Work Text:
Шинобу лежит в мерзкой, вязкой темноте, и к ней липнет всякая дрянь. Прошлое, будущее, сожаления и бесконечные раздумья «а что если» — всё в одну топку, всё смешивается и всё мешает — что спать, что существовать, хотя велика ли разница, если везде отвратительно. В её комнате холодно даже самым жарким летом. В её снах кровавая бойня просто всегда. Обрывки прошлого обретают форму и ядовитым градом стекают с стен: наслаждайся, неудачница.
«И их победные выражения лиц, Шинобу, будут твоей гордостью», — сказала когда-то Канае и фатально ошиблась.
Шинобу не помнит ни одной из них. Ни уколовших щёк нервных улыбок, ни морозного румянца, ни наспех подшитую форму, ни острых колен, нелепо торчащих из-под юбки, ни загрубевших ладоней, ни первых шрамов, ни поблекнувших от отчаянья голосов. Ничего из этого. Вряд ли вспомнит их особо ломкий смех, их скованность узких плеч, их горечь, их трогательную привязанность, да даже имена с трудом всколыхнутся из тысячи вычеркнутых слов. Тошнотворно одинаковый рост, засечками отмеченный на дощечке, выскребет в порыве злости, и тоже забудет.
Шинобу не помнит ни одной из них. Разве что перекушенные в два счёта косточки и изорванные синие махаоны. Нечеловеческий крик, выскальзывающее лезвие из рук, каскад расплетающихся вороных волос. Это запоминается очень отчетливо. Шлейфом-змеёй обворачивается вкруг горла — и душит, пока сил совсем не останется, выпускает на миг, и всё по новой.
Их посмертие — сухо шуршащие крылья смятой бабочки и раскуроченные тела. Их посмертие — забвение. Ни родных, ни близких, только клинок в взмокших пальцах и упрямая искра в сердце — из этого и состоят последовательницы Шинобу.
Состояли.
Никто не выжил.
Все они — до боли белая кожа, руки-ниточки, кристальные глаза, хрупкие кости — лежат в сырой земле, переворошены и переломаны. Шинобу подбирает синих махаонов, бережно расправляя крылья, и узор каждого хранит глубоко под сердцем.
Это не горит.
Это остаётся.
В рядах охотников за демонами только так: либо умер, либо перманентно страдаешь. Не у одной Шинобу печальная судьба, не одна она бредит мертвецами наяву — это, ну, обыденность. Глотай мечи и ползи дальше.
Воспоминания кровят и тлеют, если их тронуть — Шинобу предпочитает ничего не ворошить. Не видеть эти смешные кукольные детские фигурки, залитые кровью, тонкие перекушенные шейки и предсмертные слова, ручейком стекающие с губ. Они сами приходят к ней, по тропинке сна пробираясь, — такие же бледные, маленькие и жалкие, как и Шинобу — яблоко от яблони. Воспитанницы долго и безмолвно смотрят, цепляются за хаори своими крохотными ручками, и говорят лишь одно: «Спасибо, Шинобу».
Сестра не говорит ничего.
Кочо просыпается с отвратительной тошнотой в горле и свинцовой головой — впрочем, как и всегда. На лице вышколенное спокойствие и дежурная улыбка. Внутри — каша из органов, кое-как прикрытая кожей. «Это» нужно проглотить, пережевать, поперхнуться и выблевать. Рутина.
Шинобу Кочо — тридцать семь килограммов боли, лжи и сожалений. Хаори пахнет смертью. Шинобу его не снимает. Шинобу часто злится, но затягивает на лице улыбку потуже, чтобы не развязалась. Это, собственно, всё, что нужно о ней знать.
***
Говорят, весна — символ надежды, обновление цикла, второе дыхание и чуть ли не новая жизнь. Шинобу правда хочет в это верить. Перед ней — женственная женственность, странные волосы цвета сакуры, вытянутая фигура и дрожащие руки. Шинобу всегда сначала выхватывает детали, и только потом они складываются в целостную картинку. Перед ней — шанс на искупление или очередной провал, и другого ей не дано.
Новая подопечная Мицури Канроджи не похожа на предшественниц (хотя бы внешне), и Шинобу, кажется, выдыхает. Конечно, рано расслабляться — Шинобу всё ещё корила себя за то, что не смогла никого уберечь, потому как что её воспитанницы, что она сама — с л а б ы е.
Тем сильнее её удивление.
В её (не)женственных подрагивающих руках — огромная сила, к которой так стремилась Шинобу, и которая была у её сестры, но не у неё самой. Это вызывает лишь восхищение, никакой зависти, только любование успехами талантливой ученицы. Мицури быстро всё схватывает и ещё быстрее расцветает — успевает аккурат к цветению глицинии.
Мицури жалуется на расходящиеся блузки, Мицури объявляет, что ей не нравится спать одной и незаметно перетаскивает все свои вещи в комнату к Шинобу, Мицури просит дуть на её ранки, которые та сама с бесстыдной гордостью и приобрела, Мицури показывает фотографии своих братьев и сестёр, плетя витиеватый рассказ на несколько часов и говорит-говорит-говорит.
Шинобу сложно отказать ей хоть в чём-то.
В поместье Бабочки никогда не было так шумно.
Мицури — живое недоразумение и ходячая катастрофа. Никакой болезненной бледности, никаких раскрошенных глаз.
Только смех невпопад, волосы повсюду — на форме и даже иногда в завтраке, и необъяснимая притягательность.
Шинобу — усталость и смирение, сгусток ненависти и дымящейся злости под тысячью слоёв белил, но в рёбрах немыслимо сладко тянет: ей хочется быть лучшей версией себя и верить в успех.
Хоть разочек.
— Завтра пойдёшь со мной на задание.
Шинобу с трудом озвучивает это — в ней намертво выточен (ир)рациональный страх, но Мицури радостно кивает, щебеча про то, что Шинобу совершенно не стоит за неё волноваться, расстилает постель и буквально тут же затихает. Кочо завороженно смотрит на беззаботную девичью улыбку во сне.
И их лица, начинает Канае, но Шинобу наспех задувает свечи и заботливо поправляет одеяло. Холод в комнате, вязкость мыслей — всё это неизменно, но спина к спине, рукав к рукаву — в её груди что-то
треснуло.
Раннее утро встречает приятным холодком, росой и тенью облаков на плечах. Мицури неспешно потягивает зелёный чай и любуется видом с террасы, будто бы они собирались на простую прогулку, а не изнурительное задание.
Мицури старше Шинобу всего на один год, но живости и искренности в ней больше на несколько столетий — это хорошо, думает Шинобу.
«Я готова впитать всю её горечь» — обещает себе Шинобу и вытирает крошки с маковых щёк.
По дороге Мицури рассказывает забавные истории про её братьев и сестёр и обещает когда-нибудь их познакомить, про то, что хочет увидеть море, про самые вкусные на свете мамины сакура-моти, про красоту её краёв, и они идут вслед за солнцем, пока оно не начинает сползать вниз.
— Готова?
— Всегда.
От непрекращающегося потока информации до серьёзной молчаливости лишь пара мгновений: демоны всегда появляются неожиданно. Шинобу наблюдает за боем издалека, подмечая все промахи и хорошие выпады, которых, конечно, больше, но не ослабляет хватку на хаори — хочется сбросить его и броситься на помощь.
Но её участия не требуется. Враг повержен, а запыхавшаяся Мицури скромно улыбается, встречаясь глазами с наставницей.
Мицури может отрубить голову демонам, может не использовать яд, она сильная, смелая и способная. Она не просто её преемница, в ней огромный потенциал, она заслуживает того, чтобы в будущем стать Столпом.
На похвалы Шинобу Мицури отвечает вот что:
— Я глупая и странная, Кочо-сан.
Мицури — с сильным стержнем, уникальными способностями и звонким смехом — переживает, что не похожа на сверстниц. Мицури наконец-то рассказывает о том, что действительно её гложет. Что она слишком отличается от других, что всегда чувствовала себя изгоем, что насильно загоняла себя в рамки — даже волосы в черный перекрашивала (эта ремарка отзывается в Шинобу острой болью).
Шинобу на секунду теряет самообладание, путается в мыслях — что за бессмыслица. Ладони непроизвольно обхватывают удивлённое лицо Канроджи.
— Ты уникальная и невероятная, Мицури-тян. Ты моя самая лучшая ученица.
Ты моя надежда.
Шинобу греется о тёплые щёки Мицури и не удерживается от того, чтобы их ущипнуть.
— Ты удивительная, и не смей слушать глупых людей. Только себя, — Шинобу ведёт пальцем до груди, — и своё сердце.
Мицури красит румянец до кончиков ногтей, но ей идёт быть любой. Они стоят так ещё какое-то время, крепко держась за руки и наблюдая за тем, как непослушный ветер подхватывает лепестки вишни и уносит их в хороводе, как луна прорезает небо и как рассеиваются тучи, оголяя звёзды — Шинобу готова поклясться, что видит их отражение в глазах Мицури, пока ворон-посыльный не нарушает их благословленную тишину на двоих.
Шинобу тяжело смотрит вслед уходящей Мицури и думает о том, что не успела многого сказать, а так хотелось. Всех своих последовательниц она провожала тягостным молчанием — не позволяла себе чувствовать и
всё равно к ним привязывалась.
Всё равно запоминала то, что унесёт ветер — вырывала из потока вихря эти ожерелья из слёз, эту подростковую скованность, это пульсирующее в предсмертных конвульсиях обжигающее желание жить.
Эти лица. О, эти лица.
Шинобу помнит каждую, просто искусно врёт самой себе, чтобы не душить себя жалостью ещё больше. Чтобы Мицури ничего не замечала за её лживостью.
«Не умирай, пожалуйста».
Ночью обе не спят. Мицури сражается с демонами, Шинобу сражается с демонами внутри себя, пытаясь хотя бы сегодня не проиграть.
С последнего отбора Мицури возвращается ни капли не уставшей, но жутко голодной, и съедает все сакура моти в поместье — Шинобу жалела лишь о том, что приготовила так мало.
Шинобу ловит себя на искренней, не выдрессированной улыбке.
***
Это приятно. Наблюдать за тем, как твоя последовательница после долгих тренировок и изнурительных испытаний становится Столпом. Конечно, в последнее время она стала более занятой, обрела больше обязанностей и с концами съехала из поместья, но это не мешало Мицури хотя бы раз в неделю навещать Шинобу, проскальзывая в обиженную вновь возникшей пустотой обитель наставницы, ровно как заставлять её стол бессмысленно-красивыми безделушками, чтобы напоминать о себе.
— Столпы такие сильные и крутые, — восхищается Канроджи, — никогда не думала, что буду так близко к ним, что стану одной из них. Это так волнительно.
— У тебя просто были связи, — отшучивается Шинобу и пододвигает к ней кастеллу.
— Ой, вы, конечно же, самая крутая! И сильная! И умная! И красивая! И-и-и… крутая! Я уже это говорила, да?
«Вы», хмыкает Шинобу, уязвлённо звеня фарфором. Чаепитие и разговоры длятся до самой ночи, пока Мицури бесстыже не оккупирует её колени в качестве подушки, аргументируя это тем, что устала сидеть. Шинобу гладит её по волосам (как когда-то гладила сестру), и впервые наслаждается тишиной. Мицури дарит ей больше, чем может представить. И речь не о сувенирах.
Шинобу позволяет себе думать о том, что Мицури — больше, чем бывшая подопечная и коллега по цеху. Привязываться к кому-то — тем более к Канроджи — скользкая дорожка. Столп Любви — звучит мило и слишком сильно одновременно. Сердце Мицури полно любви, которую она готова дарить абсолютно каждому. Её слова даже на самые отвлечённые темы лечат. Это хорошо, думает Шинобу, но нутро предательски ноет.
Вечера всегда выдаются занятыми — новые исследования, новые хлопоты о золотой троице глупцов, которые себя вообще не берегут, пытливый Иноске, вертящийся около неё, когда она проводит опыты.
В один из таких вечеров Шинобу отпирает тяжелую резную пыльную шкатулку.
В один из таких вечеров к ней приходит именно Мицури.
— Кочо-сан?
Шинобу отдаёт ей заколки Канае. Канае когда-то выткала их своими изящными прекрасными пальцами, вложив в них всю свою сестринскую любовь, — для себя и Шинобу. Эти заколки — её единственное сокровище. И ей, всегда ревностно охраняющей эту крупицу памяти, теперь хочется поделиться — как Мицури мудро делит свою заботу на всех.
— Ты заслужила.
Глаза Мицури — наичистейшие изумруды — сверкают ярче звёзд. Они обе знают, что это значит.
— Спасибо, Шинобу.
Никаких суффиксов и официальностей; Кочо чувствует от этих слов — впервые — не загробный холод обиженных участью девочек, а тепло. Слёзы покоятся на чужой груди — она вверила ей все свои печали и своё сердце. Мицури почему-то тоже плачет и крепко держит Шинобу в своих объятьях.
«Вот бы остаться так навсегда».
Сегодня они спят под одним одеялом и греют друг друга.
Сегодня Шинобу не приснится груда трупов, а Канае похвалит её.
И победное выражение лица Мицури будет её гордостью.