Work Text:
Лебедев корит себя не переставая. За всё. От женитьбы и до поездки на Камчатку. За всю жизнь он принял слишком много неправильных решений, которые громко аукнулись впоследствии. На его счету — личном, кто бы что ни говорил, — сотни, сейчас уже даже тысячи жизней. Он виновен в каждой гибели, только он отвечает за несчётное количество сломанных судеб. Валентин раздражается сам на себя за то, что так часто оказывался слеп, не видел, казалось бы, самых очевидных вещей. Не видел людей. Ошибался. И уже ничего не значат очередное повышение, звание, благодарности и какая-то даже… слава, что ли? Публичные извинения, признание и даже «Герой России». Сейчас это всё так неважно.
Он отмахивается от каких-то ещё почестей и попросту сбегает домой с очередного совещания с молчаливого разрешения вице-премьера. Сейчас Лебедев не нужен, восстановлением города руководят другие люди, а у него — две недели для психологической реабилитации. «Валя, нервишки подлатай!» — как шепнул Сергей Иванович.
Первые три дня генерал-лейтенант (пока ещё!) тратит на то, чтобы как следует надраться, хотя с хорошим пятизвёздочным коньяком это выходит не сразу. Следующие три — запланировать и таки долететь на Камчатку, провести там чуть больше дня и затем вернуться в абсолютно пустую квартиру. Его ждёт ещё неделя тотального одиночества и ужасного самоедства, и поэтому он принимает, наверное, очередное неправильное решение в своей жизни.
В НИИ разруха не меньшая, но она — в головах. Лёня встречает отправившего два часа назад запрос Лебедева удивлённым взглядом и широким жестом руки, указывая на странного вида стеклянный куб. Валентину он чем-то напоминает сосуды с аватарами из кэмероновского фильма. Только вместо двухметровых синих гуманоидов в этом плавает парень 25 лет. Погружён не полностью — голова поддерживается чем-то вроде валика.
И он даже жив. Состояние близкое к коматозному, в особенностях реакции организма на потенциально смертельные ранения Лебедев не разбирается, поэтому лишь фоново кивает на все попытки учёного объяснить ситуацию. Мальчишка медленно поднимает веки. Не в силах оторвать взгляд, Валентин подмечает в его глазах тот странный голубоватый блеск, который был у Чарры после первого контакта с Хэконом.
Лебедев приходит и просто смотрит. Снова и снова. Сперва он оправдывается перед собой чувством долга. Он Артёму должен. Постепенно, правда, признаётся, что приходит не потому, что надо, а потому что хочет. Потому что Артём теперь — единственное напоминание о том времени, когда его жизнь ещё не полетела в тартарары. Он чувствует на своих плечах груз ответственности, хотя, казалось бы, Артём ввязался во всё сам, никто его не принуждал, Лебедев его не просил. И от осознания этого становится ещё тяжелее.
К концу незапланированного отдыха Валентин настолько ненавидит себя, что не ночует дома, проводя всё время возле этого импровизированного аквариума. Артём его узнаёт, приветствует еле заметным движением руки, от которого расходятся слабые волны. Лёня с каждым днём всё веселее, сообщает, что тело потихоньку восстанавливается, вероятнее всего благодаря продолжительному и значительному воздействию костюма. Как он умудрился повлиять на организм, Лебедев не спрашивает.
На службу он выходит настолько убитым, что ещё месяц отпуска вручают насильно. И он возвращается на свой пост.
Через четыре дня Артём начинает пробовать говорить. Речь всё ещё дёрганая, заикающаяся, но вполне себе внятная.
Они говорят.
Как никогда до этого.
Обо всём сразу.
Лебедев не замечает, как вместо «заезжай» говорит «переезжай». И удивляется, когда Артём соглашается. За те два года, что шли опыты, Артём находился как бы на государственном довольствии, но квартиру изъяли в пользу всё того же государства. Ему больше некуда идти в прямом смысле, и Валентин об этом знает как никто другой.
Вещей у Артёма едва ли на спортивную сумку наберётся, и когда ему разрешают покинуть НИИ с обязательством раз в два дня являться на обследование, он покорно следует за Лебедевым, молча садится в машину, без слов заходит в лифт и столь же безропотно устраивается на теперь уже своей кровати. В комнате почти ничего не напоминает о предыдущей владелице. Вторые ключи Валентин делает в тот же день, вручает как бы между прочим, получает в ответ негромкое «спасибо».
Все предположения Лебедева об их «соседской жизни» рушатся на следующий же день, когда из-за бессонной ночи генерал-лейтенант, уснувший только ближе к утру и оттого проснувшийся только в одиннадцать утра, слышит отчётливое звяканье на кухне. Мгновенно напрягается, ожидая чего-то плохого, и только выйдя в зал понимает, что он просто забыл о существовании Артёма.
Тот всё ещё плохо управляется левой рукой, но вполне уверенно работает правой, зачерпывая из глубокой тарелки белое вязкое тесто и выливая его на сковородку.
На кухне возмутительно пахнет жареным.
— В-валент-тин Юр-рич, — Артём оборачивается, слыша за спиной шаги, и на миг пугается. В зрачках — голубой свет, на губах — улыбка одним уголком рта. — Я тут… В-вы не против?
На глаза попадается тарелка с уже готовыми оладьями, но Лебедев сперва всему происходящему даже не верит.
Он в последний раз ел их… очень давно. У всей женской части его семьи, которая включала дочь, жену и тёщу, была маниакальная любовь к блинам. Сам Валентин предпочитал пушистые толстые оладьи, но у него они никогда не выходили.
А тут — Артём.
С оладушками.
Всё кажется неправильным и нереальным, но Лебедев без слов благодарно сжимает парню правое плечо. И отчего-то понимает: блинов в этом доме больше не будет.