Язык у него без костей, и ума нет!

Сюэ Ян нахмурился. Сейчас он остро пожалел, что Чу Сяохона не было среди тех крестьян, на которых он натравил даочжана. Одной проблемой было бы меньше.

Но у него будет другое развлечение — смотреть, как в очередной раз совершит дурную глупость даочжан Сун. Он, может быть, и находил в себе силы не вестись на провокации по пути сюда, но Сюэ Ян не мог ошибаться в его нраве.

Даочжан, наверное, расстроится, узнав, что его друг — большой любитель распускать руки в отношении невинных людей. Если до сих пор закрывал на это глаза, то теперь уже не сможет, будь он трижды слеп!

Сун Лань решительно пошел вперед — прямо к лотку. Сюэ Ян, держась чуть в стороне, поспешил за ним следом.

Чу Сяохон поднял глаза на приближающегося Сун Ланя и сразу преобразился — стал услужливым, вежливым. Сюэ Ян поморщился и подумал: самые большие трусы всегда имеют слишком много обличий. Увидел торговец Чу даочжана при мече, да при глазах, да при не самом добром выражении лица, и сразу съежился до размеров цыпленка. Тьфу, даже смотреть противно. Вот потому до сих пор не убил — об таких мараться, только платье пачкать.

Мусор, грязь, да и только.

Пусть Сун Лань марается, хоть какая-то польза от него будет.

Сюэ Ян скрестил руки на груди, прислонился к чахлому дереву и принялся наблюдать.

Сун Лань навис над дышащим на ладан лотком и спросил:

— Ваши овощи?

Торговец Чу залебезил, кивая через слово:

— Самые лучше овощи в городе, господин заклинатель. Могу предложить вам совершенно бесплатно лучшую репу и лучший дайкон!

Сун Лань слегка шевельнул бровью. Чу Сяохон сглотнул.

— Бесплатно? — проговорил Сун Лань невзрачным голосом. — Чем же я заслужил такую щедрость от торговца, чье дело не процветает?

Он протянул руку и взял наугад репу с прилавка. Чуть сжал в пальцах и ощутил гнилую, неприятную мякоть под кожурой.

— Это лучшая репа? — холодно спросил он.

Торговец замотал головой.

— Господин просто взял неудачную. Вот, вот…

Схватив кусок ткани, он принялся накидывать на него все овощи с прилавка без разбору.

— Самые лучше, господин, — заискивающе говорил он. — Вот, посмотрите.

— Да чай не слепой, — усмехнулся Сун Лань, нависая над торговцем.

Взгляд у него был холодный, колючий, и Сюэ Яна вновь передернуло от того, как неуместно смотрелись на его лице теплые глаза даочжана и как не шел им такой злобный взгляд. Даочжан ни разу ни на кого голос не повысил! Сун Лань, правда, тоже — он вообще склонен был говорить тихо, но метелка в его руках, описав круг в воздухе, приземлилась точно на пальцы торговца, сжимавшего сверток с овощами.

Сюэ Ян помнил, как неприятно получить удар такой метелкой. Даочжан никогда не позволил бы себе ударить метелкой живое существо, но Сун Лань был совсем не похож на него. От удара пальцы торговца разжались, и овощи покатились по земле.

— Что вы делаете? — спросил он, вздрогнув и вжимая голову в плечи. — Хорошие овощи! Лучшие в городе! Что вы себе позволяете!

— Врешь мне в глаза, подсовывая гниль, — прорычал Сун Лань. — А слепого даочжана, что приходит к тебе, не стесняешься обманывать тоже?

— Какого слепого даожчана? — заюлил Чу Сяохан. — А… Слепого даочжана, точно, есть один слепой, который приходит время от времени. Ну так я не обманываю, что я, не человек?

— Ты лжец, — рявкнул Сун Лань, сделав шаг вперед, так, что стол затрясся. — Скажешь, что и рассчитываешься с ним по совести?

Чу Сяохан закивал еще активнее:

— О да, господин, я всегда и все делаю по совести…

Метелка из черного конского волоса еще раз обошла круг и ударила — на сей раз по плечу.

— Что ты врешь мне в лицо, — кривясь, точно от отвращения, спросил Сун Лань, — когда я знаю, что все неправда?

— А откуда знаешь? Откуда знаешь? — бросился в наступление торговец Чу, поняв, что, если не нападет первым, будет бит. — Может, тебе этот сказал?

Он ткнул длинным костлявым пальцем в молча стоящего Сюэ Яна.

— Так это страшный человек, лжец и прохвост, всех запугал здесь!

— Ой ли! — подал голос Сюэ Ян. — Если б я так всех запугал, стала бы крошка Му давать мне яблоки?

Он протянул руку, и в ладонь прилетело наливное сочное красное яблоко. Му Жань, дочь местного пекаря, прижала рукав к лицу, прикрывая рот, и захихикала. Сюэ Ян усмехнулся — он знал, что нравится ей, а еще ей не нравился Чу Сяохан — как и всем на улице. И она тоже была бы рада его проучить.

— Вот видишь! — рассмеялся Сюэ Ян. — Никого я не запугал. А вот ты — ты покоя никому не даешь. Что тебе даочжан сделал, что ты с ним так обращаешься? Да ты знаешь, что даочжан ночей не спит, лишь бы тебя лютые мертвецы не сожрали! А ты так его благодаришь! Да ты бесплатно его кормить должен!

Сун Лань грозно навис над Чу Сяоханем.

— Скажешь, не было такого?

— Ну, иногда с каждым случается… Не заметил, не увидел… — заюлил торговец, пытаясь взглядом наметить пути отступления. — Так что же я, по-вашему, нарочно все делаю?

— Разве случайность, что гнилые овощи ты кладешь вниз корзины, лишь маскируя сверху свежими? — усмехнулся Сун Лань. — Зрячий легко поймет, что к чему, но ты пользуешься тем, что слепой даочжан доверяет тебе.

Он снова нанес удар метелкой — на этот раз хлесткий и ощутимой. Чу Сяохан сжался от боли, но еще сильнее — от унижения. Даочжан в черном явно показывал, что не собирается обнажать меч ради такого ничтожества, как он, и вполне обойдется метелкой.

***

Сюэ Ян шел по дороге спиной вперед, закинув руки за голову. На лице его играла хищная улыбка.

— Вот ты, значит, какой, даочжан Сун Цзычэнь! — усмехнулся он.

— Какой? — ровно спросил Сун Лань.

Лицо его по-прежнему ничего не выражало, а в руках он держал корзинку, доверху наполненную самыми крепкими, свежими и чистыми овощами.

— Как ты здорово отмутузил этого мерзавца! Честное слово, я бы сделал так же! Только мне пришлось бы замарать руки о его немытое туловище, а ты даже рук не запачкал. Вот зачем вам, даочжанам, эти дурацкие метелки!

Сун Лань и бровью не повел.

Сюэ Ян продолжил:

— Вот не подумал бы, что беленькие чистенькие даочжаны будут бить невинных простых людей…

— Добро должно быть с кулаками — никогда не слышал? — уронил Сун Лань. — Если человек собирается творить несправедливость или зло, его надо остановить. Я не бил его — я его проучил. Он не ожидал от меня этого — потому в следующий раз будет вежлив с любым, кто покажется ему похожим.

— Ха! Ты так думаешь? — хмыкнул Сюэ Ян. — Похожий, ну надо же… Почему, ты думаешь, ты так выделяешь из всех?

— Потому что я сильный и я в своем праве, — пожал плечами Сун Лань. — А еще я могу отказаться помогать или запросить за помощь деньги, которых у него нет — а такие, как он, всегда думают наперед и ищут выгоды. Потому я могу найти на него управу, а ты нет.

Сюэ Ян немедленно ощетинился.

— Почему это, ты думаешь, я управы не найду?!

Сун Лань холодно посмотрел ему в глаза.

— Потому что Синчэнь до сих пор приносит с рынка гнилые овощи.

Сюэ Ян едва не укусил себя за язык, до такой степени ему не хотелось признавать правоту Сун Ланя. Но так уж получалось — в глазах местных жителей он был никем и пылью, как и Слепышка, бродячим псом, которого боятся, но не уважают, а даочжан не считал нужным добиваться чужого уважения.

Сун Ланя уважали — это было видно по тому, как затихали разговоры, как смотрели на него торговцы и прохожие, как подбадривали его зеваки, собравшиеся вокруг лотка торговца Чу. Сун Лань не был калекой, как и не был местным, привыкшим сносить подобное обращение — он бы гордым заклинателем, от которого исходила сила, превышающая силу всех местных жителей сразу. А главное — он был странником, чужаком, который придет и уйдет, оставив разбираться с последствиями — на нем не отыграешься, ему не отомстишь, не сдержишь, как порыв холодного ветра в особо ненастную ночь.

Сун Лань шел — и все вокруг покрывалось инеем.

Сюэ Ян даже в лучшие годы в Ланьлине не умел добиться такого впечатления. Даже расшитые пионами золотые одежды не скрывали его уличного происхождения.

Он скрипнул зубами.

Вот за это он их и ненавидел…

Сун Лань, словно почуяв, куда свернули мысли Сюэ Яна, остановился и поставил корзинку на землю.

— Что? — Сюэ Ян с вызовом вскинул бровь и качнулся вперед.

Сапог с хлюпающим звуком провалился в грязь. Накрапывал дождь, и дорогу снова начало размывать.

— Для чего это все? — резко спросил Сун Лань. — Что ты затеял?

— Что, ты не намерен обнажить свой знаменитый меч и снова попробовать сделать во мне пару дыр? — осклабился Сюэ Ян.

Сун Лань сложил руки на груди.

— Сначала — ответ, — коротко сказал он.

Сюэ Ян ощетинился.

— Какой ответ тебе нужен?

— Я спросил: что ты затеял. Ради чего несколько лет тайно остаешься рядом с Синчэнем?

Сюэ Ян расхохотался.

— Какой ты смешной, даочжан Сун! Почему ты решил, что у меня есть какой-то скрытый план?

— Потому что ты — Сюэ Ян. Вряд ли твоя натура могла измениться. Значит, ты что-то затеял. Говори.

Лезвие Фусюэ бесшумно сверкнуло в воздухе. Сюэ Ян прыснул:

— И опять ты за свое. Думаешь, угрожая мне, чего-то добьешься?

— Говори, — холодно повторил Сун Лань.

Во всем его облике видна была решимость стоять до конца.

— Мне даже стало интересно, даочжан Сун Цзычэнь… — хищно протянул Сюэ Ян. — А сам-то ты как думаешь? Для чего мне оставаться неузнанным рядом с моим злейшим врагом Сяо Синчэнем, жить с ним под одной крышей, одним бытом? Что за коварство я затеял, раз я не изменюсь никогда, и у меня обязательно есть план?

— Я много думал об этом, но так и не смог понять, — вынужден был признать Сун Лань. — Потому я и задал тебе вопрос.

— Давай поразмышляем вместе! — развел руками Сюэ Ян, продолжая шагать спиной вперед.

На этой дороге он знал каждую яму и трещину, что давало ему дополнительные преимущества, если придется все-таки сражаться. Но Сун Лань не спешил нападать — точно в самом деле дожидался ответа. Неужто готов был поверить в то, что скажет Сюэ Ян, а не признать заранее каждое его слово ложью?

— Так вот! Я, как тебе известно, босяк из Куйчжоу, — весело проговорил он и поднял вверх покалеченную руку, привлекая внимание к перчатке. — А пальца у меня нет с семи лет. Вот что у меня было за детство: меня обманывали, били и заставляли подъедать помои за домашним скотом! Потому я вырос какой вырос, и уже тогда-то встретил Цзинь Гуанъяо.

— Это мне известно, — холодно кивнул Сун Лань. — Потому я удивился, узнав, что ты внезапно исчез из Башни Кои. И еще сильнее удивился, когда нашел тебя здесь. Ведь после того, как ты уничтожил мой монастырь, ты вернулся в Ланьлин как ни в чем не бывало.

— Верно, а после я оттуда исчез, — хмыкнул Сюэ Ян. — Точнее, меня исчезли. Все-таки твой храм сочли совсем уже перебором. Вот так бывает, когда не доводишь дело до конца!

Пальцы Сун Ланя, сжимающие меч, заметно побледнели.

— И вот представляешь, как я удивился, — как ни в чем не бывало продолжил говорить Сюэ Ян, — когда открыл глаза и увидел, что спас меня даочжан Сяо Синчэнь! Ух, у меня руки чесались отомстить ему! Вот только в то время я едва мог ходить — как видишь, хромаю до сих пор. А два глупых слепца — даочжан и Слепышка — уступили мне кровать, чтобы не беспокоить лишний раз мои раны. И отдавали мне лучшие куски ужина! А даочжан столь чист и благороден, что даже не трогал мой меч и не выспрашивал имени! Ну какая же все-таки поразительная глупость… Впрочем, он и при глазах был не то чтобы зряч…

Щеку как обожгло. Лезвие Фусюэ остановилось в опасной близости от глаз. Сюэ Ян поспешно нагнул назад, стирая кровь со щеки.

— Эй, даочжан Сун, мы так не договаривались! Хочешь, чтобы я говорил — так слушай и не торопи, а то это очень невежливо!

— Говори, — почти прорычал Сун Лань.

— Убери меч, — нахмурился Сюэ Ян.

И в самом деле убрал. Даже в ножны вернул — Сюэ Ян проводил взглядом гаснущий блеск лезвия Фусюэ, усмехнулся с непонятно откуда набежавшей горечью и продолжил:

— Меня не гнали, я и остался. А что? Куда мне было идти? Обратно в Ланьлин — так мне там и рады! Да и не хотелось особенно. Почему бы просто не пожить нормальной жизнью?

— Правду, — холодно процедил Сун Лань.

— Не веришь? — хмыкнул Сюэ Ян. — Ну конечно, куда тебе. У тебя был тепленький монастырь, кровать и похлебка по расписанию, небось? А пожил бы на улице с мое, не стал бы так говорить. Когда живешь в грязи, начинаешь особенно ценить постель — и в первую очередь не удобство, чистоту и мягкость, а то, что она вообще есть, эта постель. И из нее тебя не гонят, можно спать в свое удовольствие, потому что она твоя собственная в твоем собственном доме!

Последние слова он буквально выплюнул в лицо Сун Ланю. Он чувствовал, что ступил на опасную дорожку, заговорил о чем-то, о чем раньше запрещал самому себе даже думать, но остановиться уже не получалось — его несло, как ветром носит листья над высушенной ноябрьской землей.

— У меня никогда не было ничего своего. Даже тело не всегда мне принадлежало — рабов и детей не спрашивают, чего они хотят, а чего нет. Мне переехали руку телегой за то, что я сделал работу и ждал, что мне заплатят обещанное. Ведь так поступают честные люди? Или вот так?

Он снова ткнул Сун Ланю в лицо перчаткой.

— Ланьлин, — только и уронил Сун Лань, и Сюэ Ян расхохотался.

— Ланьлин! — повторил он. — Ты подумай… Ланьлин!

Его лицо внезапно приняло ожесточенное, дикое выражение.

— В Ланьлине у меня не было ничего своего! — крикнул он. — В Ланьлине все принадлежало Цзинь Гуанъяо — даже кандалы в пыточной, и те были в его владении. Он выбирал, как и чем распорядиться. Не я.

Сюэ Ян отошел на несколько шагов и наклонился, упираясь руками в колени, пытаясь отдышаться. Его вдруг начало трясти.

— Ты не понимаешь… — пробормотал он. — Ты же чистенький даочжан… Что ты можешь понимать…

Он пошатнулся и сел прямо посреди дороги. Сун Лань посмотрел на него и опустился на одно колено так, чтобы видеть его глаза. Рука его все так же сжимала рукоять Фусюэ, но он больше не делал попыток обнажить меч.

— Я не понимаю, — кивнул он. — Так что уж постарайся мне объяснить.

— У меня никогда не было дома, — глухо сказал Сюэ Ян, уставившись в землю. — Знаешь, такого, где я сам был бы хозяином, и никто не указывал мне, что делать и куда идти. Крыша над головой — хоть и протекает, но точно есть каждый день, и не придется спать на соломе. Еды, какой-никакой, хватает на троих.

Он резко и коротко стукнул кулаком по земле, забрызгивая грязью и без того перемазанные сапоги.

— Мы так хорошо жили, — выдохнул он. — Так хорошо. Никто нам был не указ. А ты пришел и все испортил!

Сюэ Ян резко поднялся на ноги и пошел вперед по дороге, повернувшись к Сун Ланю спиной.

Сун Лань молча двинулся следом. Если Сюэ Ян в глубине души надеялся, что он испарится, истает в туманной вечерней дымке, пока они добираются до дома, этого не произошло.

Сюэ Ян прошел мимо даочжана, едва коснувшись его руки своей, и, хлопнув дверью, скрылся в доме.

***

Сяо Синчэнь растерянно обернулся вслед своему другу — тот слишком быстро и молча ушел, это было на него не похоже. За годы, проведенные вместе, они полюбили негласно возникшие ритуалы приветствия — когда один уходил, другой ждал и радовался встрече. Это было… важно.

Синчэнь сделал было шаг к дому, но Цзычэнь придержал его за локоть.

— Синчэнь, — позвал он.

И, кажется, что-то еще собрался добавить, но его прервал голос А-Цин:

— Уже вернулись? А мы тут с даочжаном набрали зелени во дворе. Даочжан Сун, покажи корзинку. Неужто нормальные овощи? Вот кого надо на рынок посылать, а не этого!

Она схватила корзинку и заторопилась в дом — Синчэнь услышал, как снова приоткрылась и захлопнулась дверь. Ему хотелось туда же, поговорить со своим другом, но Цзычэнь продолжал удерживать его за руку.

— Что-то случилось? — прямо спросил Синчэнь, повернувшись к нему. — Что-то произошло на рынке?

— Небольшая потасовка, — коротко уронил Цзычэнь. — Ну и нравы здесь…

— Что с ним? Вы поссорились? — нетерпеливо спросил Синчэнь.

Цзычэнь промолчал. Потом мягко попросил:

— Расскажи мне о нем?

Синчэнь услышал в его голосе неясную, непонятно откуда взявшуюся тревогу и боль, и медленно кивнул.

Они сидели на заднем дворе дома на вязанке соломы — любимом месте Сяо Синчэня. Здесь они с его другом и А-Цин втроем часто проводили вечера, пока было тепло и солнце долго держалось над горизонтом, как спелое яблоко, никак не желающее сорваться с ветки. Синчэнь любил подставлять лицо его лучам в надежде, что закатный свет скроет румянец, заливавший скулы каждый раз, как его друг случайно (или нарочно?) вдруг касался рукой его руки.

А теперь вот Цзычэнь так же сидел рядом и молчал.

Столько раз в прошлом они сидели рядом и молчали, и это тишине вовсе не требовались слова. Нелюдимый и замкнутый, Цзычэнь не нуждался в долгих беседах, но как никто умел созерцать окружающий мир. И Синчэнь научился разделять эту тишину, как одно дыхание на двоих. Больше так не выходило ни с кем.

Выходило иначе.

Синчэнь усмехнулся своим мыслям и произнес:

— Знаешь, когда я впервые встретил тебя, я был поражен твоим внутренним ритмом. Ты был островком спокойствия в бурлящей реке жизни низин. Я только сошел с горы, где каждый проводит время наедине с собой, в уединенной медитации и в созерцании, и редко испытывает невзгоды или тревоги. И я знал, куда ухожу — наставница неоднократно предупреждала меня об опасностях, с которыми я столкнусь. Тем приятнее мне было узнать, что есть и такие люди, как ты.

— Прости меня, — невпопад ответил Цзычэнь. Голос его звучал сухо и надтреснуто.

— Что? — Синчэнь удивленно повернулся к нему.

— Прости, — глухо повторил Цзычэнь. — Я подвел тебя.

— Друг мой, что ты… — Синчэнь растерянно помотал головой. — Ну…

— Я подвел тебя. Не сдержал свой нрав и наговорил лишнего там, где ты всего лишь пытался помочь. Прогнал единственного близкого человека, сыграв под дудку мерзавца, сотворившего это с моим домом. А ты вместо того, чтобы ответить мне как следовало бы, одарил слишком щедро и исчез. Может быть, сумей я сдержать язык за зубами — и ничего этого не случилось бы.

— Цзычэнь…

— Я много странствовал. И долго думал, как все могло бы быть иначе — если бы я просто был сдержаннее… — Цзычэнь тяжело вздохнул и продолжил: — Не было бы беды. Ты ни в чем не виноват, Синчэнь.

Синчэнь почувствовал, как повязка начинает намокать — как всегда в минуты, когда чувства накатывали сильной, необузданной волной, которую у него не было сил сдержать. У него не было глаз, из которых могли пролиться слезы, оттого глазницы начинали сочиться кровью и пропитывать повязку. Синчэнь прижал ладонь к лицу, надеясь это скрыть.

Сердце его колотилось как раненая птица.

— Цзычэнь… — прошептал он. — Я не заслужил таких слов. Это ведь в самом деле было моей виной.

— Не было, — горячо возразил Цзычэнь. — Никогда не было. Я сказал ужасные слова и много лет расплачивался за них, пытаясь разыскать тебя по всему миру, не зная даже наверняка, жив ты или мертв. И когда я нашел тебя, я убедился, что ты расплачивался все это время намного большей мерой…

— Это не так! — Синчэнь улыбнулся.

На сердце внезапно потеплело — и от слов Цзычэня, и от осознания, насколько он ошибается.

— Твои слова помогли мне избавиться от иллюзий, в которых я жил. От гордыни, которая гнала меня прочь от пути гармонии, заставляя верить, что я лучше всех знаю, кому и как жить, и кому что делать. Я так хотел основать орден, словно мог внести в мир что-то по-настоящему значимое. Хотя сердце мое и путь тогда были далеки от пути истинной гармонии. Возможно, для того наставница и отпустила меня с горы — потому что я не мог постичь гармонию, и мой путь оказался намного сложнее…

Цзычэнь тяжело, шумно вздохнул и намеревался что-то ответить, но Синчэнь быстро прижал пальцы к его губам.

— Я был несчастен, когда покидал тебя, когда только начинал свой новый путь — вслепую, наощупь, не зная ничего о том, что ждет меня впереди, доверяя только чутью и собственному мечу. И мне потребовалось много времени, чтобы понять, что я был слеп и тогда, когда у меня были глаза. И прозрение наступило позже — когда я сам был в глазах многих лишь нищим калекой, когда моя беспомощность открыла мне истинное положение вещей в мире. И не случись этого со мной, я не познал бы ни гармонии, ни счастья.

— Что ты имеешь ввиду? — шепотом спросил Цзычэнь, чуть касаясь губами его пальцев.

Синчэнь заметил, что он не отшатнулся привычно от прикосновения, и в глубине души порадовался этому, но руку от его лица поспешил убрать.

— Если бы со мной не случилось всех этих бед и несчастий, я никогда не решился бы удалиться от мира и забраться так далеко от людных дорог, в этот забытый богами город. А значит, не встретил бы А-Цин, и не помог бы ей сойти со скользкого пути уличной воришки и побирушки, и получить возможность жить нормально — как все. И не спас бы своего друга. Он бы погиб там, в придорожной канаве, от чудовищных ран, которые до сих пор дают о себе знать в непогоду. Как многое я бы мог упустить…

Нежная улыбка пробежала по его губам.

— Я бы не узнал, как важен дом и крыша над головой, если они твои и у тебя есть семья. Не узнал бы, что такое на самом деле заботится о ком-то, кто слабее и нуждается в твоей опеке. Не научился бы множеству дел, которые полагается уметь каждому. Да и в целом… Знаешь, таким счастливым, как в последние пару лет, я не чувствовал себя никогда. А теперь ты пришел… И я стал целым. Снова. Как будто без тебя мое существование было неполным, недостаточно гармоничным. А теперь все как надо. Цзычэнь…

Голос Синчэня вдруг изменился. Стал почти просящим, ожидающим:

— Ты останешься с нами? Останешься с нами жить?

Цзычэнь промолчал.

Синчэнь чувствовал, что Цзычэнь хочет ему сказать, и еще — что это что-то очень важное, но почему-то слова так и не сорвались с его языка. Они так и сидели молча, пока солнце совсем не скрылось, и холодная звездная пыль не осела на их лицах первым снегом.

***

— Вот те на, и правда снег, — хмыкнул Сюэ Ян.

Он стоял, подпирая плечом дверной косяк, и все ждал, когда же чертов Сун Лань развяжет узел, в который завязал язык, и сдаст Синчэню, с кем тот все это время жил в одном доме.

К его удивлению, этого все не происходило и не происходило, а потом и вовсе не произошло.

Синчэнь явно начал замерзать и ушел в дом — помогать А-Цин с очагом и ужином.

Сун Лань последовал за ним и, задержавшись на пороге, посмотрел Сюэ Яну в глаза — тяжело, холодно, нелюбезно, с какой-то неприятной оценкой. Сюэ Ян прилично оскалился в ответ.

Они не обменялись ни словом за все время ужина.

Говорила в основном Слепышка — что снег слишком рано, что теперь хлопот не оберешься, и все травы побьет морозом, и что надо делать какие-то запасы на зиму, а у них ничего нет, и спать в гробу холодно, и одеяло прохудилось, а крышу никто так и не починил, и течь усиливается…

— Почему ты спишь в гробу? — спросил ее Сун Лань.

А-Цин замялась.

— Да как-то так повелось, даочжан Сун. Летом-то там прохладно и свежо, а зимой мы переносили гроб в дом.

— Но это ведь неудобно, — вырвалось у Сун Ланя. — Почему бы просто не сделать еще одну кровать?

— Да кто бы мне ее сделал! — хмыкнула Слепышка. — Даочжан слеп, а этот палец о палец не ударит, бездельник!

Сюэ Ян кинул в нее куском редиски. А-Цин возмущенно взвыла, ткнув в него пальцем:

— Вот, вот, смотрите, девочек бьют!

— Друг мой! — засмеялся даочжан, забирая руку Сюэ Яна и прижимая к своим коленям.

Сюэ Ян вырываться не стал, только бросил довольный взгляд на Сун Ланя. Тот предпочел отвернуться к Слепышке и предложил:

— Я сделаю тебе кровать. Только покажи, где хорошие доски.

— Ой, правда? — обрадовалась Слепышка.

Синчэнь рассмеялся.

— В самом деле, Цзычэнь, — сказал он. — Помоги, если тебе не трудно? Сам видишь наш быт…

— Вижу, — ответил Сун Лань. — Потому и предлагаю.

Так и провели остаток вечера — обсуждая то первый снег, то кровать для А-Цин, а как пришло время ложится спать — разошлись.

Сун Лань со словами, что на улице непогода, уступил Слепышке устроенную ему лежанку и сам ушел спать на улицу в гроб. Сюэ Ян, выждав некоторое время, выскользнул за ним следом.

— Как хорошо ты смотришься в гробу, даочжан Сун Лань, — прошипел он, склоняясь над ним.

В рукаве у него был спрятан нож, и лезвие приятно щекотало кожу.

— Иди спать. Синчэнь ждет, — голос Сун Ланя звучал равнодушно, но Сюэ Ян, впившись взглядом в его лицо, сразу понял цену этому равнодушию.

Но бледной шее быстро и тревожно билась жилка.

— А ну скажи мне для начала, — прошептал он, наклоняясь совсем близко к уху Сун Ланя, — почему ты не рассказал Синчэню, кто я? Что за игру ведешь? Хочешь его забрать себе — так чего же не заберешь? Он знаешь как хорош…

Рука Сун Ланя, взметнувшись вверх, вцепилась в его горло.

— Убил бы тебя на месте прямо сейчас, — холодно ответил Сун Лань, не повышая голоса. — Но не хочу расстраивать Синчэня.

— Так почему… правду ему… не открыл?

— Я же сказал — не хочу, — внятно и жестко проговорил Сун Лань. — Правда убьет его. Правда о тебе. Я не хочу снова причинить ему боль.

Он оттолкнул Сюэ Яна с такой силой, что тому пришлось ухватиться свободной рукой за гроб, чтобы удержать равновесие.

Сун Лань равнодушно закрыл глаза и задышал спокойно и ровно.

Сюэ Ян несколько мгновений смотрел на него, борясь с желанием всадить нож в его горло и посмотреть, как густая багровая кровь зальет черный шелк его одежд и запятнает древесину, а потом повернулся и, пошатываясь, пошел в дом.

Даочжан сидел на кровати, одетый в одну только нижнюю рубашку. Его рука рассеянно поглаживала одеяло. В углу комнаты ворочалась, засыпая, А-Цин.

— Куда ты ходил? — спросил даочжан, услышав, как он вошел.

— Помогал даочжану Суну устроиться на ночь. Гроб под навес перетаскивали, — привычно солгал Сюэ Ян и забрался ему на колени, на ходу скидывая сапоги.

Даочжан обнял его, заваливаясь на спину, и устроил головой у себя на плече.

— Еще одна зима, — прошептал он. — Вроде холода пришли. А мне тепло. Спасибо.

Сюэ Ян вздрогнул. Никогда раньше даочжан его не благодарил — за что бы?

— За что спасибо-то? — проворчал он, устраиваясь поудобнее.

От даочжана пахло чистым мылом и травами, с которыми он постоянно теперь возился.

— Вот за это, — даочжан повернулся и накрыл губами его губы, и это был самый ласковый поцелуй в жизни Сюэ Яна.

Возможно, потому что их в целом у него случалось не так уж много.

Возможно, потому что этот поцелуй был одним из последних.

Сердце Сюэ Яна сжала холодная ледяная рука. Он не хотел терять даочжана! Он давно уже оставил идеи о мести и унижении — они растаяли в прошлом, как в тумане. Все, что он говорил Сун Ланю на дороге, было правдой, все до последнего слова. Дом, семья — все это дал ему даочжан.

Триста раз искупил уже все, что сделал.

Да и значения это уже не имело.

Сюэ Ян навис над даочжаном на вытянутых руках, рассматривая белеющее в темноте лицо, узкие губы, ненавистную, перечеркивающую лицо повязку, черную паутину волос.

— Мой... — хрипло прошептал он, не зная, как выразить все то, что давило ему на сердце.

Даочжан улыбнулся — как всегда улыбался только Сюэ Яну — и поднял руку, отводя с его лба упавшую челку.

— Иди ко мне, — позвал он.

Сюэ Ян тихо, сдавленно застонал и подался в раскрытые для него объятия.

***

Наутро А-Цин первым делом принялась теребить Сун Ланя, чтобы он сделал для нее кровать. Синчэнь с улыбкой послушал их разговоры и обсуждения, подойдет ли гроб для того, чтобы сделать кровать, или надо искать другие доски, и отправился на огород. Ранние заморозки могли повредить его травам, и он надеялся, что получится немного утеплить их и спасти до холодов.

Он не сомневался, что его друг и Цзычэнь смогут так или иначе помочь А-Цин с кроватью, но сам был совершенно бесполезен. А травы действительно побило изморозью. Синчэнь печально провел рукой по краю листика шалфея — каждую осень в городе И погода портилась слишком резко и неожиданно. Ему, привыкшему к мягкому горному южному климату, так и не удалось приспособиться к резким переменам.

Голоса во дворе становились громче.

— Даочжан! — раздался совсем близко голос его друга. — Эта труха во дворе совсем не подходит. Так-то стоит, а начни из нее что-то делать, и развалится. Так что мы с даочжаном Суном отправимся сейчас до реки, там недавно ветром повалило пару крепких деревьев.

Синчэнь поднялся на ноги и быстро обнял своего друга, ловя жаркое тепло, всегда исходящее от него, и согреваясь им после работы на холодной земле. Руки друга крепко сжались вокруг его пояса.

— Мы ненадолго, даочжан, — весело сказал он и отпустил.

Синчэнь уловил странные нотки в его голосе, но не успел разобраться, что было не так — громко позвав за собой Цзычэня, его друг вышел за ворота. Сяо Синчэнь вернулся к своим травам.

А-Цин куда-то пропала — не иначе как решила прибраться в доме, на нее порой нападали внезапные приступы хозяйственности. Синчэнь улыбнулся — для слепой она удивительно ловко управлялась по дому. Наверное, тем, кто слеп от рождения, немного легче, чем тем, кто еще помнит голубое бескрайнее небо над изумрудными изгибами гор.

Отогнав прочь печальные мысли, он поднялся на ноги и отряхнул руки от земли. Ощутимо похолодало — он не знал, сколько времени прошло, но Цзычэнь и его друг все еще не пришли.

Синчэнь вернулся во двор и услышал быстрые легкие шаги — А-Цин.

Она тяжело дышала, словно ей пришлось пробежать достаточно долго, прежде чем она добралась до него. Разве она не была в доме?

— Даочжан! — выпалила она, крепко хватая его за руку. — Пойдем, даочжан! Пожалуйста.

— Что-то случилось? — напрягся Синчэнь. — С нашим другом? С Цзычэнем?

— Даочжан, пойдем, быстро и тихо, — сказала А-Цин каким-то глухим, незнакомым голосом. — Пожалуйста.

Синчэню ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Он не понимал, что происходит, почему А-Цин так торопится, и где Цзычэнь с его другом, но вытягивать клещами слова из А-Цин могло быть делом долгим. Синчэнь только задержался, чтобы взять Шуанхуа, и последовал за ней.

А-Цин вела его длинной извилистой дорогой. Синчэнь знал, что это тропа к реке, мог пройти здесь, не задумываясь о том, куда поставить ногу — настолько привычным был для него этот путь. Но почему-то А-Цин, вновь взяв его за руку, потянула к небольшому, скрытому в высокой траве спуску. Он вел к глубокой запруде, куда время от времени ходили купаться и стирать одежду в теплое время года, но осенью соваться туда было порой опасно — в это время года тропинка у берега размокала, и велик был риск сорваться в ледяную воду.

Но сейчас А-Цин уверенно шла именно туда и едва не волоком тащила Синчэня за собой. Он снова собрался спросить, что происходит и к чему эта спешка, но А-Цин зашикала на него, а потом заставила пригнуться. Синчэнь плечом задел какой-то куст. Издалека раздались голоса — нервные, громкие. Синчэнь невольно прислушался и узнал в одном из них голос Цзычэня. Другой же принадлежал его другу, но интонации были… другие, незнакомые, но при этом когда-то, где-то уже слышанные.

Сердце Синчэня похолодело.

— Прости, даочжан, — глухо прошептала А-Цин. — Но я подумала, что тебе надо было узнать.

***

Сюэ Ян не думал, что еще вернется в похоронный дом. Уводя Сун Ланя к реке, он был в глубине души уверен — или он его убьет, или сам останется там мертвым. В любом случае, назад дороги не было.

Запах даочжана словно насквозь пропитал его одежду.

Сун Лань шел за ним следом, и его жесткое, решительно лицо казалось выточенным изо льда.

— Не надо нам далеко ходить, даочжан Сун Лань, — протянул Сюэ Ян, сходя с тропы на извилистый узкий путь к запруде.

Там было много поваленных деревьев, но что важнее — удобное и натоптанное место. Сюэ Ян часто уходил туда тренироваться. Для драки место вполне подходящее. Уж лучше собственного двора.

— Здесь и останемся, — выдохнул он и резко развернулся, вскидывая руку с ножом.

Сун Лань был готов. Вопреки ожиданиям Сюэ Яна, он не взял Фусюэ — видимо, заметив, что Цзянцзай остался прислоненным к стене. Широкий длинный кинжал в его руках казался еще опаснее меча — настолько быстро двигался с ним Сун Лань. Быстро — и в то же время в его движениях скользила неуверенность человека, который когда-то давно что-то хорошо умел, но растерял за годы без практики все умения.

На стороне Сюэ Яна были опыт, скорость и ловкость, но Сун Лань, на этот раз не застигнутый врасплох, был силен.

Они дрались молча, редко прерываясь на вздох, и никто не одерживал победу — словно сегодня оба неожиданно оказались одинаково сильны, или же одинаково слабы.

Неожиданно кулак Сун Ланя врезал Сюэ Яну под дых, и лезвие кинжала оказалось у его горла, но не оставило даже пореза.

— Ты расскажешь ему, — Сун Лань не спрашивал, а утверждал. — Что бы ты ни задумал на самом деле, тебе придется ему рассказать. Ты не сможешь скрывать, что ты Сюэ Ян, всю жизнь!

Сюэ Ян, прижав в ответ нож к его животу так, что лезвие вошло на треть, оскалился и воскликнул:

— С чего бы? А если я не хочу больше быть Сюэ Яном? Может быть, все коварство плана, который ты так жаждешь выведать, в том, что я больше не Сюэ Ян? Знаешь, как весело быть этим человеком? Даочжан зовет меня “друг мой”! Думаешь, хоть кто-то еще звал меня другом? У этого человека есть все, чего никогда не было у Сюэ Яна!

— Ты сумасшедший, — кинжал Сун Ланя дернулся, по шее полилась густая горячая кровь.

Сюэ Ян поморщился.

Конечно, он не собирался рассказывать Сун Ланю про убитых руками даочжана крестьян — но он и даочжану уже передумал об этом говорить. Это казалось веселым поначалу, но со временем утратило смысл и растаяло, как дым.

Но было и другое — то, что жгло ему язык, заставляя говорить:

— Будь я бродягой с равнин, никто бы и глазом не моргнул — там бродяги по три раза за жизнь меняют имя и судьбу. Так чем я хуже? Скажешь, хуже безродного бродяги? Только потому, что здесь все принадлежит заклинателям? Там сюда заклинатели не заглядывают под страхом смерти. Только ты один… приперся.

Клинок исчез — Сун Лань замахнулся для еще одного удара. Он бил жестко, коротко — Сюэ Ян, привыкший к нечестным методам, едва не потерял равновесие. В храме Байсюэ умели учить своих бойцов. Единственным преимуществом против Сун Ланя все это время была хитрость.

Плохая была идея выходить с ним один на один. Просчитался.

С другой стороны, этот идиот не догадался взять с собой меч.

Сюэ Ян ударил его под колено и крикнул:

— Так какая разница? С чего мне, по твоему, все рушить и открываться?

— С того, что это ложь! — зашипев от боли, ответил Сун Лань. — Ты не сменил судьбу и имя, ты живешь во лжи! И Синчэня за собой тащишь!

— А как иначе? — взвился Сюэ Ян. — Думаешь, скажи я ему — “Я Сюэ Ян, я ранен, пощади меня” — у меня бы все это было? Думаешь, он не добил бы меня прямо в той же канаве, знай он, кто перед ним?!

— Ты глупец, если так думаешь после стольких лет жизни рядом с ним! — взревел Сун Лань, ударом кулака едва не свернув Сюэ Яну нос. — Синчэнь никогда не ударил бы слабого. Никогда бы не обидел нуждающегося. Синчэнь верит в людей и дает второй шанс каждому, кто нуждается в нем. Если бы ты хорошо его узнал — ты бы никогда не задал такого вопроса!

— О, даочжан любит всех… кроме Сюэ Яна! Сюэ Яна он ненавидит! Он бы воткнул в меня меч прежде, чем задал хотя бы один вопрос — ну вот прям как ты!

— Ты здорово решил за Синчэня!

— Да ты тоже однажды уже за него решил!

Они замерли, тяжело дыша, стоя друг напротив друга. Глаза Сун Ланя — глаза даочжана! — покраснели от усталости и поднятой вокруг пыли. Сюэ Ян вытер с шеи кровь и сморгнул — что-то неимоверно жгло ему глаза, словно соринка попала.

— Я никогда не скажу ему, кто я, слышишь? — сказал он.

— А тебе бы стоило, — ответил Сун Лань. — А что ты скажешь ему, когда убьешь меня и пустишь мое тело по реке?

За спиной Сюэ Яна затрещали, точно рвущий шелк, седые кусты.

Глаза Сун Ланя широко распахнулись, он коротко и резко выдохнул и шагнул назад. Сюэ Ян обернулся. За его спиной, вцепившись белыми как мел пальцами в высохшее дерево, стоял даочжан. Повязка его кровоточила, и красные потеки уродовали бледное лицо.

***

— Даочжан…

Синчэнь удивился сначала, как сильно изменился этот голос — снова. Как могут так отличаться голоса? Надежда раненой птичкой взметнулась ввысь: может же быть, что здесь три человека, может же быть, что Сюэ Ян — это кто-то другой? Взметнулась — и тут же камнем упала на вымороженную землю, подстреленная метким охотником.

Никого больше не было на берегу. Только он сам, Цзычэнь, А-Цин и его друг.

Его друг.

Сюэ Ян.

— Ты… — Синчэнь сделал шаг вперед, пошатнулся и оперся на меч.

Рукоять Шуанхуа под ладонью придавала ему сил — словно была последней надежной опорой в его жизни.

— Ты — Сюэ Ян? — Синчэнь не понимал, смеется он или плачет. Лицо было мокрым и остро пахло кровью, как всегда бывало в минуты отчаяния.

— Даочжан… — прошелестел Сюэ Ян, разом растеряв всю уверенность, с которой мгновения назад высказывался в лицо Цзычэню.

— Синчэнь… — голос Цзычэня звучал так же — растерянно и неуверенно.

Словно оба они не ожидали его увидеть.

Конечно, не ожидали.

Синчэнь ясно слышал звуки драки и лязг оружия. Неудивительно, что А-Цин его привела. Удивительно, что об этом узнала… Откуда…

— Ты — Сюэ Ян… — снова повторил Синчэнь вслух, привыкая к звучанию этих слов. — Все это время ты… И ты… Цзычэнь, ты об этом знал и не сказал мне. Не сказал...

— Прости, — тихо сказал Цзычэнь. — Я хотел, чтобы он сказал тебе сам. Это было бы… честно.

— Честно? — Синчэнь шарахнулся от него. — Честно?!

Он судорожно сжал в руке Шуанхуа. Цзычэнь взял его за руки и начал с силой разгибать пальцы.

— Что ты делаешь?

— Забираю у тебя меч.

Когда Цзычэнь говорил таким тоном, спорить с ним было невозможно. Потом он забрал нож у Сюэ Яна и бросил туда же собственный клинок.

Сюэ Ян опустился на колени перед Синчэнем — Синчэнь услышал, как он подходит и тяжело садится, возможно, раненый. Думать об этом не хотелось. Не хотелось думать, в голове было пусто и облачно.

Руки Сюэ Яна сжали его плечи.

— Даочжан, — позвал он умоляюще. — Ну послушай меня. Вот ты узнал, что я Сюэ Ян — и что изменилось?

Синчэнь промолчал. Сюэ Ян затряс его за плечи.

— Даочжан, не отворачивайся, не молчи! Даочжан! Ну, скажи мне — кто прав, я или он? Кто прав? Ты же все слышал, так ответь!

Голос в ушах, звонкий, отчаянный, был одновременно похож и не похож на привычный и родной Синчэню. Теперь стало ясно, что Сюэ Ян все это время занижал голос искусственно, скрывая интонации, по которым Синчэнь давно мог его раскрыть.

А еще в его голосе звучал явный страх — и вот этого Синчэнь не слышал в нем ни в то время, когда они только встретились, ни потом, в городе И.

Сюэ Ян был напуган, и Синчэнь не мог понять, чем.

— Даочжан, не молчи, ну пожалуйста!

— Ты — Сюэ Ян… — горько усмехнулся Синчэнь.

Другие слова, казалось, не шли ему на язык.

— Да, да, да! — закричал Сюэ Ян ему в лицо. — Я — Сюэ Ян, но какая разница? Ты доверял своему другу все эти годы, чем Сюэ Ян отличается от него? Разве я сделал что-то не так? Разве я не заботился о тебе и Слепышке, не ходил на рынок, не чинил крышу? Что изменилось оттого, что я оказался Сюэ Яном?!

— Ты Сюэ Ян… Жестокий убийца, безумец, мой враг… — неверяще проговорил Синчэнь. — И ты спрашиваешь…

— Да, да, я спрашиваю! — Сюэ Ян вдруг прижался лбом к его лбу. — Даочжан, ну подумай… Кого я убил с тех пор, как мы поселились здесь? Кому навредил? Ты же нашел меня, умирающего. Я был хуже бездомной собаки, выброшен в канаву и вычеркнут из жизни благородного процветающего клана Ланьлин Цзинь! Считаешь, недостаточное наказание? Считаешь, что я не заслужил второго шанса, когда ты меня вернул из мертвых? Твой Сун Лань сказал, что ты добрый и всем даешь второй шанс. Так что же мне не даешь?

— Я не… — Синчэнь прижал ладонь ко рту. — Я не понимаю… Почему… Столько лет…

— Разве нам было плохо, даочжан? — прошептал Сюэ Ян, склонившись к самому его уху. — Разве все это было бы, если бы, оставаясь твоим врагом и желая тебя уничтожить, я вел себя так хорошо с тобой? Разве так ведут себя враги?

Синчэнь тяжело, хрипло дышал. Он не знал, что ответить. Он не знал даже, что думать — мысли путались, как паутина на осеннем ветру.

Голос Цзычэня, холодный и жесткий, разрубил эту паутину, словно нож:

— А-Цин, — строго сказал он. — Я хочу знать, как вы оба здесь оказались. Так вовремя.

В наступившей тишине ответ А-Цин прозвучал оглушительно громко:

— Я просто не хотела на это смотреть.

***

Сюэ Ян снял с огня железный чайник и наполнил до краев тяжелые глиняные чашки. Они все были разные — одну А-Цин украла во время похода на рынок, две купил даочжан, а еще одну нашли прямо в похоронном доме и не пользовались ей из-за сколотого края. Сюэ Ян подсунул ее Сун Ланю.

Даочжан сидел у стены, закутанный в два одеяла сразу, и никого к себе не подпускал. Новость о том, что А-Цин зрячая и все это время успешно водила за нос не только его, но и Сюэ Яна тоже, окончательно его добила. Зато получилось увести его в дом и отогреть. Сюэ Ян опустился перед ним на колени и вложил в холодные ладони чашку с чаем.

— Даочжан, — попросил он. — Попей чай, ты замерз.

Даочжан взял чашку, но пить не стал — так и остался сидеть, не шевелясь. Лицо его все так же было запачкано кровью.

— Даочжан, надо сменить тебе повязку, — сказал Сюэ Ян. Тот продолжал молчать.

А-Цин что-то возмущенно прошипела, но говорить ничего не стало. В иное время они уже сцепились бы в словесной схватке, но сейчас А-Цин чувствовала себя не менее виноватой, чем они все.

Из-за них даочжану было плохо.

Сюэ Яну снова захотелось сжечь этот дом дотла. Он ненавидел, когда даочжану было плохо, потому что от этого становилось плохо ему самому. Он давно понял, что страдания Сяо Синчэня больше не приносят ему радости и не хотел, чтобы он мучился. И вот сейчас его собственное сердце переворачивалось в грудной клетке, тонуло в бульоне из непонятной ноющей боли и жалости к себе, просто от того, как даочжан отворачивал лицо и не давал к себе прикоснуться.

Сюэ Яну не нравилось, когда даочжан не давал прикоснуться к себе.

Еще днем он собирался никогда не возвращаться в этот дом — разве что под покровом ночи за мечом и деньгами. А теперь кашеварит на всех, хотя никакая поганая рисовая каша не поможет расхлебать навороченное Сун Ланем и А-Цин.

— Как ты понял, что А-Цин видит? — хмуро спросил Сюэ Ян, садясь напротив Сун Ланя с миской каши.

Даочжан от еды отказался.

— Как я понял? — Сун Лань оторвался от своих мрачных мыслей и с удивлением на него посмотрел.

— Ну да. Я не догадался, а жил с ней бок о бок столько лет! А ты…

— Понял сразу, — ответил Сун Лань. — Не знаю, то ли глаза Синчэня в самом деле сделали меня проницательнее, то ли А-Цин не так уж скрывалась при мне, но… Я видел как ведет себя Синчэнь и как — А-Цин, и А-Цин была слишком расторопной для зрячей. Но я думал, что ошибался, а подозревать ее во лжи не позволяла совесть. Но когда она привела Синчэня, я уже не испытывал сомнений.

— Вот так дела, — покачал головой Сюэ Ян. — Ну, и что теперь? Убьете меня? Арестуете и оттащите на суд на радость Мэн Яо? Что?

Ответом ему была звенящая тишина.

Даочжан завозился на полу, крепче кутаясь в одеяла.

Сюэ Ян вздохнул. Что бы они в ответ ни решили, хорошей спокойной жизни в похоронном доме больше не будет. Все рухнуло.

— Чего хочешь сам? — глухо спросил даочжан.

Сюэ Ян решил, что ему послышалось.

— Ты у меня спрашиваешь, даочжан? — удивился он. — У меня что, есть право голоса?

— Синчэнь тебя спросил — значит, отвечай ему, — нахмурился Сун Лань.

Сюэ Ян поймал себя на желании показать ему язык или неприличный жест: сначала забрал у него Цзянцзай и ножи, а теперь распоряжается!

А еще — на мысли, что говорить с даочжаном прилюдно ему не хочется.

— Можно оставить нас с даочжаном наедине? — попросил он. — Я не причиню ему вреда. Я скорее язык себе откушу, чем обижу его, это правда.

Сун Лань вопросительно посмотрел на даочжана.

— Синчэнь?..

Даочжан медленно кивнул.

— Сделай, как он хочет, Цзычэнь, — тихо ответил он. Голос его звучал устало и сипло, как у человека, который долго плакал.

Сюэ Ян отставил миску в сторону и сел на пол напротив даочжана. Сун Лань поднялся, неспешно прошелся по комнате и открыл дверь перед А-Цин. В дом повеяло холодным ветром. Сюэ Ян снял с себя верхний халат и накинул на даочжана поверх одеял.

— Не надо, — сказал даочжан.

— Ты мерзнешь, — ответил Сюэ Ян и накрыл его руки своими. Даочжан вздрогнул, но руки не отнял.

Сюэ Ян глубоко вздохнул. Маленький первый шаг был сделан — еще немного осторожного пути по опасному льду, и все еще можно будет исправить.

Все еще можно исправить, твердил он про себя, пока его губы на ощупь искали губы даочжана.

***

Синчэнь слушал исповедь Сюэ Яна и не знал, что ему делать теперь.

Сюэ Ян рассказывал — а у Синчэня в голове точно колокола гудели. Слова пробивались к нему как будто издалека — про господина Чан Цыаня и его поручение, про телегу и искалеченную руку, про утраченные надежды…

— Что я должен был сделать, даочжан? — спросил Сюэ Ян, накрывая искалеченной ладонью его руку. — Скажешь, не должен был мстить и убивать? Не должен был вырезать целый клан за один свой палец? Должен был проявить милосердие, добрую волю, а может быть, вообще простить? Так ты думаешь, даочжан?

Сяо Синчэнь медленно кивнул.

— Ничего удивительного… Но ведь ты же пожалел ребенка, которому не дали конфет? Так почему сейчас что-то изменилось? Меня обманули, избили, едва не убили — а ты знаешь, даочжан, как больно, когда всю твою руку раздробили телегой, когда ты умираешь под забором и ни одна живая душа не приходит тебе помочь? А ты — маленький ребенок и еще веришь в добреньких и чистых людей. А их нет. Понимаешь, даочжан? Они все такие, как Чан Цыань.

— Это неправда, — возразил Синчэнь, но Сюэ Ян перебил его:

— Это правда! Даочжан, такой человек как ты — это исключение! Людям свойственно мстить. Но я — босяк из Куйчжоу, что с меня взять? Меня можно бить, пинать, выбрасывать прочь… Был бы на моем месте Не Минцзюэ или тот же Мэн Яо — никто бы не рассуждал так!

— Никому нельзя убивать, — уронил Синчэнь. — Ни тебе, ни Не Минцзюэ, ни Цзинь Гуанъяо — потому что жизнь священна. Каждый имеет право на жизнь и свободу…

— И право отнять ее у того, кто слабее! Поэтому я так поступил, даочжан!

— Ты мог отнять жизнь только у Чан Цыаня!

Голос Сюэ Яна зазвучал глухо:

— Тогда ты тоже сказал бы, что я не прав. Потому что в мире имеет значение положение и деньги, а справедливости нет.

Сяо Синчэнь промолчал. Он не знал, что ответить Сюэ Яну. Не знал, зачем Сюэ Ян решил оправдываться перед ним, рассказывать, зачем вырезал всех этих людей, зачем поступал так все время…

— Почему ты лгал? — спросил он словно помимо воли.

— Потому что хотел отомстить, — просто ответил Сюэ Ян, крепче сжимая его руку в своих. — Думал, что ты слепой и девчонка слепая, и что это будет так весело! Жить рядом с тобой, притворяясь, что совсем тебя не знаю и со временем сделать что-то такое, чтобы тебе было больно и плохо. Но…

— Но?.. — эхом отозвался Синчэнь.

— Понимаешь, даочжан, потом расхотелось, — с грустной усмешкой ответил Сюэ Ян. — Так хорошо жили. У меня такого никогда не было — ни дома своего, ни семьи. С тобой сошлись, опять же — это я не посмеяться хотел, ты не думай, это мне… Мне правда с тобой было так здорово. Я раньше не думал, что с каким-то человеком так здорово может быть. Тем более с тобой! Так что я сам попался…

— А почему потом не открылся? — растерянно спросил Синчэнь.

— Да как-то к слову не пришлось, — вздохнул Сюэ Ян, и Синчэнь ощутил прикосновение губ ко лбу. — Не прогоняй меня, даочжан? Ты ослеп из-за меня, а я тебя за руку веду, дорогу показываю — вроде как искупаю, а? Или не поверишь? Скажешь, опять солгу? Даочжан?

Синчэнь не ответил.

Медленно отвел его руки, поднялся на ноги, выпутываясь из одеял, и пошел к двери, выставив перед собой ладонь, как делал в первые дни, когда еще не приучился жить в темноте. Сейчас он чувствовал себя едва ли не более растерянным, чем тогда. Нащупав засов, он открыл дверь и почти выпал на улицу, где легкий мороз вступал в свои права и кусал лицо и руки.

Он продрог мгновенно, и растерянно замер на пороге, не зная, куда идти.

За спиной оставался дом — все счастье которого обернулось ложью, и в котором оставался Сюэ Ян. Он чувствовал рядом Цзычэня и А-Цин, но не хотел даже смотреть в их сторону. А-Цин лгала, что слепая — как будто только ее слепота была залогом того, что Синчэнь не погонит ее со двора.

Молчание Цзычэня было красноречивее любых слов. Однажды он сказал много лишнего, и Синчэнь ушел. Сейчас промолчал — и Синчэнь чувствовал, что не сможет остаться, не сможет даже заговорить с ним, чтобы понять — за что? Почему Цзычэнь выбрал поддержать ложь Сюэ Яна, а не открыть ему правду?

Неужели все, чего заслуживал Синчэнь — непроходимую ложь, за которой таилась правда, колючая, как терновник, иссушающая до дна?

Синчэнь взял Шуанхуа и побрел к воротам — прочь отсюда, прочь из города И, далеко-далеко, куда только может завести дорога.

***

Сюэ Ян молча сидел на полу, глядя в стену перед собой, а потом сорвался и бросился следом за даочжаном — словно что-то толкнуло его вперед.

— Даочжан, постой!

Сяо Синчэня он догнал уже за воротами. Сун Лань и Слепышка стояли с одинаково скорбными лицами — тошно смотреть! — и, кажется, готовы были дать ему уйти. Сун Ланя вообще жизнь ничему не научила!

Сюэ Ян многое мог бы высказать им обоим, если бы ему было до них дело. Но его волновал сейчас только Сяо Синчэнь.

— Пожалуйста, даочжан…

Он вцепился в него со спины, обхватив поперек живота.

— Не уходи…

Тот замер, и Сюэ Ян, почуяв слабину, уткнулся лицом между лопаток, как часто делал, когда уставал и мерз, и хотел получить немного тепла.

— Даочжан…

Сюэ Ян не умел просить — не научился, не было никого, кто научил бы, как не было никого, кто объяснил бы ему, что нельзя подрезать кошельки, вырезать целые кланы или поднимать лютых мертвецов. А даже если бы такие были — быстро лишились бы языка. Единственная правда, которая была известна Сюэ Яну — правда сильного.

Если ты сильный — у тебя есть еда, кров, деньги, репутация. Если ты сильный, тебя боятся и никто не хочет связываться с тобой. Если ты сильный, ты идешь и берешь что душе угодно, а иначе гниешь в канаве.

Но Сяо Синчэнь был не такой. Он вообще не был похож ни на одного человека, которого Сюэ Ян встречал в своей жизни, и он так и не смог его разгадать. Знал только, что просыпаясь каждый день рядом с ним, чувствовал что-то новое, незнакомое раньше, что-то, что не хотел терять.

Сюэ Ян умел выживать. С раннего детства он приобрел навыки, которые позволяли получить что хочешь и не остаться с носом. Пытки, убийства, ложь, изворотливый ум, темная энергия — он не выбирал способов, добиваясь своего.

Придется учиться просить.

Еще один способ.

Ничего сложного.

Лишь бы только даочжан никуда не делся.

— Пожалуйста, даочжан, позволь остаться с тобой, — проговорил он, хрипло дыша и чувствуя, как сдавливает горло. — Пожалуйста. Я не знаю, почему так вышло, только так хорошо, как мы здесь жили, я никогда раньше не жил. Хотя я пожил в Ланьлине в достатке и роскоши — и вполовину не было так хорошо! Там тебя не было, даочжан…

Тот стоял прямой, напряженный, как натянутая тетива, и дышал тяжело, часто, с корежащими слух всхлипами.

Сюэ Яну не нравились его слезы.

Сюэ Яну не нравилось, когда его даочжану причиняли вред.

И какая разница, почему?

— Я тебе лгал, чтобы все было хорошо, понимаешь? Таким я уродился Сюэ Яном, у которого хорошего ничего не было, а у этого парня из канавы вдруг случилось, ты случился, понимаешь? Я думал, может, ты мне имя дашь, сам назовешь как хочешь, а ты лучше сделал — ты меня другом назвал. Хоть кто-то, думаешь, раньше называл меня другом?

— Мэн Яо… — прохрипел даочжан, и Сюэ Ян перебил его:

— Мэн Яо! Да он выбросил меня в канаву, как только я стал не нужен. А тебе я нужен, даочжан! Быть твоими глазами, твоими руками, ходить за тебя на рынок, помогать по дому… Ведь ты удачливый, даочжан, всегда вытаскиваешь длинную палочку, меня в канаве подобрал — может, это твоя удача?

Сюэ Ян крепче сжал руки вокруг его талии и сказал еле слышно:

— Пожалуйста, даочжан… Синчэнь… Не уходи.

***

Сяо Синчэнь второй раз в жизни не знал, что как ему быть — прежний мир рассыпался в его руках, превратившись в пыль и пепел, и неясно было, что теперь делать. Так уже было однажды — после залитого кровью храма Байсюэ, после жестоких слов Цзычэня, отзвук которых терзал ему сердце вместе с истязающим чувством вины долгие дни. Но тогда… Тогда он знал, в чем ошибся, что сделал не так, и почему все закончилось трагедией.

Что он сделал не так теперь?

Почему все, кто был близок и дорог, лгали ему в лицо? А он, выходит, слеп не только глазами, но и душой, раз не узнал, не почувствовал, мысли не допустил?

Сюэ Ян вцепился в него, не давая двинуться с места.

— Что ты предлагаешь? — тихо спросил Синчэнь, потому что сам ничего предложить не мог.

Нечего ему было предложить, нечего было дать и взять тоже было нечего. Да и с него самого больше нечего было взять.

— Жить дальше, — выдохнул Сюэ Ян, прижимаясь лицом к его спине. — Жить дальше, даочжан. Если не здесь, то где-нибудь еще. Как-нибудь устроимся…

Синчэнь промолчал.

А-Цин, приблизившись, осторожно взяла его за руку. У нее были тонкие холодные пальцы, и ткань ее платья, касаясь его запястья, напомнила Синчэню о надвигающихся морозах и о том, что ей нужно купить зимнюю одежду. В том, в чем А-Цин ходила теперь, она рисковала до смерти замерзнуть в ближайшие дни.

А-Цин, которая лгала ему, потому что боялась, что он ее прогонит прочь.

Рука Цзычэня легла ему на плечо. Цзычэнь стоял рядом, надежный, крепкий, какими бывают только горы — Цзычэнь, который солгал ему, потому что однажды слишком много правды решил сказать.

Синчэнь не знал, где свернул с пути, почему стал таким человеком, которому страшно открыть сердце и душу, и можно только лгать — может быть, и правда не надо было сходить с горы? Но что делать, если уже сошел?

Одно он знал точно — в городе И он не хотел больше оставаться.

В городе И он прятался от мира, и это никому не пошло на пользу — так же, как тогда, когда он, сияющий, ослепленный собственной уверенной правотой, оказавшейся самообманом, сошел с горы.

— Жить дальше, — упрямо повторил Сюэ Ян. — Пойдем отсюда, даочжан. Туда, где потеплее. Я работу найду какую-нибудь. Деньги будут. И Слепышка найдет, раз не слепая, а зрячая.

— Даочжан, даочжан, пойдем! — затрясла его А-Цин. — Куда-нибудь, где тепло.

— Синчэнь… — Цзычэнь сжал его плечо.

В голосе его слышалась мука.

— Синчэнь, пожалуйста. Позволь нам…

Синчэнь осторожно выпутался из их горячих рук.

— Я… — севшим голосом начал он.

Сюэ Ян схватил его за руку, разворачивая к себе лицом, прижал другую ладонь — без пальца — к щеке и горячо прошептал:

— По-честному, даочжан. По-твоему. Пожалуйста. А если не получится, мир большой, никогда не встретимся.

Жить дальше.

Сяо Синчэнь тяжело дышал, слушая, как гуляет ветер по двору, хлопая распахнутыми воротами и незакрытыми дверями.

Колючий снег падал с неба и таял, едва прикасаясь к коже.

Жить дальше.

Слепцом среди зрячих, беспомощным и только на то и способным, что очищать мир от зла.

— Дай мне шанс, даочжан, — прошептал Сюэ Ян. — У меня же уже получается. Жить честно. По-твоему.

— Я присмотрю, Синчэнь, — тихо сказал Цзычэнь и снова к нему прикоснулся.

Никогда раньше Цзычэнь не прикасался к нему так часто.

Никогда раньше Синчэнь не слышал в его голосе столько надежды и боли.

— Я теперь очень хорошо вижу, друг мой, — Цзычэнь сжал пальцы на его локте, словно пытаясь убедить в своей искренности. — Глубже и дальше, чем когда либо. Мы справимся. Научимся. А если нет — так тому и быть.

— Не уходи! — голос А-Цин дрожал.

Синчэнь не помнил, чтобы она когда-либо позволяла себе слезы. Слабость. Она была самой сильной девочкой из всех, кого он успел узнать.

— Куда… мы пойдем? — глухо спросил он, не узнавая собственный голос.

— Туда, где тепло, — быстро ответил Сюэ Ян, словно только этого и ждал. — Где твои травы не побьет морозами, а моя нога не будет ныть от смены ветров! На юг — и подальше от Ланьлина. А там и ясно будет…

Синчэнь повел плечами и кивнул.

Возможно, он об этом пожалеет.

Возможно, впервые за долгое время ему не придется ни о чем сожалеть.

***

Сюэ Ян забрал из похоронного дома все, что только могло пригодиться — посуду, одеяла, одежду, припрятанные деньги и припасы, которыми они нагрузил Слепышку и Сун Ланя.

Слепышка едва все не испортила!

Сун Лань тоже хорош…

Пусть теперь расплачиваются и даже не дышат в сторону даочжана. Их судьба Сюэ Яна не волновала — если хотят тащиться с ними, пусть тащатся, если это заставит даочжана снова улыбаться, только пусть под руку не лезут.

Сюэ Яну нужен был даочжан. Ради этого стоило мириться с некоторым неудобством… Которое может оказаться временным, даочжан Сун Лань-то не железный, нет: от Сюэ Яна не укрылось то, как он поглядывал на А-Цин.

Все утрясется, успокоится и снова будет как прежде.

Разве что…

Сюэ Ян бросил быстрый взгляд во двор, убедившись, что Сун Лань и А-Цин заняты сборами и не смотрят в его сторону, и выскользнул на задний двор. Быстро выкопав Печать из-под даочжановского шалфея, он сунул ее за пазуху и поспешил к остальным.

Мало ли что — Мэн Яо очухается, мертвяки наползут, Старейшина Илина решит наконец сделать всем одолжение и воскреснуть… Лучше быть начеку.

— Идем, даочжан. Тут больше нечего делать, — сказал он, на мгновение прижавшись щекой к белому шелку его одежд.

Синчэнь едва ощутимо сжал его руку и улыбнулся — самым краешком мягкого рта.

Маленькими шагами. По сколькому льду. Жить дальше.

Сюэ Ян поднял голову к небу — низкому, свинцово-серому, мрачно нависшему над затерянным городом — и подставил лицо колючим снежинкам.

Начинался снегопад.