Work Text:
***
Эйджиро привык, что у Мидории всегда есть надежный план. Один основной, если все пройдет хорошо, еще один — на случай ожидаемых отклонений, и еще парочка — для полного срыва, чтобы все могли выбраться если не целыми, то хотя бы живыми. Но сейчас тот всю дорогу молчит, смотря под ноги и задумчиво теребя черную бабочку на шее. Поправляет, тихо вздыхая, манжеты серой рубашки и ничего с ним не обсуждает.
Наверняка неудобно, думает Эйджиро. Если уж ему так непривычно видеть Мидорию в пижонском официальном костюме вместо ежедневных толстовок и футболок, то самому Мидории должно быть совсем не по себе. Наверное, эту одежду для него когда-то подобрал еще Курогири — стиль похож, сидит как влитая, будто на заказ сшита. Хотя, может, уже этот старик постарался, Рикия-сан…
Над предстоящей операцией думать не получается — Эйджиро почти ничего о ней не знает, и от этого некомфортно. Зато в голову на каждом шагу лезет другое: у Мидории есть талия. Не слишком тонкая и ни разу не осиная, обычно ее вообще не видно, но сейчас — заметно подчеркивает жилетка. Вместе с мужественным треугольником плеч, рубашка на которых натягивается от каждого движения.
Они постоянно тренируются вместе, потому что на одних мозгах и скорости далеко не уедешь, и это дает свои плоды. И Эйджиро тоже становится прочнее. Просто обычно Мидория одевается в просторную одежду, никак не демонстрируя прогресс, поэтому костюм привлекает внимание. Да. Эйджиро пялится между лопаток, соскальзывает взглядом все ниже и ниже и моргает, быстро отводя глаза. Все-таки жилетка коротковата для этих брюк. Наверное, Мидория вытянулся за последний год, не одному же Эйджиро расти.
Если бы он лучше ладил с собой и своими гормонами, можно было бы просто признать, что Мидория выглядит красиво. А еще — серьезно, прямо-таки достойный представитель Армии, выполняющий важную задачу. Последняя беглая мысль почему-то нервирует еще сильнее. Черт знает, что у них вообще за задача сегодня.
Даби, проводником шагающий впереди, не спешит болтать и как обычно пофигистичен: ни особенного костюма, ни скованности в небрежных движениях. Но он с ними внутрь и не пойдет — заранее предупредил. С чего бы ему вообще напрягаться, непонятно даже, зачем он их сопровождает.
— Что мы должны будем сделать? — не выдерживает Эйджиро, когда они перемещаются к высокому зданию отеля. Мидория коротко отфыркивается от черной маслянистой жижи телепорта и неопределенно пожимает плечами, не отводя настороженного взгляда от подсвеченных окон.
Вокруг отеля живописно: вертикальная вывеска переливается аккуратными золотистыми буквами, от въезда на территорию до самого входа раскинулся большой зеленый парк, по краям мощеной дороги шуршат фонтаны. Тихо, никого лишнего. Кое-что Эйджиро про это место все же знает, прочитал: машины здесь не ездят, весь паркинг под землей, а забронировать номер для случайного человека невозможно — привилегии клуба.
Полная элитная изоляция. В таких местах можно делать что угодно, как угодно и с кем угодно, зеваки с улицы сюда просто не попадают. Все свои.
— Там определимся, Киришима-кун. Нужно послушать, что они хотят предложить, и во всем разобраться. Информации мало, мы ничего не знаем. Поэтому запоминай все, что тебе не понравится и, — Мидория оборачивается через плечо и пристально заглядывает в глаза, — действуй по обстоятельствам, хорошо? Станет опасно — уходи без меня.
Эйджиро прикусывает изнутри щеку и кивает, косясь на стоящего у дверей охранника. Конечно, никуда он без Мидории не уйдет. Еще чего. Но говорить об этом не обязательно — тот будет спорить, а Эйджиро вроде как должен ему подчиняться.
Мидории происходящее явно не нравится — Эйджиро пропускает через себя и его привычную незаметную дерганость, и непривычную замкнутость. От этого хочется почесаться, как собаке, стряхнуть неприятное ощущение. Слишком он привык доверять чужой интуиции.
В последнее время просьбы — или, скорее, приказы — Шигараки все больше и больше напоминают настоящие преступления. Драки, подмены, нападения на лаборатории и военные комплексы — будто он в них не верит и больше не доверяет, используя только для грязной работы.
Эйджиро понимает, что это необходимо, но ему все равно не по себе. Как становится не по себе каждый раз, когда Мидория бегает за Шигараки, как нянька — и проводит с ним слишком много времени.
Эйджиро не преступник и никогда им не был, а Мидория — тем более. Они оба остались в Лиге, теперь называемой Освободительной Армией, чтобы что-то изменить. Что-то исправить, что-то доказать — кому-то или самим себе. Потому что здесь никто не осуждает их за слабости или странности. А герои — настоящие, а не нарисованные обществом пустые картинки, — не всегда подходят под рамки закона.
Это его, Эйджиро, личная вера. Ориентир.
Год назад Мидория привел его, растерянного и злого, пообещав, что по заслугам получат все: независимо от статуса и положения в обществе, денег, славы и степени геройской полезности. Все. Обязательно. Особенно если для этого что-то делать, не отвлекаясь на красивую рекламу, выдумывание названий приемов, интервью и громкие слова.
После встречи с реальностью, в которой героя, насмерть избившего пьяницу в уличном баре, оправдали и отпустили, несмотря на показания свидетелей — включая Эйджиро, — мир казался тем еще гнилым болотом. А запланированное поступление в Юэй — отвратительно плохой идеей. Не то чтобы он раньше этого не понимал, и не то чтобы это было немужественно… черт, да, все это было немужественно. В том числе.
У Эйджиро сломалась цель. Просто взяла и рассыпалась, столкнувшись с чужим безразличием. Рухнула.
А Мидория… Мидория показал ему новую.
Показал, как работает другая сторона — темная, незаметная, не такая глянцевая, со своими жуткими чудовищами в темных углах, но не менее эффективная. Показал, что чтобы действительно чего-то добиться, нужно иметь больше смелости, и идти своим путем — всегда непросто. От этого остаются чертовски страшные шрамы.
Свое обещание Мидория продемонстрировал: тот человек больше не считался героем. Отбывал свое в психлечебнице, оправдываясь перед санитарами за грехи. Получил по заслугам — и никто больше не умер. Это тоже был выход. Тоже вариант — и он ощущался правильным.
Тогда Эйджиро еще не знал, что можно заставить человека во всем признаться и свести его этим с ума. И тогда же навсегда уяснил: с по-настоящему плохими ребятами нельзя по-хорошему, нельзя договориться, иногда нужно просто убрать их с дороги. Кулаками — потому что это в его силах. Потому что он может выстоять против чего угодно, если будет достаточно смелым для собственных идеалов.
А Мидория проследит, чтобы он не заходил слишком далеко.
Поднимаясь по пахнущей освежителем лестнице внутри, тот вдруг останавливается и оборачивается. Медлит несколько секунд, рассматривая золотистые перила, а затем спускается на пару ступеней вниз, чтобы заглянуть Эйджиро в лицо, и говорит:
— У меня плохое предчувствие. Возможно, мне стоит пойти одному. Ты еще можешь подождать снаружи.
Подняв брови, Эйджиро удивленно хмурится:
— Разве плохое предчувствие не значит, что одному идти нельзя?
Мидория морщится — командная работа всегда была одной из его сильных сторон, все в Лиге об этом знают.
— Не хочу, чтобы ты пострадал.
— Это… — Эйджиро чешет скулу и отводит взгляд, чувствуя, что невольно смущается: в тишине лестницы от близости Мидории становится жарковато. От него пахнет какими-то непривычными духами, и это мешает сосредоточиться. — Это взаимно, знаешь ли.
— Киришима-кун, посмотри на меня, — серьезно зовет Мидория. — Для меня дороги назад нет и не будет. Я так выбрал, я уже не прячу лицо, мне нечего терять. Но ты… ты уверен, что хочешь того же?
— И ты спрашиваешь меня об этом сейчас?! Вот прямо на лестнице между этажами? — возмущается Эйджиро.
Мидория ведет плечами и виновато вздыхает.
— Плохое предчувствие.
— Эй.
— Что?
Эйджиро дважды тычет его пальцем под бабочку на шее, где-то между горлом и ключицей, подцепляя и ослабляя узел.
— Я тебя не брошу, ясно? Мы вместе пришли и вместе уйдем. И сделаем все, чтобы лидер перестал в тебе сомневаться.
— Даже если это дорого тебе обойдется? — отрывисто спрашивает Мидория, заглядывая в глаза.
— Даже если это будет стоить мне всего. — Эйджиро ободряюще усмехается, невольно наклоняя его ниже. — Я не умею играть на низких ставках, это не круто.
В ответ Мидория улыбается — беззащитно и немного грустно, и от этого у Эйджиро теплеет под ребрами.
— Тогда позволь, — тот стягивает перчатку с руки и замирает, поднеся ладонь к его лицу. — Можно?..
— Что ты хочешь сделать?
— Помогу тебе не сомневаться в… сложный момент, — быстро говорит Мидория, опуская взгляд. Его рука вздрагивает, почти сложившись в кулак. — Должно помочь, по крайней мере, я не уверен, я делал так всего пару раз, но это лучше, чем ничего…
Эйджиро наклоняет голову — ложится щекой в прохладные пальцы и прикрывает глаза.
— Я доверяю тебе, так что мне, ну, знаешь, все равно. Делай так, как считаешь правильным.
«Тогда постарайся расслабиться», — тихим шелестом выдыхает Мидория у него в голове, и следующие несколько мгновений — а, может, и минут — реальность плавает в горячем желе. Перед глазами проносятся воспоминания, обрывки встреч и разговоров, тренировки и ощущения отдачи от причуды, непередаваемый импульс активации, заставляющий кожу твердеть. Один раз становится больно и до ужаса страшно — отголосок детского шрама, но он тут же сменяется приятным ощущением, словно кто-то невидимый гладит Эйджиро по голове, перебирая жесткие волосы.
«Прости, мне нужен был этот виток», — виновато шепчет Мидория, и омут снова затягивает Эйджиро в водоворот ассоциаций.
Это так удивительно — быть не одному наедине со своими мыслями и страхами.
«Мне нравится, как звучат твои слова в моей голове…» — неконтролируемо думает Эйджиро, и это чересчур честно для них, слишком искренне — так он чувствует прямо сейчас вперемешку со стыдом. Чертовски не вовремя.
Когда он снова открывает глаза, Мидория уже стоит на две ступеньки выше, оперевшись локтем на перила. Зеленые глаза тускло мерцают в полумраке. Окинув его внимательным взглядом, он уже увереннее кивает:
— Пойдем.
У ждущего их владельца отеля светлый костюм и настолько противное лицо, что если бы Эйджиро наткнулся на него в толпе, обошел бы по широкой дуге. Кажется, его зовут Миязо, Даби что-то такое говорил. Даже имя звучит гадко. На хорошего человека тот не похож, но Эйджиро давно не судит книги по обложкам — у него самого множество шрамов и акулий оскал, способные распугать особенно впечатлительных, да и одевается он «как плохой мальчик», если верить Тоге. Поэтому он все-таки дает этому Миязо шанс.
Мидория останавливается спереди, едва задевая рукавом пиджака. Как только Миязо расползается в пакостной улыбке, Эйджиро напрягается и ловит предупреждающий взгляд из-под уложенной зеленой челки. Мидория вежливо кланяется. Не слишком низко.
— Дети? — после минутной паузы фыркает Миязо, без стеснения рассматривая их. Даже голос у него высокий и скрипучий, как несмазанная дверь. — Вот как Освободительная Армия оценивает сотрудничество? Присылает на переговоры детей?
Теперь Эйджиро начинает понимать, почему Даби с ними не пошел. В груди становится неприятно горячо, ладони потеют. Очередная проверка. Глубоко вдохнув, он бегло осматривается. Конечно, если с ними что-то случится, Лига — Армия, мысленно поправляется он, — за них отомстит. Но лучше не мстить, а предугадывать и предотвращать. Действовать на опережение и не забывать включать мозги.
Как обычно делает Мидория.
Помимо них и Миязо в просторной комнате еще пятеро телохранителей: двое у дверей, через которые они вошли, один у лифта, один у лестницы, и один — у Миязо за спиной. Крупные. И их причуды неизвестны.
Если бы Эйджиро верил в Мидорию чуть меньше, он решил бы, что это смертельная ловушка, схватил его и сбежал — его приоритеты всегда были достаточно ясными. Но Мидория выглядит сосредоточенным, а сбивать его опасно — стоит тому выпасть из «боевого» режима, как его в любой момент может переклинить, и тогда у них точно начнутся проблемы.
Эйджиро незаметно укрепляет костяшки пальцев. Если придется драться, получится неплохой кастет — просто и болезненно. Двое за спиной ближе всех, выглядят мягкими. Там же основной выход. Они справятся.
— Пожалуйста, называйте меня Деку, Миязо-сан. Приятно познакомиться. — Мидория невозмутимо поднимает голову и выпрямляется, расправляя плечи. — Я правая рука лидера Освободительной Армии и представляю его интересы. Вы правы, мне шестнадцать. Но это ничего не меняет.
Эйджиро не представляется — ему и не нужно, если Мидория промолчал. Вытянувшись, он старается казаться выше и шире, хотя бы это он может сделать. От негромких слов по шее бежит неуютный холодок — с ним Мидория никогда так не разговаривает. Из-за того, что они почти ровесники, тот все время кажется обычным подростком. Много рассказывает о всяких нормальных мелочах, рубится в видеоигры, читает новости и часто улыбается, растягивая веснушки на щеках.
Очень солнечно, если честно.
Настолько, что Эйджиро даже забывает, что последние три года тот провел в компании Шигараки, Курогири и Все За Одного. И все это время участвовал в разработке планов.
Сейчас голос Мидории напоминает механического робота. Будто не человек, а компьютерная программа с идеально сбалансированным звуком. Тихая и безэмоциональная, вежливая до тошноты.
Миязо удивленно округляет желтые глаза, а потом мерзко смеется:
— Правая рука? Насколько я знаю, у вашего лидера многовато рук, чтобы доверять только одной — правой. Думаю, он может себе позволить ими разбрасываться.
— Пожалуйста, давайте перейдем к делу, — ровно говорит Мидория, дождавшись паузы. Снова вежливо улыбается. — У нас не так много времени. Вы предлагали сотрудничество, и мы готовы выслушать предложения.
Руки у него не дрожат, он вообще не шевелится, как застывшая двухмерная картинка, а вот Эйджиро всего потряхивает. Пульс подскакивает на несколько пунктов; становится жарче, хочется ослабить узел галстука и расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Кажется, что все в помещении смотрят прямо на них, как в каком-то спектакле.
Миязо прищуривается и недовольно кривит рот — кажется, без реакции на провокацию Мидория перестает быть ему интересным. Эйджиро сжимает зубы, чувствуя, как от напряжения начинает болеть челюсть, но тот вдруг небрежно взмахивает рукой и говорит:
— Я догадываюсь, чем вы там занимаетесь на самом деле, так что не пудри мне мозги своей официальностью, мальчик. Товар на этаже ниже. И, раз уж взрослых я сегодня не увижу, хочу закончить с этим побыстрее. Хотя сомневаюсь, что вы можете что-нибудь решить.
Телохранитель у лестницы без уточнений делает шаг в их сторону.
— Пусть зубастый сходит посмотрит, — хмыкает Миязо, переводя на Эйджиро взгляд. — Он выглядит старше и, надеюсь, разберется.
Иногда внешность Эйджиро играет ему на руку, но сейчас от насмешливых слов хочется отмыться, как от грязи, столько в них скрытого смысла. Мидория поворачивается и кивает. Зеленые глаза мерцают, слабо светясь подводными огоньками. У Эйджиро невольно проскакивает ассоциация: фонарик жутковатой рыбы-удильщика, сказочный живой механизм с уроков биологии. Ловушка. Опасность.
— Пожалуйста.
Больше он ничего не добавляет, но Эйджиро был бы идиотом, если бы не понял, что с этого момента «действуй по обстоятельствам» приобретает новые оттенки. Им тут не рады — и это только половина проблемы, Мидория гораздо внимательнее, он наверняка заметил больше и сделал выводы, но…
— Ты останешься здесь? — спрашивает Эйджиро, не отпуская его взгляд. Их руки мимолетно соприкасаются, и он очень надеется, что Мидория успевает почувствовать его тревогу.
— Все в порядке. Иди, — отвечает тот. Коротко моргает, и в голове Эйджиро проносится: «Слушай свою справедливость».
Непонятная фраза, от нее перед глазами целую секунду рябит черными мушками, а в следующую он уже обнаруживает себя на широкой лестнице в компании того телохранителя.
Все вокруг кажется очень странным — слишком резким, как на улучшенных фото, но почти бесцветным. На несколько этажей вниз тишина идет волнами — хлопают двери, оглушительно громко трещат светильники по бокам и на потолке, кто-то переговаривается; где-то слева, за толщей стен, шумит лифт, а под ногами шуршит нескользящая подложка ступеней — и все это Эйджиро слышит, чувствует так хорошо, будто ему подкрутили базовые настройки.
В ушах постепенно нарастает гул, стучит, давя на перепонки, и он не сразу понимает, что это шум его сердца. Дыхание сбивается, ускоряясь. Все тело горит, словно после разминки на тренировке.
Телохранитель молчит. Но Эйджиро слышит его сопение, слышит, как тикают громоздкие часы у него на запястье, ощущает его — как большую и неповоротливую тушу, с которой можно разобраться, если что-то пойдет не так. И плевать на причуду, этот громила просто не успеет среагировать, если…
Мысль пугает и немного отрезвляет.
Тик-так. Тик-так. Тик-так. Чертовы часы, да что в них за механизм такой зверский?
А потом Эйджиро слышит крик. Он взрезает слух, визгом ввинчивается в уши и переходит в затихающий плач. Детский. И доносится из-за двери на этаж ниже.
— Что это? — глухо говорит Эйджиро и не узнает собственный голос.
— Товар, — пожимает плечами телохранитель.
— Товар? — глупо переспрашивает Эйджиро.
Телохранитель фыркает.
— Ну да, товар, сопляк, а ты чего ожидал? Поставку цветов?
Эйджиро молчит, деревянными ногами отсчитывая ступени. Что-то внутри него клубится, разрастаясь дымом от вулкана, заполняет вены вместо крови, проникает в голову, вытесняя оттуда мысли. И в глубине этой черноты рождается ярость. Эйджиро ощущает ее так ярко, что даже не успевает подумать об активации — кончики пальцев становятся острыми и твердыми одновременно с покалыванием. Пульс бьет по вискам, а лестница все не заканчивается и не заканчивается…
Спокойно, думает Эйджиро, глядя на ручку закрытой двери. Нужно быть рассудительным — сначала оценить ситуацию, проанализировать, а потом уже решать. Как Мидория. Который остался там, выше, наедине с амбалами и уродом Миязо. Он, конечно, быстрый и способный, у него четыре причуды, но черт возьми…
Телохранитель слишком медленно выбирает ключ из связки. Потом так же медленно проворачивает его в замке и открывает скрипнувшую дверь — за ней темно, и Эйджиро сразу окутывает смрад. Пахнет страхом: кислым потом, немытыми телами и испражнениями. На этаже оказывается совсем не так тихо, как на лестнице: от пола до потолка его заполняют стоны, плач и всхлипы. Что-то очень тревожно лязгает — равномерно и отчаянно, с одинаковыми промежутками, и Эйджиро даже не хочет представлять, что может издавать такой звук.
Телохранитель заходит внутрь и приглашающе придерживает дверь. Ярость прорезает черноту всполохами молний, ища выход, пока Эйджиро собирается с духом.
— Да не бойся, здесь все заперты, — насмешливо говорит телохранитель, и Эйджиро оставляет лестницу позади, заходя внутрь. Ему нужно увидеть собственными глазами, чтобы принять решение. Ему нужно… что-нибудь. Что-нибудь, что придаст смелости. Что заставит колени перестать дрожать и побудит действовать.
Это ад, думает он секунду спустя, едва перешагнув порог. Самый настоящий ад — потому что в клетках, больше похожих на сваренную между собой арматуру, сидят дети. Их много, и на первый взгляд здесь нет никого старше семи. Эйджиро невольно считает: десять, пятнадцать, двадцать… двадцать три, если принять за детей сжавшиеся по углам бесформенные комки ткани.
Они же… еще живы, правда?
— Беспричудные сироты, — деловито уточняет телохранитель, проходя по коридору. Дальше видны двери в помещения и боковые ответвления, указатели туалета и запасного выхода, но клетки стоят просто так, в коридоре, у поворота на лестницу. Как какой-то ненужный хлам.
От первого шока у Эйджиро пересыхает во рту. Сердцебиение вытягивается в один непрерывный шум, зрение заволакивает мутью. Желудок делает кульбит и подскакивает к горлу, грозя вывернуться.
— У господина Миязо хорошие информаторы. Это материал для ваших экспериментов, остальное в бумагах, — продолжает телохранитель. — Посмотри поближе, тебе еще доносить об этом. Чем раньше вы все решите с покупкой, тем быстрее мы от них избавимся.
— Нет, пожалуйста, нет, — говорит кто-то из клеток очень тихо, почти не слышно, и следом за этим наступает такая тишина, что тиканье часов остается в ней единственным звуком.
На лицах детей отчетливо проступает ужас — смотрит на Эйджиро двумя с половиной десятками пар разноцветных глаз, вонзается сквозь кожу и резонирует со страхом внутри. С непониманием. Неприятием. Черная ярость расшатывает коробку трусливого самоконтроля, снося ее напрочь, вырываясь наружу через затвердевшую кожу, и Эйджиро со стороны слышит собственное рычание.
Мысли в голове испаряются с тихим шелестом знакомого голоса.
Дальше тело двигается само, подчиненное черной ярости, как большая и очень быстрая марионетка — ломает внутренний барьер, и ноги отрываются от пола, пружинисто потрескивая. Эйджиро бросается вперед, в памяти остаются только размазанные кадры: как его расправленные ладони легко пробивают черный костюм и продолжают бить снова и снова, окрашивая все багровым; как в сторону летят осколки белого, когда он добирается до головы этого ублюдка; какая звенящая, благословенная тишина наступает, когда он с хрустом сжимает в кулаке часы.
Металл арматуры в клетках гнется и ломается под его руками так легко, что Эйджиро ловит себя на удивлении — слишком много силы. В нем столько не было. И он никогда до этого не мог затвердевать целиком, это слишком сложно и больно, тяжело поддается контролю, и он же…
Он же сломается. Но это сейчас не главное.
Главное — дети, им должно быть гораздо страшнее. Они жмутся от него по углам — беззвучно, как напуганные мыши. У темноволосой девочки спереди такое осунувшееся, взрослое и хмурое лицо, что Эйджиро сначала опасливо застывает, прежде чем протянуть ей руку. И только тогда замечает — вся его ладонь, весь рукав рубашки до самого плеча забрызган бурым.
Он убил человека.
Осознание приходит неожиданно, оглушающе бьет по затылку, и ощущения возвращаются разом — цвет, запахи, металлический привкус на языке. Он весь в чужой крови: она на ботинках и брюках, на лице и в волосах, повсюду, и это не кошмарный сон, а жуткая реальность. Часы гулко выпадают из пальцев на пол — покореженный кусок металла в осколках стекла.
Почему? Почему он это сделал, он же никогда…
Потому что так было правильно, подсказывает логика чужим успокаивающим голосом. Потому что таковы приоритеты. Его справедливость. Не герой же он, в конце концов, чтобы пытаться спасти всех. Это было лучшим решением — он убрал помеху и выжил сам.
Все правильно.
Что-то внутри Эйджиро все-таки ломается от этого вывода, и он опускает руку, так и не дотянувшись. Эти дети уже достаточно пострадали, чтобы еще и пачкать их чужими грехами.
А еще он не может вернуться в нормальную форму — кожа идет рябью, то затвердевая, то размягчаясь кусками по всему телу, и Эйджиро кажется, что он где-то потерялся. Где-то на лестницах — обронил себя и никак не может найти. В груди горит, боль нарастает вместе с напряжением в судорожно сокращающихся мышцах, сердце грозит пробиться наружу, и он только хрипит:
— Я вас не обижу. Просто следуйте… следуйте за мной. Я вас выведу.
Надо бы, наверное, вытереть руки. Или хотя бы лицо. Но у Эйджиро нет сил — все уходит на то, чтобы переставлять ноги по лестнице, идя вверх. В нем что-то надорвалось, он это чувствует, но стоит только подумать об этом, как в голове горячими точками начинает пульсировать боль.
Ему нужен Мидория. И он нужен Мидории. С ними обоими все будет в порядке. Вряд ли что-то плохое случилось за ту четверть часа, что Эйджиро не было.
Правда же? Точно.
В помещении с лифтом поразительно тихо, и на первый взгляд кажется, что все четверо телохранителей присели отдохнуть, привалившись к стенам — в расслабленных, почти естественных позах. Если не считать струек крови из носа, с ними, наверное, все будет в порядке. Полежат неделю в больнице, пострадают от головной боли, ничего не вспомнят, да и только. Никто из них даже не успел среагировать и отойти со своего места: Мидория был быстрее, и от знакомого почерка становится немного легче.
Вот что значит недооценить противника, думает Эйджиро, судорожно ища его глазами. Мидория обнаруживается на диване в окружении двух телефонов и ноутбука, и сначала Эйджиро прикусывает язык от неожиданности, обойдя сбоку: на полу перед диваном сидит Миязо, расслабленно положив голову на его отставленное колено.
— Мидория? — слабо окликает Эйджиро. Тот вздрагивает, резко повернувшись к нему ухом, словно слепой хищник, и неестественно застывает в таком положении, распахнув пустые глаза. Только тогда Эйджиро видит: и слезы на лице Миязо, и закатившиеся белки, и ниточку слюны на подбородке, и подрагивающую, неудобно подвернутую ногу. И то, как Мидория цепко держит его голыми пальцами под челюстью, не позволяя отстраниться.
Эйджиро хочется сесть рядом, там же — устроить голову на колене Мидории и отключиться. Положиться на него, на его надежный поводок, отдаться в прохладные руки. Всего этого для него слишком много, он не хочет больше оставаться наедине с собой. Дымная ярость — чужая ярость — выжгла в нем все, оставив только пугающую черноту.
Но Эйджиро хватает только на то, чтобы упасть на пол у ближайшей стены и пялиться перед собой, постепенно проваливаясь в бесконечную муть.
Небо за большим окном напротив затягивает серыми сумерками. Дети так и не поднимаются наверх, но мысли о них какие-то равнодушные, никак не окрашенные, будто ему все равно. Чем он тогда лучше…
Надо бы ими заняться, наверное. Попозже. Через пару минут, как придет в себя.
Когда Мидория заканчивает, кадры тоже перещелкиваются, как в слайд-шоу. Вот он встает с дивана, небрежно сбросив Миязо на пол безжизненным мешком; вот в два шага оказывается рядом, опустившись на колени. Растрепавшиеся зеленые пряди на лбу влажные от пота, глаза мерцают слабо и как-то неравномерно, как лампочки при сбоях с электричеством. Перенапрягся, наверное.
В лице Мидории так много искреннего сожаления, когда он наклоняется, что Эйджиро хочет спросить, что случилось. Эйджиро обязательно спросил бы, но у него нет слов и эмоций, как у пустой болванки.
— Этого достаточно, чтобы лидер перестал сомневаться? — говорит он вдруг монотонно. И повторяет: — Чтобы перестал.
— Прости меня, — тихо бормочет Мидория. Эйджиро чувствует, как торопливо его ощупывают пальцы, проверяя — ноги, плечи, запястья, торс поверх одежды; пока, наконец, опасливо не замирают у голой шеи. Мидория закусывает губу, нерешительно качая головой.
— Пожалуйста, прекрати это, — просит Эйджиро. Где-то снизу, на коленях, руки издают опасный треск, до локтя их сводит новой судорогой. Уже почти не больно.
Эйджиро даже не знает, что именно ему нужно, он просто хочет, чтобы все, наконец, закончилось. Чтобы он вернулся в себя, восстановился, стал таким, как раньше.
Чтобы Мидория его починил.
Тот как-то отчаянно вздыхает и хлюпает носом, вытирая его кулаком. На лице остается кровь — точно, он же прикасался к Эйджиро, он… видит. Знает, что Эйджиро наделал. Что Эйджиро теперь вот такой.
— Я не хотел, чтобы так получилось. Прости, Киришима-кун, ты не должен был так… Но все в порядке, теперь все будет хорошо, — торопливо бормочет Мидория. — Я здесь, я тебе помогу. Не переживай. Я умею не только ломать. Я справлюсь, точно справлюсь, сейчас. Потерпи, ладно? Больше такого не потребуется, обещаю, я не позволю. Это в последний раз.
Интересно, что это значит?..
— Просто забери, — Эйджиро подается вперед, ловит запястья и прикладывает обе его ладони к своему лицу.
Руки у Мидории ледяные и жесткие, будто это он не может сдержать отвердительную причуду, а не Эйджиро.
— Прости меня, — шепчет он как мантру, зарываясь пальцами в волосы за ушами. Наклоняется совсем близко, прикасаясь лбом ко лбу, и закрывает глаза.
«Я не хотел. Шигараки-куну нужны были доказательства, а я просто снял предохранитель. Это мой просчет. Пожалуйста, прости…» — шелестит чужая боль прямо в голове.
«Не переживай из-за меня», — невнятно думает в ответ Эйджиро. И рассматривает веснушки на бледной коже и искаженное виной лицо до тех пор, пока реальность не рассыпается на фрагменты.
***
Его будит жуткая головная боль. Тело от головы не отстает, ломит так, словно Эйджиро переехали катком и присыпали поверх ссадин и царапин соленым песком. Кожу противно щиплет, болят ноги, спина и грудь под бинтами, но сильнее всего — руки. Память тяжело буксует, не подсказывая, что с ним случилось в этот раз, и Эйджиро на пробу приоткрывает один глаз.
— Очнулся, — констатирует Мидория откуда-то сбоку. — Доброе утро, Киришима-кун.
Яркий свет ламп режет глаза, и Эйджиро жмурится, пытаясь проморгаться. Кажется, он в одной из больниц Армии, но все, что было перед этим — сплошная черная пустота. Ни единой подсказки. Последнее, что всплывает в памяти — как они с Мидорией поднимались по лестнице в отеле. А дальше… дальше тупая боль в висках и провалы.
— Что случилось? — растерянно хрипит он. — Как я здесь оказался?
— Не помнишь? Мы разобрались с Миязо, — спокойно говорит Мидория. — Оказалось, они занимаются работорговлей. Нас это не заинтересовало. Тебя сильно приложили головой, и ты потерял сознание. К сожалению, у одного из телохранителей была огненная причуда, и он устроил в здании пожар, пытаясь нас достать… Я слишком долго с ним возился и, в итоге, успел только вытащить информацию, спасти тебя и вывести детей. Все остальное к тому моменту уже горело.
Будто в утешение, Мидория ободряюще улыбается и кивает.
— Но информация оказалась полезной, в Японии много подпольных организаций, о которых мы ничего не знаем. Миязо был знаком с действительно хорошими информаторами. Поэтому я воспользовался его ноутбуком и телефонами, а потом…
— Дети, — хрипло перебивает Эйджиро, и головная боль усиливается, сдавливая виски. Он что-то такое помнит. Дети, которых нужно было спасти. Живой товар, испуганные глаза кошмара наяву. — Они в порядке? Я совсем… ничего не помню.
— В порядке. Рикия-сан по моей просьбе связался с закрытым приютом, — голос Мидории звучит удивленно. — Мне еще придется сегодня к ним съездить, я беспокоюсь, а так все нормально. Сейчас они проходят медицинское обследование. Все живы.
— Хорошо. — От его слов Эйджиро становится легче. — Что сказал лидер?
Мидория явственно напрягается и растягивает губы в своей вежливой недоулыбке. Почему-то он всегда так делает, когда хочет скрыть эмоции: замедляется, сосредотачивается, контролирует дыхание. Даже моргать начинает реже. Что-то такое, видимо, Шигараки ему опять сказал — такое, что с Эйджиро не обсудишь. Это заставляет нервничать, присматриваться внимательнее, даже сквозь боль и подступающую тошноту.
На Мидории безразмерная зеленая толстовка, из-под которой торчат угловатые джинсовые колени; волосы растрепаны, под глазами черные круги, на лбу круглый пластырь — прямо посередине. Еще несколькими заклеены беспокойные пальцы, в которых он вертит шнурки завязок, и оба запястья. На нем ни следа сажи, от него не пахнет дымом, и он, наконец-то, больше не похож на «представителя».
Вроде обычный Мидория, думает Эйджиро. Милый даже. Только очень дерганый — но это уже давно привычно. Скорее хороший знак, чем плохой.
— Ты поступил правильно, Киришима-кун. Хорошо справился. Тебе не о чем жалеть.
— Что, он прямо так и сказал? — натянуто фыркает Эйджиро, с трудом приподнимаясь на подушке, и Мидория немного расслабляется, вглядываясь в него. Поднимает брови, пожимает плечами, цепляя с прикроватной тумбочки телефон, и продолжает:
— Ну, Уджико-сану не нужен такой материал, он предпочитает отбирать сам, взрослых и добровольно. Так что эти дети пострадали просто так. Миязо заслужил остаться там. Никто не должен трогать детей.
— Так, значит, лидера все устроило? В нас больше не сомневаются? — облегченно улыбается Эйджиро.
— Да, — качает головой Мидория. — Отсыпайся, вечером будет собрание, но тебе не обязательно присутствовать, по желанию. Тога-сан хотела заглянуть к тебе попозже, думаю, я должен тебя об этом предупредить. Удачи, наверное…
Последнее звучит насмешливо. Эйджиро закатывает глаза и вздыхает. На душе становится спокойнее — только немного тревожит отсутствие памяти. Если не вернется сама, надо будет попросить Мидорию помочь. Он, вроде, это умеет.
Главного они достигли — Шигараки наконец отстанет от них со своими подозрениями, дети спасены, информация получена. Оно того стоило, правда? Жаль, конечно, что не удалось спасти всех. Но хорошо, что ему не пришлось для этого делать что-то…
Что-то, о чем действительно можно пожалеть.