Work Text:
Цзян Чэн не может позволить себе быть слабым.
У него внутри все горит-горит-горит, ярче любого пламени, горячее любого пламени, больно так, что дышать нельзя.
Цзян Чэну снятся сны. Отец и матушка тянут друг к другу руки. Пальцы все в крови, и они никак не могут коснуться друг друга. Отец пытается что-то шептать. Мертвые губы едва шевелятся, и Цзян Чэн нутром почему-то чувствует, что знает, какие именно слова прозвучат.
Точнее, могли бы прозвучать. Цзян Фэнмянь больше не может говорить. Юй Цзыюань больше не может слышать.
Однажды в Пристань Лотоса пришел огонь. Дымом заволокло небо, гарь проникла в легкие, осела там липким слоем, да и осталась навсегда. Цзян Чэн дышит и чувствует запах дыма, запах горящей плоти. Цзян Чэну снятся кошмары про огонь, нещадно пожирающий все на своем пути. Цзян Чэну снятся черные волосы, путаные, собранные небрежно в хвост, снится чужая улыбка, превращающаяся в горестный оскал.
Цзян Чэн просыпается с именем на губах, но никогда не выговаривает его вслух. Это имя мертво. Человек, которому оно принадлежит, мертв тоже. Память о нем — пепел. Жизнь его — прах.
А Цзян Чэн что? Все его существование — это гниющая рана, которую прижгли, чтобы зараза не распространилась, да как-то неудачно, все равно не помогло. Он все старается быть сильнее, но надломлен изнутри, и этот скол виден всем, кто хоть сколько приглядывается к Цзян Чэну.
Есть какая-то невидимая черта, которую он переступает, а взамен получает одну лишь боль. При этом смотреть надо гордо вперед, стиснув зубы, шагать твердо, чтобы никто не заподозрил, что каждый шаг — словно босиком по острым камням. Надо притвориться, что его ничего не ранит. Родители погибли? Что ж, надо примириться. Брат отвернулся, несмотря на все обещания? Не так уж и нужен был этот брат, всегда знали, что ничего хорошего от него не дождешься. Поэтому только отречься. Сестра умирает? Зато остался племянник. Во всем можно найти хорошие стороны.
Только вот не получается убедить себя. И брата хочется вернуть, брата хочется поддержать, брата хочется видеть рядом, такого же, как прежде, смешливого и яркого. Но вот забавно получается, Вэй Ину все это не нужно. Ему обещания — пыль, пущенная по ветру. Пустой звук. Ему надо быть героем, обязательно так, чтобы люди лишь о нем говорили. Обязательно надо возвести себя в статус жертвы, пойти на заклание, чтобы спасти других. Спаситель сирых и убогих, нищих и несчастных. А заботиться о себе — никак. Помнить, что он не один, что есть семья, что есть клан, что есть Цзян Чэн — это будто лишнее. Не для Вэй Ина. Недостойно.
И Цзян Чэн пытается себя убедить, что раз так, то и ему тосковать не стоит. Не надо думать, вспоминать, оценивать, пытаться понять, в каком месте он оступился, где сделал что-то не так, что Вэй Ин в одно мгновение стал чужим. Почему не получилось сказать «пожалуйста, оставайся со мной, будь моей опорой, вместе мы добьемся всего», почему ни одним словом не достучался до Вэй Ина. Почему не смог выразить, что в его возрасте потерять семью, стать главой клана — это тяжело. И бороться с другими кланами и их влиянием сложно, когда Вэй Ин только и делает, что нарывается. Будто бы ищет себе смерти.
Цзян Чэн говорит себе: выбора не было. Он поступил правильно. Вэй Ина необходимо было остановить. Вэй Ин перешел грань. Вэй Ин виновен в смерти родителей. Вэй Ин бросил его эгоистично. Вэй Ин никогда не ценил их семью. Вэй Ин все время отбирал все самое лучшее.
Вэй Ин был солнцем. И теперь пришла ночь. У Цзян Чэна только и остались, что отблески солнечных лучей, осколки воспоминаний о безмятежной жизни, о теплых днях, когда они могли дурачиться и мечтать о взрослых и великих делах.
Цзян Чэну просто нужно быть сильным. И продолжать идти.