Work Text:
Вечером Лань Ванцзи обходил Облачные Глубины. Патрули были обязанностью для всех: ученики дежурили по очереди скорее для порядка, чем для обеспечения безопасности — как самих дежурных, так и тех, у кого мог возникнуть соблазн по какой-либо причине выбраться на улицу после девяти. Лань Ванцзи только что вышел из уединения и поскольку пропустил свою очередь, вызвался в первую возможную смену и теперь ходил в тишине по знакомому кругу.
Приглашённые ученики уже прибыли. Его предупредили, что шума будет больше обычного — так было всегда, пока чужаки привыкали к пути ордена Лань. Однако Лань Ванцзи до сих пор не увидел ничего такого, что требовало бы его внимания. Обнадеживающе. Возможно, это значило, что гости изучили правила и будут относиться к ним с должным уважением. Правила необходимо соблюдать. Нарушение влечёт за собой последствия.
Лань Ванцзи знал это лучше всех.
Он ходил по тенистой дорожке между комнатами приглашённых учеников, и стеной, окружавшей Облачные Глубины. Везде царили тишина и порядок. Подняв взгляд, Лань Ванцзи увидел ветви древней сосны, протянувшиеся над стеной, как узловатые пальцы гиганта. В вышине висела луна. Лань Ванцзи долго смотрел вверх, чувствуя, как в груди едва заметно щемит. Когда-то он считал прекрасными вид дерева, раскинувшегося под глубоким синим небом, и яркий лунный свет. Он смотрел и смотрел, обеспокоенный пустотой внутри — точно зазор на месте выпавшего зуба. Дерево. Небо. Луна. Простые, ничем не примечательные, обыденные.
Он было собрался отвернулся, но его внимание привлекло движение. На вершине стены показалась рука, а за ней — мальчишка. Он аккуратно подтянулся и с тихим смехом взобрался наверх.
«Нарушил комендантский час», — мысленно отметил Лань Ванцзи. Не думая дважды, он вскочил на стену.
— Уже минуло девять, — коротко сообщил он. — Уходи.
— Серьёзно? — простонал тот. — А-а, да ладно тебе! Я тут новенький. Закрой глаза на этот раз, а?
— Правила есть правила, — Лань Ванцзи бросил взгляд на связку кувшинов висевшую у нарушителя на шее. — Что ты несешь?
Мальчишка подтянул к себе кувшины, прикрыв их руками словно в попытке защитить. Непослушные волосы упали на лицо, закрыв наполовину. Он задумался и, спустя секунду, улыбнулся, протянув один из кувшинов Лань Ванцзи.
— Это — «Улыбка Императора»! Я поделюсь, если ты меня отпустишь!
Алкоголь запрещён. Второе нарушение. Очевидно, он всё же поторопился с выводами о приглашённых учениках.
— Алкоголь запрещён в Облачных Глубинах.
— Может, лучше скажешь, что тут у вас разрешено?
Раздражённый тон мальчишки точно когтями впился в кожу Лань Ванцзи. Правила существовали не просто так. Правила необходимо соблюдать.
— Прочти правила, — процедил Лань Ванцзи и умолк, услышав странное напряжение в собственном голосе. Гнев. Он чувствовал гнев.
Давно такого не случалось.
Приглашённый ученик махнул рукой.
— А, забудь. Если алкоголь запрещён внутри, то я просто выпью его здесь. Это ведь ничего не нарушит, верно?
С этими словами он сорвал с кувшина крышку, откинул голову назад и одним махом опрокинул в рот содержимое.
Лань Ванцзи ошеломлённо замер. Он мог только стоять и смотреть, как незнакомый мальчишка вливает в себя вино, как часть проливается, ручейками сбегая по его щекам и шее, сияя под лунным светом, смачивая одежды. Смотреть, как движется его горло, как развеваются на ветру длинные волосы. Луна. Небо. Дерево. Мальчишка. Всё вместе в голове сложилось странным образом: каждая деталь казалась слишком чёткой, каждая поверхность сияла в лунном свете. Врезалась в разум.
— И я предлагаю снова! — окликнул его мальчишка, допив первый кувшин. Он на мгновение прикрыл рот рукавом, вытер лицо и, опустив руку, улыбнулся. — Второй кувшин твой, если забудешь, что видел меня.
Лань Ванцзи потерял дар речи, уставившись на него в немом изумлении. Мальчишка подождал немного и потянулся выпить и второй кувшин тоже.
Сквозь оцепенение прорвались громкие голоса правил. Их игнорировали… нет. Хуже. Ими открыто пренебрегали. Этот приглашённый ученик навлекал на себя несчастье. Сама мысль была для Лань Ванцзи невообразимой. Плавным движением он вытащил меч и бросился вперёд в полной уверенности, что не дрогнет, что бы мальчишка ни сказал.
Однако его вновь застали врасплох; он даже запнулся, когда мальчишка выкрикнул:
— Что с твоими руками?!
***
— Брат…
Лань Ванцзи было девять, и он не испугался так, как следовало бы. Он стоял прямо за дверью комнаты брата, приоткрыв её достаточно широко, чтобы можно было заглянуть внутрь. Лань Сичэнь сидел за столом; заметив брата, он поднял глаза и улыбнулся. Он не терял искры, будто согревающей изнутри, и его лицо лучилось теплом, которого сам Лань Ванцзи почти не чувствовал.
— Что такое, Ванцзи? Входи.
Лань Ванцзи молча проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и медленно приблизился к брату. Комнату освещал мягкий золотистый свет лампы. Лань Ванцзи безучастно стоял под ожидающим взглядом брата, и когда Лань Сичэнь не увидел, вместо этого терпеливо продолжив ждать объяснений, наклонил голову.
— Мои ноги, — еле слышно прошептал он. Лань Сичэнь посмотрел на его босые ноги.
— С ними что-то не так? — Он потянулся и дотронулся до одной ступни. Лань Ванцзи едва почувствовал прикосновение. — Немного холодные, но это легко исправить, достаточно не бегать босиком. — Лань Сичэнь убрал руку. — Болит?
Лань Ванцзи покачал головой. Он не мог ответить, потому что не знал, что сказать; просто смотрел вниз сквозь ступни, полупрозрачные, точно прекрасный нефрит. Настолько, что через них почти виднелся деревянный пол.
Наверное, ему стоило испугаться.
***
Приглашённого ученика звали Вэй Усянь. Лань Ванцзи узнал об этом на следующий день; тот пришёл на занятия вместе с Не Хуайсаном и, судя по фиолетовым одеждам, наследником ордена Цзян, Цзян Ваньинем. После чего тут же понёсся к Лань Ванцзи и попытался схватить за руку, но тот отдёрнул её, спрятал между колен и нахмурился.
— Постой, дай посмотреть! Ты так быстро сбежал вчера ночью, что я подумал, может, это игра света!
— Вэй Усянь, — процедил Цзян Ваньинь. Он попытался ухватить его за воротник и промахнулся только потому, что Вэй Усянь, даже не глядя, в последнюю секунду пригнулся. — Ты вообще знаешь к кому полез? — Цзян Ваньинь повернулся к Лань Ванцзи и поклонился. — Пожалуйста, прости его. Он придурок, но очень постарается исправиться.
— Ты же Лань Ванцзи, да? — Вэй Усянь плюхнулся на пол по другую сторону стола. — По дороге сюда мы говорили о том, что случилось прошлой ночью. Меня зовут Вэй Ин, имя в быту Вэй Усянь! Раз уж теперь мы друзья, можно посмотреть на твои руки?
— Ты! — Цзян Ваньинь отвесил ему подзатыльник. Он снова принялся извиняться от имени Вэй Усяня, но умолк, когда Лань Ванцзи зашевелился.
Вэй Усянь сказал: «игра света». Вот и всё. Какая бы напасть не поразила Лань Ванцзи, никто больше ничего не замечал, так что он давно перестал скрываться. Смысла не было. Да, Вэй Усянь крайне удивил его вчера, и ещё раз — минуту назад своим живейшим интересом. Но теперь Лань Ванцзи успокоился. Положить руки на стол на всеобщее обозрение ничего не стоило. Он невозмутимо смотрел на них, читая сквозь ладонь собственные записи. Интересно, как она выглядела для остальных?
— Вот, видишь! — победный крик Вэй Усяня оказался таким же внезапным, как и его пальцы, вцепившиеся в запястье. Он оторвал руку Лань Ванцзи от стола, поднёс к лицу и посмотрел ему в глаза прямо через неё. — Ванцзи-сюн, что это?
И без того молчаливый Лань Ванцзи попросту онемел. Зато Цзян Ваньинь, который, видимо, привык иметь дело с Вэй Усянем — нет.
— Это его рука, тупица! Смотри, ничего с ней такого нет! Прекрати создавать проблемы!
В этот раз ему удалось ухватить Вэй Усяня за воротник и немедленно уволочь прочь, пока тот в полнейшем замешательстве выплевывал возражения, переводя взгляд с рук Лань Ванцзи на остальных людей в комнате. Все, кто обратил внимание на происходящее, смотрели на Вэй Усяня так, будто это с ним было что-то неладно, а не с Лань Ванцзи. Очевидно, тут Вэй Усянь понял, что никто больше этого не видит: резко вскинул голову и, встретившись с Лань Ванцзи взглядом, удивленно раскрыл рот и умолк. Опустив глаза, Лань Ванцзи подобрал кисть и продолжил писать, словно ничего не произошло.
Запястье там, где Вэй Усянь его коснулся, покалывало. Это был первый раз за многие годы, когда он хоть что-то чувствовал.
***
Осень подходила к концу. Листья с деревьев опали, обнажив чёрные ветви. Вскоре большая часть Облачных Глубин окрасится в серый, перемежаемый редкими цветными всплесками — поздними ягодами, вечнозелёными деревьями и ярким оперением случайных птиц. Раньше Лань Ванцзи радовался снегу — тому, как он переливался в лучах света, как рассвет и закат окрашивали его в цвета, подобные шелкам из других орденов, каким лёгким и пушистым он казался в руках. Ему нравилась кристальная красота сосулек, и как блестело на них солнце, превращаясь в звездные вспышки. Нравились чёткие маленькие следы птиц и белок, нравилось, как снег тонко звенел, падая с веток деревьев — словно миллион крохотных колокольчиков, нравилось носить тёплые одежды с мягким мехом и держаться поближе к брату, чтобы греться.
В этом году не осталось ни единой искры восхищения. Ничто не шевельнулось в душе, когда краски осени поблёкли и исчезли. Лань Ванцзи не изучал узоры инея на опавших листьях и лужах, скованных утренним морозом, не останавливался, чтобы посмотреть в небо в ожидании первого снегопада. Он добросовестно ходил на занятия, вкладывая все силы в то, чтобы стать образцовым учеником. Голова его была полна правил; они вели его и берегли от несчастий.
С того времени, как мать перестала подходить к двери, Лань Ванцзи всё реже и реже видел сны о ней. Однажды утром, на пороге зимы, он проснулся после сна о прохладных ладонях на щеках жарким летним днём, о нежном голосе и о широкой улыбке посреди яркой синевы залитых солнцем горечавок. Проснулся — и уставился взглядом в окутывающие потолок тени, раздумывая, должен ли плакать. Он оплакивал мать лишь раз — делало ли это его плохим сыном? Но слёзы не пришли. Даже когда сон рассеялся, в груди не осталось ничего, кроме чувства пустоты.
Чрезмерно печалиться запрещено.
Тем лучше.
Бездельничать запрещено.
Он поднялся, хотя на дворе ещё стояла темнота. Непроглядная, безмолвная — значит, до занятий было ещё несколько часов. Он зажёг фонарь, оделся и собрал волосы. Чтобы умыться, пришлось разбить тонкую корочку льда на поверхности воды. Всё это он мог бы проделать и во сне. Мысли о цветах, солнечном свете и смехе, который он помнил, но больше услышать не мог, роились в голове. Вскоре Лань Ванцзи обнаружил, что неосознанно бредёт сквозь спящие Облачные Глубины к уединённому домику.
Он словно оцепенел, не замечая, как проходят часы. Через какое-то время после восхода солнца Лань Сичэнь нашёл его безучастно стоящим на коленях перед дверью.
— А-Чжань? А-Чжань, что ты здесь делаешь? — Лань Сичэнь дотронулся до его плеча и резко отдёрнул руку. — Да ты совсем ледяной! Почему не оделся потеплее?
Было холодно? Лань Ванцзи и не заметил. Суета брата привела его в чувство, а светлое небо напомнило о времени.
— Опаздываю на занятия, — пробормотал он, ощущая, как грудь сдавило ужасом. Плащ, который Лань Сичэнь набросил ему на плечи, почти соскользнул с них, когда Лань Ванцзи поднялся с крыльца и пошёл обратно.
— А-Чжань, подожди!
Нельзя медлить.
Нельзя бегать.
Нельзя опаздывать.
Нужно уважать учителей.
Так много правил. Они наполняли его, шептали в сознании, пока он шёл на занятия.
С тех пор мать ему не снилась.
***
Вэй Усянь продолжал нарушать правила. Он был шумным, несносным и неуправляемым, ничего не воспринимал всерьёз.
Тем не менее, все соглашались, что он стал первым учеником Юньмэн Цзян не просто так. Он однозначно был весьма сообразителен: ни одним вопросом Лань Цижэню не удалось сбить его с толку — разве что кроме тех случаев, когда Вэй Усянь обдумывал очередной нелепый и странный ответ вместо принятого. Он был умён, остёр на язык и улыбался всем и каждому — даже Лань Цижэню, который его на дух не переносил.
Лань Ванцзи не ненавидел его. Он вообще ни к кому не испытывал ненависти и даже не был уверен, что теперь на это способен. Краткая вспышка гнева в ночь, когда они встретились, была самой сильной эмоцией за годы. Тем не менее, не думать о Вэй Усяне он не мог, но списывал это на замешательство. Он не понимал, как кто-то настолько несобранный может быть таким способным и умелым. Лань Ванцзи давно перестал волноваться за нарушителей и просто назначал наказания, как предписано, но когда Вэй Усянь, беспечно смеясь, преступал одно правило за другим, он не мог не чувствовать слабых отголосков застарелого страха. Судя по всему, Вэй Усяню было что терять…
Сплетничать запрещено.
…и Лань Ванцзи нутром чуял, что подобное поведение навлечёт на него беду.
Возможно, он так много думал о нём из-за того, что Вэй Усянь единственный видел, как тело Лань Ванцзи медленно исчезает, а вовсе не из-за желания поговорить и пообщаться. Поведение Вэй Усяня нужно было исправить, заставить его понять, как важно следовать правилам, пока не стало слишком поздно. Лань Ванцзи назначал одно наказание за другим. Каждый раз, замечая, что Вэй Усянь совершает проступки, он следил, чтобы были и последствия. Он знал: другие приглашённые ученики считали, что он Вэй Усяня ненавидит, но Лань Ванцзи было всё равно. Это было не важно.
Вопреки всему Вэй Усянь каждый раз улыбался ему, махал и жизнерадостно приветствовал.
Шуметь запрещено.
Чрезмерно радоваться запрещено.
Если кто-то будет слишком счастлив, то это счастье отберут.
Научиться подобающе себя вести было, в первую очередь, в интересах Вэй Усяня.
***
Чтобы уложить в голове, что мама умерла, Лань Ванцзи понадобились месяцы. Он понял, что её больше нет, задолго до того, как узнал слово, означающее, что больше никогда её не увидит. Потеря его опустошила, оставив внутри всепоглощающую дыру и заставив осознать ужасные последствия проступков. Юный разум успел связать плохое поведение с потерей раньше, чем кто-либо удосужился объяснить ему, что такое смерть. Мама внезапно исчезла из его жизни, и никто не сказал, кто из них нарушил правила, или какое вообще это было правило, так что Лань Ванцзи пришлось заполнять пробелы самостоятельно.
Он и заполнил, выучив наизусть каждое, пока те не запели внутри него, впитались в кровь, проникли в каждую мысль. После того, как мама перестала открывать дверь, его поведение стало безупречным. Дядя был доволен.
Лань Ванцзи всегда тяжело давались слова, но он хотя бы пытался. Теперь же разговаривать он почти перестал. Молчать было проще: так его не могли обвинить в сплетнях или излишнем шуме. Он перестал общаться с теми немногими друзьями, которых завёл по настоянию матери — те слишком громко смеялись во время игр, вопили и носились. Они не слишком хорошо отнеслись к напоминаниям о правилах, поскольку не понимали последствий. В конце концов Лань Ванцзи сдался и перестал играть с ними, вернувшись к учёбе.
Замкнулся в себе, сам того не заметив.
***
— Ванцзи-сюн!
Вэй Усянь высунулся из-за полки, как обычно широко улыбаясь. Для Библиотечного павильона он сказал это слишком громко — Лань Ванцзи чуть было тут же его не заткнул и остановился только потому, что Вэй Усянь быстро уселся с ним рядом, наклонился и зашептал так тихо, что даже он придраться не мог:
— Давай поговорим о твоих руках.
С момента его прибытия прошла неделя; неделя ужасного поведения и почти непрерывных попыток поговорить с Лань Ванцзи наедине — скорее всего, именно о руках. До этой минуты Лань Ванцзи удавалось его избегать, но в этот раз сбежать или как-то отвлечь Вэй Усяня было не так-то просто.
— Не о чем здесь разговаривать.
— Лань Чжань, я вижу сквозь них! И больше никто этого не заметил! Ты… — он широко распахнул глаза. — Ты же заметил, да? Должен был! Не может же быть, чтобы только я один!
Лань Ванцзи мог всё отрицать. Мог сказать, что с его руками всё нормально.
Лгать запрещено.
— Ты… единственный, кто заметил.
На секунду на лице Вэй Усяня отразилось облегчение, и грудь Лань Ванцзи точно пронзило чем-то острым. Потом Вэй Усянь выпрямился, нахмурился и заговорил:
— Как это вообще возможно? Почему никто не заметил?
Лань Ванцзи вернулся к записям.
— Я не знаю.
— Расскажи мне всё. Как это случилось? Это больно? С остальным телом происходит то же самое?
Так много вопросов. Много лет его так никто не расспрашивал. Ни дядя, ни брат, ни мальчики, с которыми он играл. Он был нефритом клана Лань. Образцовым учеником. Ответственным за наказания, хранителем правил.
— Тебе просто любопытно, — сказал он — почти огрызнулся, из-за чего пришлось сделать глубокий вдох.
Гнева надлежит избегать.
Нельзя влезать в мелкие споры.
Успокоиться удалось быстро.
— Ну, разумеется, любопытно! — ответил Вэй Усянь, изрядно его удивив и заставив поднять взгляд. Подначивающая улыбка исчезла с его лица, вечернее солнце золотило волосы; было странно видеть Вэй Усяня столь серьёзным. — Но даже если и так, это не значит, что мне на тебя плевать! Я не смогу помочь, если не буду знать, что происходит. Я хочу тебе помочь. Больше никто, ведь так? И, полагаю, разобраться самостоятельно у тебя не вышло. Так расскажи мне. Может, я что-нибудь придумаю.
Лань Ванцзи тупо уставился на него.
Поговорить о его болезни? Чтобы Вэй Усянь помог её вылечить?
Молчание затянулось. В итоге Вэй Усянь вздохнул, приподнял голову и криво улыбнулся.
— Ну, давай упростим тебе задачу. Когда это началось?
Когда?
— Я… Не знаю, — честно ответил Лань Ванцзи, глядя на руки. Очертания кисти под пальцами словно покрывала рябь. — Это не казалось важным.
***
Мать Лань Ванцзи нарушила правила, поэтому ей запретили выходить из домика среди горечавок. Это было её наказание. Лань Ванцзи знал об этом, потому что так сказал дядя Цижэнь.
Раз в месяц их с братом отводили к ней. Им разрешали провести с ней в домике ровно один день. Она ласково говорила с ними и гладила по волосам, спрашивала Лань Сичэня что нового он выучил, вытаскивала из Лань Ванцзи сбивчивый ответ на вопрос, играет ли он с другими детьми. Лань Ванцзи любил её.
Им повторяли снова и снова: «Если вы будете хорошо себя вести, то увидитесь с ней ещё раз в следующем месяце».
Лань Ванцзи знал, что «хорошо себя вести» значит не нарушать правил, и он очень сильно любил маму. Он старательно учился, запоминал правила, следовал им — и каждый месяц ему разрешали прийти к матери. Каждый месяц она улыбалась ему, прижимала к себе и терпеливо слушала, пока он пытался подобрать слова, чтобы рассказать ей о жизни за стенами домика.
А потом однажды ему сказали, что их встреч больше не будет. Без объяснения причин.
Лань Ванцзи любил маму и не понимал в чём дело, поэтому в нужный день отправился к домику сам. Он опустился на колени на крыльце и стал ждать. Часы шли, но мама не отвечала.
Ночь укутала его темнотой, пела ему голосами сверчков и сов. Когда брат нашёл его, Лань Ванцзи всё ещё сидел перед дверью, изо всех сил стараясь не заснуть — и увидел в лице Лань Сичэня нечто горькое.
— Мама не отзывается, — тихо сказал он, позволяя брату помочь ему подняться.
— А-Чжань, прости. Она… больше не сможет.
— Почему?
Но брат в ответ лишь покачал головой.
Домик среди горечавок был её наказанием. Какой проступок она могла в нём совершить? Наверняка дело было в Лань Ванцзи — это он, сам того не зная, в чём-то ошибся. Поэтому и брат не хотел рассказывать, чтобы избавить его от чувства вины.
Но какое это было правило? Он не мог ничего такого вспомнить, ни одного, на которое бы мог не обратить внимания. Его не наказывали, не отчитывали, но он должен был что-то сделать не так. Слишком быстро ходил в последние дни? Слишком радовался?
Должно быть, он вёл себя недостаточно хорошо. Его предупреждали. Он понимал, что такое предупреждения и последствия.
Ему очень хотелось, чтобы хоть кто-то объяснил ему, где он ошибся и как долго будет наказан.
***
После того как Вэй Усяня поймали со шпаргалками, его заставили переписывать правила целый месяц. И, поскольку уже было замечено, как другие ученики делали это за него, наказание усложнили: он должен был сидеть в Библиотечном Павильоне вместе с Лань Ванцзи, который приглядывал бы за ним.
Меньше чем через час после начала Вэй Усянь отложил кисть и схватил Лань Ванцзи за руку, закатав его рукав, чтобы посмотреть, насколько та прозрачная. Даже удивительно, что он вытерпел так долго.
— Я не люблю, когда меня трогают, — отрезал Лань Ванцзи, высвобождая руку. Он чувствовал тепло пальцев Вэй Усяня на запястье — слабое, как прикосновение солнечного света, но чувствовал.
— Я просто хочу помочь. Как далеко всё зашло? На ощупь как нормальная кожа. Тебе не странно? Ты что-нибудь чувствуешь?
— Займись делом.
— Лань Чжань! Да брось! Мы ведь не чужие, так? Позволь тебе помочь!
— Мне не нужна твоя помощь.
Это была правда. К тому времени его ступни стали полностью невидимыми, а за ними и голени. Он замечал кончики пальцев, только когда на них падал свет. Живот и грудь медленно становились прозрачнее. Он не чувствовал ни тепла, ни холода и не мог вспомнить, когда в последний раз хотел есть.
Это всё не имело значения. Он знал каждое правило наизусть, вдоль и поперек, и следовал им неукоснительно. Воплотил их в себе. Он был лучшим на всех занятиях, посвящал всё свободное время самостоятельной учебе, медитациям и оттачиванию и без того образцовых навыков владения мечом. Все приводили его в пример, когда говорили о достоинствах клана Лань или восхваляли лучших. Когда он проходил мимо, люди видели лишь само совершенство.
Он не уставал. Не страдал. Не испытывал ни страха, ни сожалений.
— Что случится, когда ты целиком станешь невидимым? — спросил Вэй Усянь.
Вопрос его озадачил, хоть Лань Ванцзи постарался этого не показать. Он писал и смотрел на свои руки, прозрачнее, чем сосульки зимой, на которых золотилось солнце.
Что останется, когда он совсем растает?
***
Всё своё отрочество Лань Ванцзи провёл в Библиотечном Павильоне, разыскивая любые упоминания о состояниях, похожих на его собственное — и не удивился, когда не нашёл ничего. Он думал, что стоит обеспокоиться, но ведь он сделал всё возможное, чтобы понять, что с ним происходит. Его состояние никак не влияло на учёбу и тренировки, а с ци и меридианами всё было в порядке даже тогда, когда ступни стали едва видимыми, а кончики пальцев исчезли.
Он не мог заставить себя волноваться, даже когда никто не заметил, как его руки медленно становились прозрачными. Он подавал чай брату, видя сквозь пальцы тень от чайника. Хоть он и помнил, что такое печаль, но ей не было места в картине настоящего, поэтому она растворилась, оставив лишь пустоту.
Он помнил, что любит брата.
Лань Сичэнь старался общаться с ним по меньшей мере раз в неделю, но на него взваливали всё больше и больше обязанностей будущего главы клана. Дела и учёба почти не оставляли ему свободного времени. Он хвалил Лань Ванцзи, то и дело беспокоился о его уединённом образе жизни, но ни к чему не принуждал.
Лань Сичэнь тоже был ребёнком, когда они потеряли мать. Ему тоже пришлось справляться с горем, но как от наследника клана от него ожидали куда большего. Неудивительно, что он не заметил, как брат отдаляется. Лань Ванцзи не мог его винить. Он уважал брата и не хотел тревожить его проблемами, которые никак не мешали жить.
Лань Цижэнь одобрял его усердие. Хоть он и редко хвалил открыто, но ясно давал понять, что Лань Ванцзи — его любимый ученик. Дядя позволял ему заниматься самостоятельно, наделял дополнительными обязанностями, а когда Лань Ванцзи исполнилось четырнадцать — назначил его ответственным за наказания других учеников его возраста.
Лань Ванцзи охотно за это взялся. Он не хотел, чтобы с кем-то случилось несчастье, как это произошло с ним и его семьёй. Правила были важны. Правила нужно соблюдать. Если их нарушить — будут последствия.
Лань Ванцзи усвоил это слишком хорошо.
***
Когда Вэй Усянь исчез в бурлящих волнах разбушевавшейся Водной Бездны, что-то на месте сердца Лань Ванцзи оборвалось. Лань Ванцзи нырнул за ним, почти не отдавая себе отчёта, изо всех сил стараясь дотянуться до тёмной фигуры, с каждой секундой погружавшейся все глубже. На миг он испугался, что его рука, невидимая в воде, неожиданно окажется нематериальной, что он не сможет схватить Вэй Усяня и вытащить на поверхность. Но пальцы, хоть он и не мог их разглядеть, сомкнулись на краях одежд твёрдо и уверенно.
Подхватив Вэй Усяня, он взмыл вверх, словно подталкиваемый расцветшей в груди лёгкостью.
— Лань Чжань… Я почти не могу дышать. Неси меня чутка понежнее, а?
Даже после всего пережитого Вэй Усянь пытался улыбаться, словно бы в шутку, но голос звучал тихо, и его самого то и дело трясло от приступов кашля. В душу Лань Ванцзи вновь закрался страх, что пальцы внезапно исчезнут. Он боялся хоть немного изменить хватку.
— Я стараюсь не трогать других людей, — ответил он, отводя взгляд от туманно-серых глаз.
Когда Лань Ванцзи доставил их в безопасное место, кожа там, где он касался Вэй Усяня, горела.
Чуть позже, когда они возвращались обратно через Цайи, Лань Ванцзи задумался: отчего брат заинтересовался Вэй Усянем? Лань Ванцзи уделял ему больше внимания, чем остальным, потому что он нарушал больше правил. Это было лишь попыткой предотвратить несчастье. Заставить его осознать важность правил было верным и праведным поступком.
Изучая руку, которой он держал Вэй Усяня, он заметил мутные пятна на тыльной стороне пальцев. Рядом с плотью, ничего не ощущавшей годами, кожа Вэй Усяня жгла живым углем — словно ошеломляющее напоминание, что тело Лань Ванцзи ещё не умерло.
Красноватый луч заходящего солнца упал на ладонь; очертания руки сияли, как пролившийся чай. Свет собирался по краям пальцев, на костяшках и тонких шрамах, обозначал ногти. Подобно персиковому лунному камню блестели мозоли.
— Лань Чжань!
Он непроизвольно поднял голову на оклик и едва успел поймать то, чем запустил в него Вэй Усянь. Сквозь тыльную сторону ладони он разглядел локву. Лань Ванцзи не мог сказать, остался ли на ней угасающий жар руки Вэй Усяня, или это была только игра воображения.
— Это моё «спасибо»! — крикнул Вэй Усянь, улыбнулся и помахал. Теплые цвета заката ему шли.
Лань Ванцзи отвернулся, надкусил локву — и едва ощутил вкус столь беспечно брошённой ему награды. Ещё одно чувство исчезает. Неужели вскоре он станет лишь пустым набором одежд Гусу Лань, безупречным и совершенным, ходячим сборником правил и боевых приемов без души?
Это… важно?
Кто-нибудь заметит?
Мысль не вызывала ни волнения, ни страха подобно тем, что он ощутил, когда упал Вэй Усянь. Ни печали, ни боли. Ни чувства, что нужно срочно что-то предпринять.
Наверное… это должно было быть важно.
***
— Ванцзи, — обратился к нему дядя Цижэнь в комнате для занятий, когда остальные ученики собирались уходить, — я хочу с тобой поговорить.
Лань Ванцзи опустил взгляд на руки. Кончики пальцев начинали просвечивать; так, что сквозь них виднелась тень от кисти. Он обратил внимание на перемену этим утром и ненадолго задумался, стоит ли найти пару перчаток, чтобы её скрыть. Однако даже брат не видел, как исчезали его ноги, поэтому Лань Ванцзи не боялся показываться. В итоге он не стал закрывать руки — и никто так и не заметил. Занятия прошли как обычно.
Только… дядя захотел поговорить с ним наедине. Может быть, он заметил. В груди Лань Ванцзи зашевелилось нечто, напоминающее надежду. Ожидая, пока другие ученики покинут комнату, он прибрался на столе, после чего поднялся и приблизился.
— Да, дядя?
Лань Цижэнь осмотрел его с задумчивым выражением лица. Хоть Лань Ванцзи и не пытался спрятать пальцы, он быстро понял, что дядя ничего не увидел. О чём бы он ни хотел поговорить с Лань Ванцзи, это не имело отношения к его таинственному несчастью.
— Ты мой лучший ученик, — сказал он без тени улыбки. — И на тренировках с мечом, и на занятиях. Я не хвалю тебя: это лишь факт.
Лань Ванцзи промолчал. Ответа и не требовалось.
— Ты — пример для остальных. Они смотрят на тебя и видят, что ждут от них как от членов клана Лань. Твоё поведение чтит нашу фамилию, и я подумал, что пришло время расширить твои обязанности как второго сына главы клана. Ванцзи, ты прилежно учил правила. Полагаю, никто не знает их лучше тебя. Таким образом, ты прекрасно подходишь, чтобы взять на себя заботу о дисциплине среди учеников твоего возраста и младше. Это важное обязательство, но я поручаю его тебе, потому что верю — ты выше всего, что может заставить человека пользоваться подобным положением ради удовольствия и личной выгоды.
Лань Цижэнь сел, и это говорило, что разговор закончен.
— Начнёшь завтра, — запоздало добавил он.
Правила вскипели в крови, обернулись вокруг костей, связывая его. Их исполнят.
— Да, дядя, — ответил он. Иного выхода не было.
***
В тот день, когда Лань Ванцзи увидел, как Вэй Усянь тонет в озере Билин, что-то доселе замёрзшее в его душе начало таять. Он наконец признал, что расползающаяся прозрачность — повод для беспокойства. Понял, что равнодушно относиться к своему состоянию тоже было неправильно. Он обдумывал это два дня, но внутри больше ничего не шевельнулось, и он решил попросить Вэй Усяня помочь найти причину болезни.
Но прежде чем Лань Ванцзи успел к нему обратиться, Вэй Усянь влез в большие неприятности.
Он частенько проказничал, выбираясь ночью после отбоя и пытаясь протащить вино. Ходил всё тем же путем, что и в ту ночь, когда они встретились, словно подначивая Лань Ванцзи снова поймать его. Этим вечером Лань Ванцзи занимался у себя в комнате и краем глаза заметил движение. Правила пели в крови, требуя защитить их, так что он взял зонтик, Бичэнь и вышел под дождь.
И да, столкнулся с Вэй Усянем, который бродил по окрестностям, хоть это и было запрещено. Кто же ещё это мог быть? Лань Ванцзи смотрел на его насквозь промокшую одежду и сырые волосы, на то, как пряди липли к бледному лбу, щекам и горлу, как в мольбе о снисхождении блестели губы… И в этот самый миг в груди Лань Ванцзи что-то раскрылось, что-то, чему он не мог дать названия, что-то, что исчезло, оставив следы тепла.
А потом пришёл гнев.
Все как тогда, когда они познакомились. С тех пор Вэй Усянь получил множество наказаний — и всё без толку. Чуть не умер, и всё равно продолжал вытворять всё то же самое, так ничему и не научившись. Лань Ванцзи вспомнил пальцы в своих волосах, синие цветы и дверь, которая больше никогда для него не откроется. Он предоставил Вэй Усяню возможность принять наказание, и когда тот попытался сбежать, вытащил меч и бросился в атаку.
В точности как в первый раз. Неважно, насколько плавными и точными были его движения, и безупречными, как по книгам, удары, Вэй Усянь всякий раз ускользал, двигаясь, словно в танце. Даже мокрым до самых костей, даже на скользкой от дождя дорожке Вэй Усянь воплощал собой ошеломительное изящество.
Наконец Лань Ванцзи загнал его в угол. Глядя в глаза Вэй Усяня, искрящиеся смятением и жаром, он вспомнил ночь, когда впервые столкнулся с его широкой улыбкой на вершине этой же стены.
Дерево. Небо. Луна.
Красота.
Вэй Усянь был красивым.
Осознание настолько ошарашило его, что Вэй Усянь сумел провернуть последний грязный трюк. Рванувшись вперёд, он обхватил Лань Ванцзи за талию и вместе с ним свалился со стены за пределы Облачных Глубин.
Удар о землю оказался сильным, но Лань Ванцзи едва ощутил его. Удушающий страх потоком ринулся в грудь. Правила. Нарушили правила. Он нарушил правила. Драка без разрешения, хождения после девяти… Он бросил беглый взгляд на Вэй Усяня, который выкапывался из грязи, бормоча что-то о пользе своей дружбы.
Вэй Усяня у него заберут.
Лань Ванцзи умчался прочь в полнейшем смятении. Будут последствия. Нарушение правил всегда влечёт за собой последствия. Вэй Усянь много чего натворил, и теперь Лань Ванцзи тоже оказался в это втянут. Ему придётся заплатить, так или иначе.
Он вспрыгнул на стену и отправился в зал предков, едва осознавая шаги и думая о наказании. Утром он накажет и себя, и Вэй Усяня. Назначит себе столько же ударов — и ещё сверху за то, что недостаточно старался обуздать его. Он заплатит за нарушение правил болью. Заплатит требуемую цену. Пока Вэй Усянь остаётся с ним, он будет платить.
***
Твёрдо выводя линии, Лань Ванцзи тщательно копировал иероглифы последнего правила в списке. Ему было семь, и он проделывал это в четвёртый раз. Когда он отложил кисть, чтобы рассмотреть свою работу, брат, который пришёл посидеть с ним, заговорил:
— Твоя каллиграфия великолепна, А-Чжань. Копирование правил — отличная практика.
Лань Ванцзи кивнул. За последние несколько месяцев молчание стало его лучшим другом. Он потянулся к чистому листу, собираясь переписать всё еще раз. Первые две сотни правил он уже выучил наизусть. А остальные будет учить после ужина.
Лань Сичэнь зашевелился. Почти незаметно, но рядом с Лань Ванцзи, двигающим лишь рукой с кистью, очень и очень нервно.
— А-Чжань… — наконец сказал он. — Тетушка сказала, что ты давно не играл с другими мальчиками. Ты хорошо себя чувствуешь?
Лань Ванцзи вновь кивнул.
— Я… — начал Лань Сичэнь и умолк. Он ёрзал. Его неловкость отвлекала.
Нужно уважать старших, напомнили правила.
Лань Ванцзи аккуратно отложил кисть в сторону, повернулся лицом к брату, сложив руки на колени, и сосредоточенно посмотрел на него. Ему хотелось, чтобы разговор поскорее закончился. Он ещё не доделал то, с чем поручил себе разобраться к обеду.
— Знаю, ты скучаешь по ней, — неожиданно выпалил Лань Сичэнь, — но жизнь продолжается! Мне тоже её не хватает, но…
— Я не скучаю по ней, — сказал Лань Ванцзи.
Голос звучал хрипло от долгого молчания, но он говорил правду. Поначалу ему было больно и так грустно, что он едва мог вдохнуть. Он и поверить не мог, что потеря человека, которого ему разрешали видеть лишь раз в месяц, пробьёт в душе такую дыру, но всё же это случилось. Правила говорили не поддаваться чрезмерной грусти. Говорили не разводить шум. Лань Ванцзи был примерным мальчиком: он отбросил печаль, засунул поглубже и запер… и она ушла.
Так было лучше. Исчезла боль, исчезли горе и гнев. На их месте теперь была ровная, мирная пустота. Лань Ванцзи внимательно смотрел на брата, пока тот пытался подобрать слова.
— А-Чжань, — прошептал он, — тебе не нужно заставлять себя быть сильным. Прости… за то, что меня не было рядом.
Наклонившись вперёд, Лань Сичэнь обнял его.
Терпеливо перенося объятия, Лань Ванцзи подумал, что это странно. Он не чувствовал под босыми ногами пол — и точно так же не чувствовал тепло, которое, как он помнил, раньше расцветало внутри, когда брат обнимал его.
Он медленно поднял руки и положил их на спину брату. Мысленно повторял правила и ждал, когда объятие закончится. Всё будет в порядке. Лань Сичэнь ничего не нарушил, а Лань Ванцзи учил наизусть каждое правило, копируя их, точно защитные талисманы.
Пока они оба хорошо ведут себя, никаких последствий не будет.
***
После того, как их с Вэй Усянем наказали, Лань Ванцзи не видел его до самого вечера. Всё произошло неожиданно: Лань Сичэнь послал его к холодному источнику, поскольку ошибочно считал их друзьями. Когда первоначальная неловкость спала, — Лань Ванцзи не нравилось быть обнажённым настолько, насколько ему нынче вообще могло что-то не нравиться — атмосфера между ними ничем не отличалась от обычной. Лань Ванцзи ожидал, что Вэй Усянь откажется от него насовсем, и очень удивился, услышав слова восхищения. Тот напротив — удвоил попытки с ним подружится.
Лань Ванцзи бы хотелось, чтобы Вэй Усянь этого не делал. Не потому что ему не нравилась его доброжелательность, просто понять, с чего начать просить о помощи, было и так чудовищно сложно. Когда Вэй Усянь улыбнулся, подмигнул ему и не стал отходить, мысли Лань Ванцзи совершенно разлетелись. Он пропускал мимо ушей каждый комплимент, отклонял каждое приглашение, но Вэй Усянь продолжал настаивать.
— Второй господин Лань! — наконец заныл Вэй Усянь, надув щёки, и тут Лань Ванцзи вдруг осознал, что вода очень холодная, и что в груди потеплело. — Ты мне всё отказываешь и отказываешь! Вот разозлюсь на тебя!
— Замолчи.
Удивительно, но Вэй Усянь подчинился. Тем не менее, секунды шли, но слова всё никак не собирались. Лань Ванцзи шумно выдохнул, развернулся и пошёл к берегу.
— Лань Чжань? Подожди! Ты куда? Я же молчал!
Он выбрался из воды и уселся на камни, окружающие источник. Вэй Усянь последовал было за ним, но остановился на мелководье, с растущим восхищением наблюдая, как Лань Ванцзи закатывает штанину, чтобы показать ему пустоту там, где должна была быть нога. Очертания пальцев и лодыжек были не более чем отражением лунного света. Слабый блеск чуть ниже колена обозначал форму самого верха голени. Выше нога постепенно из полностью невидимой становилась прозрачной. Бедра и живот просвечивали, а грудь напоминала скорее нефрит, чем плоть.
Пальцы Вэй Усяня дёрнулись, но в последнюю секунду он остановился и вопросительно заглянул Лань Ванцзи в глаза. Едва заметно кивнув, тот разрешил дотронуться.
Безмолвно — или, может, потеряв дар речи от потрясения? — Вэй Усянь тянулся к нему, пока его руки не наткнулись на нечто твёрдое. Он приподнял ногу Лань Ванцзи, из-за чего тому пришлось откинуться назад и опереться о камни. Невидимая конечность полностью приковала к себе внимание Вэй Усяня; ловкие, осторожные пальцы очерчивали её, скользя от голени к лодыжке и к пятке, охватывая, казалось, пустое место, двигались дальше, по верхней её части, выискивали пальцы ног, ощупывая каждый, проникали в промежутки.
Лань Ванцзи не чувствовал ничего из этого. Его ноги исчезли настолько давно, настолько омертвели, что ни единый намёк на ощущения не дошел. Наблюдение за тем, как осторожно обращается с ним Вэй Усянь, в то время как он вовсе не воспринимал прикосновений, дало Лань Ванцзи ту самую отправную точку, которая была так ему нужна.
— Всё началось с онемения, — сказал он.
Признание откололо ещё один кусок от стены, которой он отгородился. И вот, с этих слов, Лань Ванцзи рассказал Вэй Усяню всё, что смог вспомнить. Не за раз: ему понадобилось много дней, чтобы связать всё воедино, хотя дело было не в нежелании делиться чем-то настолько личным — подобное чувство просто не пережило бы его внутренней пустоты. Ему тяжело давались слова, и много деталей забылось или же просто осталось незамеченными. Дни превратились в недели, но он всё же изложил всю историю до конца, пусть и медленно. К тому времени постоянное общество Вэй Усяня начало его менять.
Помогало даже то, что он просто слушал. Долгое время не было никого, с кем Лань Ванцзи бы мог — или хотел — поговорить о том, что с ним происходит. В конце концов никто даже не заметил — так в чём смысл? Но Вэй Усянь — заметил. Он посмотрел на Лань Ванцзи и понял, что с ним что-то не в порядке. Ему было откровенно любопытно, но кроме этого он беспокоился: и беспокойство всё росло и росло, пока практически полностью не затмило его естественную любознательность.
Он буквально прилип к Лань Ванцзи, крутился рядом каждую свободную минуту, даже когда не слушал сбивчивых рассказов о том, как все происходило. Его присутствие в жизни Лань Ванцзи стало чем-то постоянным; он заполнял собой тишину, задавал вопросы, тормошил. Каким-то образом ему удалось разжечь в груди Лань Ванцзи нечто тёплое, потрескивающее, точно пламя. Иногда оно жгло, когда Вэй Усянь вёл себя особенно невыносимо или когда чересчур далеко заходил в своих попытках проверить, сколько ещё правил он может нарушить. В другие дни… В другие дни — приятно согревало. Заполняло пустоту внутри чем-то мягким, трепещущим, смущающим — от чего замирало дыхание и хотелось всего и сразу.
Ещё Вэй Усянь взял за привычку его трогать. Лань Ванцзи как-то раз проговорился, что немного чувствует пальцы Вэй Усяня на запястье, и с того момента тот начал касаться его не только чтобы удовлетворить любопытство. Вэй Усянь вообще был мастером прикосновений, этих мелких подтверждений связи. Лань Ванцзи, который раньше упорно отвергал подобное, поразился, как быстро начал жаждать едва заметного ощущения руки Вэй Усяня, когда та обхватывала его запястье, а затем скользила вниз, переплетая вместе их пальцы. Когда они сидели в Библиотечном Павильоне, просматривая книги и свитки, которые Лань Ванцзи уже читал много лет назад, — на случай, если обнаружат что-нибудь новенькое, — Вэй Усянь всегда опирался на него. Обнимал за плечи во время прогулок по Облачным Глубинам. Его прикосновения к той плоти, что оставалась непрозрачной, обжигали, как горячая вода после мороза.
«Не будь слишком счастлив», — шептали правила, но теперь их голоса звучали слабее.
Во всяком случае, Лань Ванцзи не мог сказать с уверенностью, что растущее в нём чувство было счастьем.
Но… Когда Вэй Усянь улыбался ему, он думал, что это не так уж и далеко от правды.
***
Лань Сичэнь спал у матери под боком, одной рукой стискивая её одежды — та баюкала его, поглаживая по спине. Другой рукой она придерживала свернувшегося на её коленях Лань Ванцзи; он устал и изо всех сил боролся со сном, чтобы насладиться каждым оставшимся моментом их дня. Он смотрел на маму и думал, что она поразительно прекрасна — даже прекраснее цветов, окружавших домик. Её голос был тихим и мелодичным, как ноты, срывающиеся со струн гуциня. Она рассказывала сказку:
— …А потом принцесса, которая поклялась служить Императору Драконов, поняла, что влюбилась в императора людей. Ей было трудно спрашивать дракона: ей нравилась её жизнь почти так же сильно, как и человек. Но дракон знал, что на сердце у принцессы, и освободил её от службы — хоть и любил её и понимал, что будет очень скучать. Они пообещали друг другу вечную дружбу, а потом она вышла замуж.
— Дракон отпустил её? — тихо спросил Лань Ванцзи.
— Да, душа моя. Дракон отпустил её.
— Почему?
— Почему? Потому что дракон слишком сильно любил её, чтобы удерживать, — она подтянула его поближе и поцеловала в макушку. — Послушай, А-Чжань…
Звук шагов снаружи на мгновение отвлёк её; она прижалась щекой к его волосам и прошептала так, чтобы только он услышал:
— Если ты когда-нибудь влюбишься, уважай это чувство. Не ставь свои желания выше счастья того, кто забрал твоё сердце.
Дверь открылась, и их окликнули:
— Солнце уже село. Время вышло.
Однако мама только крепче прижала их с братом к себе.
— Если любовь настоящая, то эгоизму в ней места нет, — торопливо продолжила она, повысив голос.
Испуганного Лань Сичэня выдернули из объятий, спешно подавив все возражения. Когда обхватили и потянули прочь Лань Ванцзи, он вцепился в её одежды. Капли слёз падали ему на руки, точно тёплый дождь.
— Если не можешь отпустить, не зови это любовью! — выкрикнула вслед мама.
***
Вскоре после того, как Лань Ванцзи понял, что прозрачность перестала распространяться — возможно, даже начала отступать, — Вэй Усянь подрался с Цзинь Цзысюанем, и его изгнали из Облачных Глубин. Лань Ванцзи обнаружил, что новости его огорчили. Чувства, после столь долгого их отсутствия, оказались непривычными; большую часть утра он потратил на то, чтобы в них разобраться, и только после отправился в Зал Предков к Вэй Усяню.
Он подозревал, что всё меняется просто от его внимания. Прикосновения из едва заметных стали тёплыми, а затем — невыносимо горячими, точно раскалённое железо. Он видел розовые пятна на своих кристально чистых руках там, где Вэй Усянь хватал его и отказывался отпускать. Что-то в Вэй Усяне — в его прикосновениях, в его отношении — казалось, отбросило болезнь.
А может, это лишь потому, что он наконец заставил Лань Ванцзи захотеть избавиться от своего странного состояния.
Разумеется, Вэй Усянь не стоял на коленях, думая о своём поведении. Лань Ванцзи застал его раскапывающим палкой муравейник.
— Лань Чжань! — крикнул он, заметив его приближение, и помахал, широко улыбаясь — будто бы это не его выгоняли с позором.
Лань Ванцзи осознал, что не хочет, чтобы он уходил. Он отвернулся и отправился искать брата.
Кроме Вэй Усяня, который увидел всё собственными глазами, Лань Ванцзи никогда и никому не рассказывал о том, что с ним происходит. К тому времени, как он заметил, что пальцы на ногах потеряли чувствительность, его эмоции уже притупились. Он не испытывал ни страха, ни беспокойства, которые могли бы побудить его искать помощи. Он мог ходить и выполнять свои обязанности. Великолепно справлялся с любой порученной задачей. Он не видел смысла в том, чтобы просить кого-либо поверить в столь диковинную историю без видимых доказательств.
Но теперь всё было иначе. Последствия наконец настигли Вэй Усяня — во времена, когда меж орденами всё нарастало напряжение. Тревожность висела в воздухе, и при мысли о том, что Вэй Усяня у него отбирают, в животе Лань Ванцзи что-то неприятно скручивалось. Он не мог объяснить, но чувствовал, будто это навсегда.
— Брат, — сказал он, неслыханно грубо ворвавшись в комнату Лань Сичэня, не обращая внимания на громкий стук сердца и крики правил, требующих подчиниться. — Вэй Ин… Вэй Ину нельзя уходить.
Он позволил брату усадить его, после чего попытался собраться и объясниться. Он рассказал Лань Сичэню все, что говорил Вэй Усяню, только вкратце. Показал руки, снял сапоги, дал осмотреть меридианы и золотое ядро… и в итоге всё вышло, как он и предсказывал. Даже если брат ему поверил — а во взгляде Лань Сичэня было достаточно сомнений, хоть он и не высказал их вслух, — никак нельзя было переубедить старейшин, принявших общее решение о наказании.
Вэй Усяня выгоняли из Облачных Глубин с концами.
Лань Ванцзи ушёл, не зная, что ему делать. Он хотел поискать Вэй Усяня, но обнаружил, что опоздал. Их разлучили, даже не дав обменяться словами прощания. Единственного человека, который смотрел на второго нефрита клана Лань и видел просто Лань Чжаня, больше не было. Лань Ванцзи вновь чувствовал растущую боль, и вместе с тем — безотчётное желание эту боль похоронить.
Голоса правил звенели в ушах, давили, обрушивались с каждым ударом сердца. Он отступил к цзинши, хватая ртом воздух воздух, как мучимый жаждой глотал бы воду, до тех пор, пока не восстановил дыхание и пришёл в себя. Вот только страх никуда не делся. Нужно ли подавить его? Задвинуть все чувства как можно дальше, сжимать, пока не останется ничего, а тело опять не начнёт растворяться? Собирается ли он вновь стать лишь сборником правил, видимостью ланьского совершенства?
Лань Ванцзи понял, что не может позволить своим чувствам исчезнуть.
Повинуясь порыву, он опустился на колени перед гуцинем и занёс над ним руки. Понадобилось несколько долгих минут, чтобы успокоить разум — превратить в тихую, безмятежную гладь глубокого озера.
Лань Ванцзи не потеряет то, что приобрёл в обществе Вэй Усяня. Не станет жертвовать чувствами, чтобы избежать страха потери и боли разлуки — не в этот раз.
Спокойно, думая о солнечной улыбке и глазах цвета серого лунного камня, о ночи, когда в тёмно-синем небе сияла луна, точно сверкающая жемчужина в неподвижной воде, Лань Ванцзи положил пальцы на струны и начал сочинять песню.
***
Последующие годы пролетели в потрясениях; орден Вэнь решил захватить власть.
Во времена отъезда Вэй Усяня в обществе лишь витало напряжение — однако достаточно сильное, чтобы дойти и до Облачных Глубин. Нападение Вэней не стало неожиданностью, но долгие мирные годы ослабили Гусу Лань, и они не смогли защититься в полной мере.
Лань Ванцзи стойко перенёс боль: как от потери, так и от сломанной ноги. Жадно прижал эту боль к себе и отказался прятаться от страданий. Он выздоравливал и исчезать не собирался.
Вскоре Цишань Вэнь взяли в заложники лучших учеников из остальных орденов. И там, под пятой Вэнь Чао, Лань Ванцзи вновь встретил Вэй Усяня, как и прежде жизнерадостного и полного желания помогать. Вэй Усянь был как свет во тьме — сообразительный, смелый и до ужаса самоотверженный. Когда они оказались в ловушке в пещере Сюаньу, без еды, оружия и без всякой надежды, на Лань Ванцзи обрушилась вся тяжесть их положения. Его радовало лишь то, что он умрёт цельным, полностью собой, а не пустой оболочкой, в которую едва не превратился.
Очищая и перевязывая рану на ноге Лань Ванцзи, Вэй Усянь отметил её состояние.
— Самая обычная, — сказал он до странности мягким голосом, водя по коже пальцами, горячими, как языки пламени. Закончив осматривать рану, он взял Лань Ванцзи за руку и поцеловал в ладонь. — Я так рад, что ты не исчез, — прошептал он.
Вместе они придумали, как убить Сюаньу. Вместе они сразились с ней, и вместе победили.
После, когда Вэй Усяня сжигала лихорадка, Лань Ванцзи натянул меж камней струны и играл, чтобы удержать его в сознании. Это была его песня, их песня, песня, которую он начал сочинять в день, когда Вэй Усянь покинул Облачные Глубины. Песня, в которую Лань Ванцзи вложил все те чувства, которые вернул к жизни Вэй Усянь — они цвели в душе, как подснежники весной.
Лань Ванцзи любил Вэй Усяня, любил всем сердцем, всем своим существом…
…и, когда их спасли, оставил его, беспамятного, с семьёй в Юньмэне приходить в себя после лихорадки. Лань Ванцзи думал, что больше не нужно бояться разлуки, что уравнение с нарушениями и последствиями было лишь детской глупостью, от которой он избавился.
Когда до него дошли вести о падении Пристани Лотоса, он опасался, что сломается.
Надежда помогала держаться. Надежда, упрямство, память о губах Вэй Усяня, касавшихся ладони, и едва заметной дрожи в голосе, когда он шептал: «Я так рад, что ты не исчез».
Лань Ванцзи боролся. Боролся с заклинателями клана Вэнь и собственными слабостями. Боролся, истекал кровью, страдал — и оно того стоило. Когда он вновь нашёл Вэй Усяня, изменившегося, но живого, каждая секунда того стоила. Он видел боль в глазах Вэй Усяня, и усталость в его движениях. Видел, как Цзян Ваньинь признал новые способности человека, которого когда-то считал братом, и воспользовался им, как оружием.
Лань Ванцзи смотрел на Тёмный путь Вэй Усяня и думал: если бы они тогда не встретились, если бы Вэй Усянь не увидел его и не предложил помощь, если бы он позволил пустоте полностью забрать его — этот другой он осудил бы Вэй Усяня. Раз так, то все эти боль и страдания он пережил не зря. Если всё ради того, чтобы жить своим умом, узнать о любви и сострадании, умерить тягу к праведности — не зря. Если он мог дотянуться до Вэй Усяня, стать для него поддержкой, в которой тот так нуждался — всё это было не зря.
Вэй Усянь отверг его.
Во время Низвержения Солнца Вэй Усянь снова и снова насмехался над Лань Ванцзи, отталкивал его руку, поворачивался спиной. Настаивал, что не позволит запереть, что не сдастся на милость приговора ордена Лань. Не позволит разрушить то, что он создал.
Лань Ванцзи так и не научился лучше выражать свои мысли словами, но продолжал пытаться. Он не уступал. Протягивал руку всякий раз, как они встречались, не обращая внимания на боль от отказа. Вэй Усянь увидел его и спас — и раз теперь страдал он сам, то и Лань Ванцзи сдаваться не собирался.
Но всё же он помнил слова, которые говорила ему мать. В настоящей любви нет места эгоизму. Вэй Усянь должен был тоже выбрать его. Лань Ванцзи не собирался принуждать его.
После войны, одним солнечным днём они повстречались в Юньмэне. Разумеется, Лань Ванцзи искал Вэй Усяня, а тот бросил ему цветок и зазвал внутрь ярко украшенного павильона, полного еды, вина, аромата цветов и множества хихикающих потусторонних существ, притворявшихся девицами.
Лань Ванцзи вновь попытался достучаться до него. В этот раз он нашёл слова и сумел потушить вспышку гнева Вэй Усяня, вызванную его предложением.
— Ты увидел меня, — сказал он, видя за жутким алым свечением усталые серые глаза юноши, когда-то державшего его онемелую руку до тех пор, пока ощущения к ней не вернулись. Лань Ванцзи протянул ту самую руку, через которую когда-то они могли встречаться взглядом, нынче цельную и непрозрачную. — Больше никто. Только ты. Ты увидел меня.
Тогда, в Облачных Глубинах, когда правила и положение почти поглотили всё, что делало его собой, Вэй Усянь увидел его: не второго нефрита клана Лань, не сына заключённой жены главы клана, не ученика, отвечающего за наказания. Только его. Лань Чжаня. Протянутая в пропасть между ними рука дрожала.
— Вэй Ин. Пожалуйста. Вернись со мной в Гусу.
Я тебя вижу. Вижу твоё сердце, сильное, доброе, и как оно трещит под давлением. Вижу, как ты борешься изо всех сил. Вижу, что твой путь тёмен и причиняет боль, но знаю, что у тебя есть на то причины. Я вижу тебя.
Я вижу тебя.
Вэй Усянь нерешительно потянулся, принял предложенную руку — и его пальцы быстро согрелись в ладони Лань Ванцзи.