Archive of Our Own ^beta

Всё, чего касается Накахара Чуя, взлетает на воздух.

Буквально.

Дазай – хронический самоубийца, но не идиот, и он наблюдает за этим с безопасного расстояния, которое перестанет быть таковым, если Чуя его заметит. Порче понадобится всего несколько секунд, чтобы считать эмоции носителя и перенаправить свою разрушающую мощь на новую цель. Он не питает иллюзий по этому поводу: Чуя ненавидит его так искренне и так сильно, что пространство между ними иногда искрит.

Возможно, все дело в силе и в том, как быстро Чуя выходит из себя, но если с кем Дазай и честен в этом мире, так это с собой. Он – воплощение драматизма, и кто бы вообще мог с этим поспорить?

Дазай смотрит, и он не может отвести глаз от изломанной чужеродной силой фигуры, которая мечется в самой гуще сражения. Он замечает все детали, каждое его резкое движение, каждый хищный поворот головы, каждую новую черную с алым полосу, расчерчивающую участки открытой кожи. Он мог бы, конечно, рискнуть: дождаться той точки невозврата, когда Арахабаки просто разорвет свой сосуд, вырвется на волю, поубивает все живое на километры вокруг, а потом… Что? Вернется в свое измерение, из которого был так беспардонно вырван и помещен в рыжего бестолкового мальчишку много лет назад? Дазай мечтал о двойном самоубийстве, а не о кровавой жатве, в которую может превратиться этот день.

– Долго еще собираешься ждать? Он убьет себя, если ты не вмешаешься.

– Кто я такой, чтобы мешать ему в этом?

– Дазай.

Присутствие Оды ощущается легким запахом его сигарет и навязчивым зудом где-то в затылке, будто кто-то смотрит на него. Смотрит сквозь него.

– Чуя знал, на что шел, когда вызывал Порчу.

– Или у него просто не было другого выбора.

Он чувствует осуждающий взгляд бестелесного призрака, но и сам понимает, что должен что-то сделать. Одасаку – его совесть, и, если быть честным, она не совсем мертва. Но если оставить Чую вот так, без сил, в самый разгар битвы, не будет ли это еще хуже?

…где-то на самом краю поля зрения за обрушенным зданием мелькает хлесткий хвост Расёмона. Дазай резко вскидывается, перепрыгивает через провал окна и бежит туда, где Порча рвет врагов Портовой Мафии на куски. Когда они закончится, Чуя переключится на своих. В другое время он бы с удовольствием посмотрел, насколько быстро он смог бы управиться с Расёмоном, но сейчас не время для экспериментов. Ода прав даже из могилы: если подкрепление появилось только сейчас, у Чуи наверняка просто не было другого выбора.

Самоубийство может быть необдуманным и спонтанным, но, в отличие от Чуи, Дазай принял это решение осознанно и успел подумать о последствиях. Накахара же просто приносит себя в жертву во имя Портовой Мафии, которая в конце концов оклемается, переступит через его труп и Мори поведет ее дальше. Спустя год после того, как Дазай покинул организацию, он отлично понимает, что она того не стоит.

Его расчеты как обычно верны – Чуя на пределе и Порча внутри него мечется в яростном припадке в поиске новых жертв. Вокруг него столько крови и разрушений, сколько Дазай еще ни разу не видел за годы их сотрудничества, потому что никогда не позволял этому зайти настолько далеко.

– Эй, Чуя! – он почти срывает горло, когда кричит. – Потягаешься теперь со мной?

Порча поворачивает к нему голову, как на шарнирах, и резко бросается вперед, скаля окровавленные зубы. Обычно связных слов от нее не дождешься, но Дазаю слышится свое имя в рычании, и он криво улыбается, выставляя вперед руку. Красное сталкивается с белым, звериный оскал пропадает с лица Чуи и гравитация перестает ему подчиняться. Он заваливается на Дазая окровавленным мешком с костями, но тут же отталкивает, едва ли приходя в сознание. В его глазах мелькает узнавание и самодовольство Дазая раздувается до космических масштабов. Даже буквально при смерти его существование выводит Чую из себя.

– Чертов… – Чую шатает на подгибающихся ногах, он сплевывает кровь, пачкая подбородок, и тяжелело оседает на землю, – …предатель.

Как будто хоть на мгновение можно было предположить, что кто-то здесь будет ему рад.

– Убирайся, пока я тебя… – едва заметное красное свечение вокруг Чуи не успевает разгореться и гаснет, когда он теряет сознание. У Дазая нет боевых способностей, зато есть отменная реакция, и он успевает подхватить своего бывшего напарника до того, как он разобьет себе голову.

– Пока ты меня что? – Дазай укладывает Чую на свои колени, как делал это множество раз, и поправляет шляпу на рыжей макушке. – Угрожать ты так и не научился, Чуя.

Он слышит выстрелы совсем рядом, крики и чьи-то торопливые шаги. Поблизости нет никакого укрытия, поэтому он достает из кармана пальто пистолет, из второго – запасную обойму. Дазай уверен, что сюда никто в ближайшее время не сунется, но все равно готов обороняться.

Уйти и оставить Чую одного даже не приходит ему в голову. Он делал так много раз, когда территория вокруг была расчищена и безопасна, но сейчас он не рискнет. Обнулить Порчу и оставить Чую на поле боя, пока сражение еще не закончилось, чтобы какой-то слабоумный решил выпустить в него автоматную очередь чисто на всякий случай? Это не то решение, которое Дазай с легкостью может принять.

Наверное, он слишком размяк, пока шатался по Йокогаме и думал только о собственном выживании. Он не поддерживает связи ни с кем, даже с Анго, который помог ему начать все с чистого листа и обнулить биографию точно так же, как Дазай обнуляет чужие способности. Но он пришел сюда, потому что услышал, что для одного из членов Исполнительного комитета готовят ловушку, и смутно надеялся, что это будет Эйс. Никто бы не расстроился, если бы этот ублюдок умер самой страшной смертью, Дазай даже занял себе место в первом ряду.

Он пришел сюда точно не для того, чтобы убедиться, что это будет не Чуя.

У Дазая отличное чувство времени, но даже оно размывается, когда приходится долго сидеть неподвижно. Из глубокого погружения в собственные мысли его вырывает резкая и оглушительная тишина, которая всегда наступает, когда битва уже выиграна – или проиграна, но оказываться на этой стороне Дазай не привык. Он колеблется, но победа Мафии безоговорочна, а это значит, что ему пора уходить.

Приходится повозиться, чтобы подняться, потому что пребывающий в полном отрубе Чуя крепко стискивает в кулаке полу его пальто. Удивительно, как у него вообще осталась целой хотя бы одна кость. Но Дазай знает, что восстанавливается он быстро, и крепкий сон в этом лучший помощник. Он осторожно расцепляет пальцы Чуи и невольно вздрагивает, когда встречается с ним взглядом.

– Дазай, – едва запекшаяся на губах корка крови трескается, на ней сразу же наливается ярко-алая капля и медленно стекает на подбородок. Его взгляд почти осмысленный, зрачки расширены до краев, но голос звучит будто с того света.

– Ты бредишь, – уверенно отвечает Осаму и поднимается, отряхивает пальто, но колеблется прежде, чем уйти. – Меня здесь не было.

Чуя категорически не согласен. Он с усилием качает головой и закрывает глаза, укладываясь обратно на вытоптанную землю. Дазай отступает, максимально долго удерживая его в поле зрения.

Он не врет только себе, но даже сейчас не готов признаться, почему на самом деле здесь оказался.

*

Йокогама шумит, как разворошенный улей, затихая только ближе к утру. Город кишит мафией, полицией, представителями особого отдела по делам одаренных и Бог знает, кем еще. Всеобщая нервозность передается даже Дазаю, хотя он-то знает, что ничего по-настоящему ужасного не произошло. Он думает о смерти больше обычного – по правде говоря, он посвящает ей все свое время.

Благодаря Анго ему приходится скрываться только от Мафии, которую Дазай отлично знает изнутри. И поэтому он постоянно находится где-то рядом, на периферии преступного мира – слишком близко, чтобы вести добропорядочный образ жизни, и слишком далеко, чтобы привлечь к себе определенное внимание. Он развлекает себя тем, что пытается предугадать следующие шаги Мори и его оппонентов из Сингапура, и, что закономерно, в девяти случаях из десяти попадает в цель. Дазай изнывает от скуки, когда ситуация стопорится и начинаются переговоры, долгие и тягучие, как патока.

Осаму готов поспорить, что Мори не простит того, что случилось с Чуей, потому что он сам бы не простил – а он и не простил, – но все его потенциальные собеседники находятся только в его голове и все они с ним единогласно согласны. Итог закономерен: всех вражеских переговорщиков вышвыривают через разбитое окно с двадцатого этажа и ни один из них не умеет управлять гравитацией, чтобы умудриться спастись. Дазай наблюдает за этим с соседней высотки, немного завидуя быстрой и почти безболезненной кончине некоторых из них. Осколки стекла привлекательно блестят на асфальте, отражая блики заходящего солнца, и в другой ситуации он бы обязательно прикарманил один из них, чтобы в очередной раз проверить себя на прочность – или умереть, если ему наконец-то повезет.

И Йокогама снова обрушивается в ад бесконечных стычек, перестрелок и жестоких расправ одного синдиката над другим.

Портовая Мафия, конечно же, побеждает, но никто не берется подсчитывать потери.

*

В конце концов даже Дазаю надоедает следить за чужими интригами и разборками, когда он не может принять в этом участия. Он сам себе становится похожим на брюзжащего старика, который смотрит бесконечную мыльную оперу и плюется ядом в идиотов сценаристов, но продолжает смотреть, потому что прикипел душой к персонажам. Дазай ни к кому не прикипел, а свою единственную привязанность таскает за собой тяжелым грузом воспоминаний и скорби.

– Тебе пора найти себе работу, пока окончательно не заплесневел, – Ода маячит у него за плечом, подкуривает сигарету и затягивается. Он выглядит усталым и измотанным, будто только что вернулся с какой-нибудь зачистки. – Или не свихнулся.

– У меня есть работа.

– Настоящую работу, Дазай. Перестань уже заниматься какой-то херней.

Дазай не отвечает, только молча смотрит на темную и такую притягательную воду под мостом.

– Ты знаешь, что можешь быть полезен.

Стоит подыскать подходящий камень себе на шею.

– Тебе станет легче.

– Не станет, Ода, – в этот раз он не сдерживается и не обращает внимания, когда от него отшатывается одинокий прохожий. – Я ушел, как ты и хотел, но ничего не изменилось, слышишь? Я не изменился.

– Ты и не должен меняться, – Ода качает головой, грустно и сокрушенно, и Дазай гадает, откуда эти вспоминания вообще выползли.

Он мысленно считает акт самобичевания успешно срежиссированным и завершенным, и отступает от перил моста. Он вернется сюда позже.

*

Хрупкий мир держится не так долго, всего лишь с месяц, пока в городе не появляется команда враждебно настроенных одаренных. Дазай сталкивается с ними неожиданно для себя, буквально нос к носу, но уходит без единой царапины, потому что в кои-то веки не ввязывается в драку. Он не знает ни их способностей, ни их целей, но все инстинкты подсказывают, что не время и не место проверять. Их трое, они ничего не знают о Дазае, и его полностью устраивает такой расклад.

Они устраивают резню в порту и первым с ними схлестывается Акутагава. Расёмон не подводит, но даже он не всесилен, и Дазаю остается только наблюдать, как его бывший подчиненный отступает. Он испытывает смутное недовольство и вместе с этим облегчение, что тот не вступил в смертельную схватку и, что намного важнее, не проиграл.

У одного из одаренных способность как-то связана с электричеством, и он обесточивает половину города. Дазай знает, что за этим последует, потому что Мори точно не станет такое терпеть. Он бросит на это свои основные силы, свою непревзойденную кавалерию.

Неужели Мори наивно полагает, что Чуя научился контролировать Порчу? Дазай уверен, что Чуя не доложил о его неожиданном и блистательном появлении, иначе за ним бы уже давно начали охоту, но знает, что Мори не поверит в другой вариант развития событий. Босс мафии прекрасно знает, что он делает, и Дазай ненавидит себя за то, что даже завязав ведется у него на поводу.

Но о чем вообще думает Чуя? Хочет рискнуть, как в прошлый раз, вдруг свезет и где-то рядом окажется обнуляющий способности предатель? Мори отправляет его на самоубийственную миссию без поддержки, придерживая остальные силы на случай, если придется добивать поверженного врага. С каких пор он так разбрасывается своими самыми ценными активами?

Ответ ужасающе прост: «Двойной черный» работают только в паре, по отдельности же всего лишь разменный материал. И в этот раз Мори действительно готов пустить его в расход. После ухода Дазая это был всего лишь вопрос времени, а теперь пора бить в колокол.

Каким бы отвратительным напарником ни был Дазай в прошлом, он просто не может позволить этому случиться.

*

В этот раз у Дазая не просто место в первом ряду, он практически в оркестровой яме. Буквально: в яме-кратере, оставшейся от взрыва, где все пропахло кровью и гарью. Его не мутит ни от запаха, ни от вида чужих внутренностей, но все равно не по себе. Он прячет руки в карманах, задирает голову и наблюдает за Порчей с пристальным вниманием ученого-натуралиста.

Нет ни одного признака того, что Чуя контролирует ситуацию.

– Тц, – Дазай сплевывает на землю и щурится, прикидывая свой маршрут. – Мори, ну ты и ублюдок…

Он не ждет, пока Чую измотает до предела, уклоняется от спрессованной черной дыры, разбегается и прыгает, отталкиваясь от осыпающегося под ногами края кратера.

– Отдохни, Чуя, – Дазай повисает на его ноге, буквально выдергивая из воздуха, и вместе с ним заваливается обратно в яму. Он принимает удар на себя, перекатывается и нависает над обмякшим еще в полете телом.

– Ты?! – Чуя действительно выглядит удивленным, но у него нет сил вырываться, когда Дазай накрывает его лицо раскрытой ладонью и припечатывает обратно к земле. Он протестующе мычит и пытается укусить, но только слюнявит и пачкает кровью край бинтов на руке Дазая.

Он знает все приемы, на которые способен Чуя, поэтому удачно пресекает все его попытки вырваться и удерживает на месте, раз за разом обнуляя гравитацию. Он мысленно считает до пятнадцати – обычно столько времени требуется его бывшему напарнику, чтобы выбиться из сил после применения Порчи и затихнуть.

Дазай отпускает его после двадцати и переворачивается рядом на спину, прислушивается к тихому выровнявшемуся дыханию возле своего плеча.

– Я должен был взять с тебя слово, что ты не станешь использовать Порчу, когда меня не будет рядом, – говорит Дазай. Он не считает себя виноватым в произошедшем, клинический эгоизм даже не позволяет ему допустить мысль о том, что он способен допускать подобные ошибки. – Слышишь меня, Чуя? Ты мог умереть.

Он не ждет ответа, глядя на бесконечное звездное небо над головой. В Йокогаме редко такое увидишь, как и в любом достаточно крупном городе. Подумать только, такая уникальная возможность, а Дазай даже ни одного созвездия толком не знает. Это стоит исправить.

– Пошел к черту, – слабо отзывается Чуя, и Дазай даже поворачивает к нему голову от неожиданности. – Тебя здесь нет.

Со стороны кажется, что Чуя просто разговаривает во сне, но раньше за ним никогда такого не наблюдалось. Поэтому он колеблется и медлит с ответом дольше обычного.

– Верно, меня здесь нет, – Дазай ставит себе пять баллов за правильный ответ, но чувствует такую неприятную тяжесть в том месте, где у него было бы сердце, будь он хоть немного меньше собой.

*

Выследить, где живет Чуя, оказывается не сложнее, чем отнять ланч у младшеклассника, и не то что бы Дазай действительно хоть раз так делал. Он считает себя искусным взломщиком (а Чую – беспечным идиотом), когда обнаруживает, что входная дверь даже не заперта. Он матерится сквозь зубы, закрывает изнутри оба замка и долго топчется в коридоре, размышляя, стоит ли снимать обувь.

После мучительных раздумий он разувается.

После смерти Оды у Дазая не было необходимости заботиться о ком-то, кроме себя, он не был никому обязан и не выполнял ничьи приказы. И его такое положение дел вполне устраивало. Поэтому все, что он делает сейчас, для Осаму совершенно нетипично.

Он завязал с криминальным миром Йокогамы.

Он не проникает в чужие квартиры без веских причин.

Он не проводит половину ночи, наблюдая за кем-то спящим, словно какой-то маньяк.

Дазай даже себе до конца объяснить не может, что он здесь делает, но терпеливо ждет, сидя на диване и сложив руки перед собой на коленях. Он разглядывает сначала собственные носки в поисках возможных дыр, потом – окружающую обстановку. Обе затеи в неясной полутьме оказываются одинаково провальными.

Чуя, как и ожидалось от нового представителя Комитета, заимел собственное жилье не так давно, но уже успел натащить сюда невероятное количество бесполезных безделиц. Ничего удивительного: для человека, который почти всю сознательную жизнь не имел ничего своего, такое поведение кажется вполне типичным. Его квартира обставлена в европейском стиле: никаких традиционных мотивов, ничего кричаще японского. Дазай уверен, что у него даже футона нет, и Коё умерла бы от разочарования при виде всего этого.

Что ж, видимо, разочаровывать своих наставников – их общая черта.

Первый раз Чуя просыпается около двух ночи. Дазай видит через открытую дверь, как он возится в соседней комнате, откидывает одеяло и шлепает босыми ногами на кухню, решительно игнорируя его существование. Дазай провожает его взглядом, отмечая, что Накахара все еще выглядит очень скверно, будто едва начавшаяся затягиваться свежая рана. Он исполосован Порчей, но через время ни единого шрама на нем не останется. Та сила, которая каждый раз грозит убить его, из раза в раз помогает исцелиться.

На Чуе мягкие домашние штаны и заношенная (наверняка любимая) футболка, он отчаянно зевает и едва разлепляет глаза. Он исчезает на кухне, звенит стаканом, включает воду, выключает воду, пьет громкими судорожными глотками.

Дазай пытается слиться с диваном. Он пришел сюда сам, но начинать разговор не спешит, потому что он на чужой территории, и он не хочет оправдываться.

Чуя упрямо игнорирует его присутствие и возвращается в постель.

Дазай немного завидует такой выдержке. Он бы сострил, что Чуя очень изменился за лето, но так и не подрос, но не настроен на драку. Он вообще подчинился какому-то странному минутному порыву, а теперь сидит здесь, совершенно не представляя, что делать дальше.

К пяти утра Дазаю надоедает сидеть и он начинает шататься по квартире, ничего не трогая руками, чтобы не наследить. Когда он пытается разглядеть узор на шторах, через которые почти не пробивают рассветные лучи солнца, что-то за его спиной приходит в движение. Он успевает обернуться, чтобы увидеть, как Чуя резко садится в кровати.

– Блять, – голос непривычно хриплый, и Чуя закашливается, наклоняется вперед. Волосы падают ему на лицо, и Дазай отчасти рад, что не может прочитать на нем никаких страдальческих мук. – Дазай.

Он мог бы ответить что-то вроде: «Я всегда знал, что ты думаешь обо мне, когда просыпаешься»; или любезное: «Подать тебе воды?»

Но он молчит, а Чуя укладывается обратно.

Это почти оскорбительно, и Дазай почти готов высказаться по этому поводу, но…

Что-то в его голове резко становится на свои места, будто части старого заржавевшего механизма наконец-то совпали и теперь работают, как надо.

Чуя не игнорирует его. Он настолько ослаблен, что у него даже чувство самосохранение отключилось, раз он действительно не замечает чужого присутствия. Настолько легкой мишенью он не был еще ни разу на памяти Дазая, его сейчас смог бы убить даже кто-то абсолютно посредственный. Он думает об этом целую минуту, а потом покидает чужую квартиру через окно.

*

Когда Дазай решает, что он готов распрощаться с жизнью и упасть в объятия своей самой сильной безответной любви, его беспардонно прерывают.

Он подыскивает место с чудесным видом на порт и залив, взламывает дверь, ведущую на крышу высотки и даже дожидается конца рабочего дня – чтобы не испортить его тем офисным работникам, мимо которых он пролетит больше десяти этажей вниз и расшибется в лепешку. Сначала все складывается, как надо.

Прощание с Одой выходит у него мучительным и патетичным. Дазай расхаживает по краю взад-вперед и категорически не смотрит вниз, чтобы не передумать. Для человека, который почти никогда не испытывает никакой душевной боли, он слишком сильно боится физической. Но вариант кажется ему вполне сносным: несколько секунд свободного полета и размозжённая голова, никаких долгих мучений.

Одасаку смотрит на него осуждающе, как смотрел при жизни, когда Дазай брался за свой суицид всерьез. Он никогда не отговаривал, но пару раз вытаскивал из петли, а потом всегда был рядом, когда Дазай приходил в себя. Сейчас он ничего не может сделать, поэтому молчит и курит, прислонившись к трубе.

Иногда он думает, что от его неудачных попыток пострадал мозг – та его часть, которая отвечает за чувства и эмоции. Прямо сейчас Дазай испытывает небывалое воодушевление и подъем духа – перед самым концом это даже кажется логичным.

– Мы не встретимся на той стороне, Ода, потому что там ничего нет, – ему по-настоящему нравится эта мысль. Если впереди только тьма и небытие, туда стоит стремиться. – Прости, что не оправдал твоих надежд.

Дазай резко разворачивается к краю, раскидывает руки и запрокидывает голову, чтобы кульминация выглядела особенно впечатляюще. Он качается на пятках, как маятник: сначала назад, а потом резко вперед, готовясь распрощаться со своим жалким существованием на ближайшее навсегда…

…и зависает под невероятным углом. Он успевает подумать, что вот он, тот самый момент, когда вся жизнь пронесется у него перед глазами, поэтому распахивает их шире, чтобы ничего не упустить.

И видит прямо перед собой до предела разозленное лицо Чуи, стоящего на отвесной стене и наблюдающего за ним.

– Э?.. – успевает сказать Дазай, а потом нога в изящном ботинке впечатывается ему в живот, перекидывая обратно на крышу. Он приземляется на спину и сила инерции протягивает его еще с метр.

– Ты просто до идиотизма предсказуем, Дазай, – Чуя ступает на крышу и разминает пальцы на руках как перед дракой. Он явно настроен на то, чтобы надрать зад хоть кому-нибудь, и мало похож на тот полутруп, который Дазай видел еще пару недель назад.

– О, Чуя, – он растягивает губы в насмешливой улыбочке, которая всегда бесила Накахару. – Давно не виделись.

– Я думал, что ты давно издох в канаве, – Чуя делает к нему еще шаг и останавливается. – Думал, что Мори наконец-то вышвырнул тебя, потому что ты всех достал.

– Но вот я здесь, – Дазай разводит руками и не спешит подниматься. – Сюр…

Чуя снова бьет его, даже не используя гравитацию. Дазай задыхается и заваливается на бок, упирается локтем в разогретый бетон. У него пистолет в кармане и два ножа, он вполне способен подняться на ноги и дать отпор.

– Но ты сбежал, трусливо поджав хвост, как только умер твой обожаемый Ода…

– Он был моим другом…

– …и тебе даже в голову не пришло, что он был не единственным, кто…

Чуя обрывает себя на полуслове и тяжело дышит. Дазай выдерживает паузу – ради драматического эффекта, разумеется, – и поднимается.

– Ты спас меня. Дважды. Почему? – Накахара выжимает из себя по слову, резко и отрывисто. Вокруг него разрастается тусклая красная аура, и это верный признак того, насколько он взбешен.

Дазай еще ни разу не упускал возможности заглянуть смерти в глаза, и это самое близкое определение происходящего. Он смотрит на Чую сверху вниз с привычной напускной снисходительностью.

– О чем ты?

– О чем я?! – Чуя надвигается на него, словно шторм. – Я чуть не сдох две недели назад, я был готов, но объявился ты и обнулил меня, будто мы все еще работаем в команде и будто тебе не плевать!

– Чуя… – предупреждающе начинает Дазай, но ему никто не дает продолжить. Он уходит от удара, потому что слишком хорошо знает все его приемы.

– И знаешь, кому приходится все это разгребать? Мне! – Еще один удар, размашистый и бестолковый. – Теперь Мори думает, что я чертов бессмертный!

– Чуя, – Дазай перехватывает его за запястье и привычно обнуляет гравитацию. – Успокойся.

– Ты предал нас.

В его голосе так отчетливо слышится «ты предал меня».

– А ты так и не вырос, – в этот раз даже привычная подначка не срабатывает, и Дазаю приходится быть серьезным. – Я не мог оставить тебя умирать, коротышка.

Чуя определенно не впечатлен, он резко подается вперед и бодает Дазая лбом в лицо. Осаму не успевает увернуться и выпускает чужое запястье.

– Я сам убью тебя, если ты не вернешься, ублюдок, – шипит напоследок Чуя, поправляет шляпу на рыжей макушке и с разбегу прыгает с крыши – почти так же, как пытался это сделать Дазай.

*

Наблюдать за действиями Портовой Мафии со стороны – весьма сомнительное удовольствие. Дазай все отчетливее понимает, что не разделяет методов Мори, и он бы либо убил его и занял священное место, либо все равно ушел бы туда, где воскресный завтрак Комитета не начинается с показательной казни самого слабого сотрудника.

Это не назвать никак иначе.

Осаму Дазай, тот самый исполнитель Мафии, чьи руки не просто измазаны в крови, а пропитались ею насквозь так, что никогда не отмоешься, начинает испытывать отвращение ко всему, частью чего он когда-то был. Если бы он не ушел, он бы захлебнулся.

Он находит Чую на следующий день, убеждается, что нигде поблизости нет приставленных Мори наблюдателей, и пешком взбегает на последний этаж неприметной новостройки. Дазай не доверяет лифтам: с современной системой безопасности больше шансов застрять там навечно, чем быть раздавленным в кабине при падении. Он предпочитает быструю и безболезненную смерть.

В этот раз Дазай изображает примерного гостя: останавливается перед дверью, вытирает ноги о безликий серый коврик и стучит. Когда-то у них был свой собственный шифр, и он использует его прямо сейчас.

Впрочем, достучать «мудак» морзянкой Дазай не успевает.

– Катись туда, откуда пришел, – Чуя в своем самом паршивом расположении духа, при котором он одним своим видом может заставить траву завянуть, а мелких животных издохнуть в радиусе пяти метров. У обычных людей это называется похмельем.

Из квартиры разит так, что Дазай показательно зажимает нос двумя пальцами и смотрит настолько осуждающе, насколько вообще способен.

– Я пришел с миром, ты не можешь меня просто прогнать, – из-за зажатого носа голос искажается и Дазай с интересом прислушивается к звучанию. Существует ли вероятность, что такое тоже бесит Чую? Он готов проверить.

– Ты опоздал.

Дазай успел оценить вчерашнее представление, и пришел он сюда только для того, чтобы поделиться своими потрясающими умозаключениями. Глядя на Чую, он понимает, что его выводы тут никому не нужны: Накахара и сам прекрасно понимает, что Мори наказывал не его людей, когда расстрелял выживших после последнего провального задания. Он наказывал Чую, демонстрируя свою неограниченную власть над всеми и неспособность Чуи защитить своих людей перед ним. Он одновременно подтвердил основное правило «организация выше любого его члена» и, как бы это ни было парадоксально, вытер об него ноги.

Организация – это, прежде всего, люди, лояльные и преданные, сильные и храбрые. Мертвые и живые.

– Он вышвырнул тебя из Комитета, – это не вопрос.

– Лишил права голоса, – безжизненно говорит Чуя и разворачивается, но дверь не закрывает. Это можно считать приглашением.

– Вот как? – Дазай задумчиво наклоняет голову и смотрит на его спину. Такого поворота он, признаться, не ожидал. Номинально, это все равно, что опустить обратно до исполнителя, только на более коротком поводке. Меньше прав, больше ответственности.

Он проходит в уже знакомую квартиру и первым делом идет открывать окна, чтобы хоть немного ее проветрить.

– Если собираешься сигануть вниз, туда тебе и дорога, – Чуя падает на облюбованный когда-то Дазаем диван и тянется к начатой бутылке вина. Он язвит скорее по привычке, чем действительно стараясь разозлить, и это удручает. Он пьет прямо из горла, проливая несколько капель на когда-то идеальный белоснежный воротник. За два дня Чуя даже не удосужился переодеться, разве что снял свою идиотскую шляпу и пижонское пальто.

Дазай садится напротив него, прямо на низкий журнальный столик, и тянется за бутылкой; Чуя без вопросов отдает. Он делает несколько глотков и морщится. Не тот градус, к которому он привык, но выбирать не приходится – он теперь, вообще-то, нищий, потому что все свои сбережения из мафии потратил на улаживание старых проблем.

– Итак, – Дазай отставляет бутылку подальше, чтобы его пьяный собеседник не смог дотянуться со своего места своими короткими ручонками, и подпирает подбородок кулаком. Ему не нравится, что Чуя настолько пьян и настолько подавлен, он не сможет вести полноценный диалог в таком состоянии. Диалоги – это их и без того извечная проблема. Он поднимает свободную руку на уровне лица Чуи и принимается загибать пальцы, чтобы сосредоточить на этом все его внимание. – Мори знает, что я все еще в Йокогаме. И еще он знает, что ты знаешь, что я здесь. Улавливаешь мысль? Я контактировал с тобой минимум трижды, и об этом он то…

– Погоди, что? – Чуя непонимающе смотрит на ладонь перед собой и раздраженно отталкивает ее в сторону. – Трижды?

Это первый раз, когда он выглядит хоть как-то заинтересованным разговором, поэтому Дазай даже решает его поощрить.

– Я обнулил Порчу два раза, а потом…

– …я нашел тебя на крыше, хренов суицидник, – заканчивает за него Чуя и, кажется, снова теряет интерес. Он откидывается на спинку, скрещивает руки на груди и с большим интересом смотрит на бутылку, чем на Дазая.

– Именно, – Дазай кивает, не собираясь рассказывать о своем ночном визите. – Видишь ли, я не могу вернуться в Портовую Мафию, потому что…

– Мори обещал прилюдно выпороть тебя, как непослушного ребенка, если ты явишься к нему с повинной.

Дазай несколько раз моргает, выражая свое удивление только таким образом, и вздыхает.

– В любом случае, возвращаться я не намерен, и ему давно стоило с этим…

– А потом казнить, потому что мы – не бордель, куда ты можешь заявляться и уходить столько раз, сколько тебе хочется.

Наступает тяжела тишина, почти гнетущая. Дазай размышляет о новых возможностях – или, скорее, об отсутствии старых. Чуя наверняка лелеет свое желание присосаться обратно к бутылке, потому что выглядит таким же мрачно-сосредоточенным, как когда пытается напиться до беспамятства. И он же первым нарушает их обоюдное молчание.

– Если Мори убьет тебя, то меня пустят в расход следующим. Что толку от силы, которую ты не можешь контролировать? В отличие от тебя, я не стремлюсь умереть как можно раньше.

– Ты слишком долго полагался на Порчу, Чуя, – Дазай говорит это мягко, почти ласково – не так, как он хотел это сказать. – Научись управлять гравитацией так, чтобы Порча тебе больше не понадобилась.

– Я умею управлять гравитацией, придурок.

– Ты срываешься, – Дазай пожимает плечами. – Я уравновешивал тебя, но теперь придется справляться самому.

– Что? Будто я…

– Помолчи, а? Хотя бы один раз? – он трет пальцами переносицу и делает глубокий вдох. – Я пытаюсь сделать все так, как должен был.

– Ты прощаешься? – проницательности Чуе не занимать, когда это касается их двоих. – Какого хрена?

– В каком-то роде я уже попрощался, когда подложил бомбу тебе в машину…

– Так это был ты?!

– …но сейчас я пытаюсь изгладить свою вину. – Он не находит ничего лучше, кроме как поднять голову и взглянуть на Чую открыто и прямо, без своих обычных ужимок и притворств. – Я не должен был бросать тебя одного, Чуя. Нет, замолчи, – он не дает ему возразить и продолжает, пока не передумал. – У меня весь мир обрушился, когда Ода умер, а Анго оказался крысой из особого отдела. Я решил, что больше никогда не смогу никому доверять, но у меня все это время был ты.

Он не выдерживает, отводит взгляд, и ждет, когда Чуя рассмеется ему в лицо. Ему стало бы легче, если бы так случилось, потому что это значило бы, что он был прав, когда ушел и оставил бомбу в чужой новенькой машине. Ему стало бы легче, если бы Чуя послал его, оттолкнул, сделал хоть что-нибудь, что значило бы: ты зря сюда пришел, ты зря меня спас, я не хотел никакого спасения. Он горбится под тяжестью своих совершенных и несовершенных ошибок, готовится снова захлопнуться в своей скорлупе психопата и циника, на этот раз уже навсегда.

– Дазай, – у Чуи слишком ясный и осмысленный взгляд, как для человека, который вторые сутки методично надирается. – Зачем ты пришел сюда на самом деле?

Самое время выложить все карты на стол, но…

– Скажи Мори, что он превосходно орудует скальпелем, – он поднимается, но на Чую больше не смотрит. – Скажи, что это от меня.

Больше он ничего сделать не может. Это – единственное, что защитит Чую прямо сейчас, а потом, в перспективе, он научится сам.

*

В жизни Дазая случайных встреч не бывает от слова «совсем». Все они просчитаны и продуманы, кем – уже не имеет значения. Он предпочитает думать, что каждая из них – результаты его подпольной игры и блестящего стратегического мышления.

И только один человек периодически выпадает из уравнения. Не потому что Дазай не способен это предсказать, а потому что позволяет всему происходить так, как это было бы без его вмешательства. В этом одном-единственном вопросе он всецело доверяет судьбе. И не проигрывает.

– Так и знал, что найду тебя здесь.

Дазаю даже не приходится оборачиваться: он может узнать Чую каким-то своим внутренним чутьем, которое точно развивается у всех напарников. Наверняка дело именно в этом.

– Так и знал, что ты захочешь отпраздновать свой день рождения в мой компании, – Дазай довольно ухмыляется. – Сколько там тебе исполнилось? Тринадцать?

– Заткнись, – привычно шипит Чуя и проходит мимо него, чтобы усесться на свое место. Никто из них не знает, когда действительно родился Накахара, но зато все знают, когда миру явился Арахабаки. Если уж им и нужна какая-нибудь сакральная дата для отсчета времени, эта подходит как нельзя лучше.

Со своего места Дазаю плохо видно, поэтому он привстает и заглядывает через разделяющие их два игровых автомата.

– Где твоя шляпа?

Сегодня Чуя выглядит, как типичный подросток, в своей толстовке, ветровке и рваных джинсах. Никакой шляпы, никаких элегантных костюмов, даже ошейника на шее не видно. Дазая веселит мысль, что за прошедшие пять лет ничего не изменилось, он ведь так и не вырос. Его охватывает вполне объяснимое чувство дежавю, и он думает, что раз им выпала возможность начать знакомство практически с самого начала, то в этот раз можно сделать немного меньше ошибок.

– Тебя не касается, – нервозность Чуи видна на расстоянии, ему только капюшон осталось накинуть и начать бешено коситься по сторонам, чтобы уж точно все посетители обратили на него внимание. Кое-кто так и не научился действовать скрытно и непринужденно одновременно. Открывать дверь с ноги, когда зашел в небольшой магазинчик за хлебом, – вот это стопроцентно в его стиле.

– Стесняешься моей компании, Чуя?

– Слышал, тебя приняли в Вооруженное детективное агентство, – он игнорирует вопрос и поднимает на Дазая нечитаемый взгляд. – Ты теперь не просто предатель, но еще и перебежчик.

– Слышал, что Мори пересадил тебя с пола обратно к себе на коленки, – в тон ему отвечает Дазай и прищуривается. О, он умеет играть в гляделки. – Ты сильно ни на что не надейся, ему больше нравятся маленькие девочки.

Чуя только раздраженно цокает языком и достает из кармана горсть монет, отправляет первую в автомат, который тут же начинает радостно светиться.

И замечает протянутую к нему перебинтованную ладонь.

– Серьезно? Вам в вашем агентстве совсем ничего не платят? – недовольно ворчит он, но делится.

– У меня есть интересная работа и крыша над головой, – Дазай пожимает плечами и садится обратно. – Что еще надо?

По выражению лица видно, что Чуе есть, что на это возразить, но он сдерживается. В конце концов, когда-то и у него ничего не было, но он все равно был уверен, что находится на правильной стороне.

– До трех побед? Проигравший выполняет один приказ.

– Все еще мечтаешь быть моей собакой? Я-то быстро с тобой разделаюсь.

– Ты слишком много болтаешь, Дазай.

*

Улица встречает их мелкой моросью и резкими порывами ветра. Пахнет приближающимся штормом, а на губах можно почувствовать привкус соли. Чуя закуривает, прячет ладонью огонек зажигалки и выглядит при этом как ребенок с сигаретой.

– Ну? – Дазай переводит взгляд с затянутого тяжелыми тучами неба на коротышку рядом с собой. Каковы шансы мгновенно умереть от удара молнией? Он задается этим вопросом машинально, без особого интереса. – Приказывай.

– И упустить свой шанс побесить тебя тем, что ты принадлежишь мне? – Чуя заливисто смеется, наконец-то они поменялись местами.

– Признайся, что ты спустил всю свою зарплату на игровые автоматы, чтобы научиться играть, – Дазай смотрит на тлеющую в его пальцах сигарету и не может отвести взгляд. Достаточно влажно, так почему она не гаснет?

– Научись проигрывать, – Чуя задирает подбородок и смотрит ему прямо в глаза. Он, конечно, так и не вырос за прошедшие пять лет, но точно повзрослел.

Они долго стоят и смотрят друг на друга, пока мелкий дождь превращается в ливень, а сигарета в руке у Чуи безнадежно размокает. У него глаза цвета ясного апрельского неба, никакого шторма. Это никак не вяжется с его паршивым взрывным характером, но Дазай думает о том, что так и надо. Вопреки всему, ему всегда было комфортно в его компании, возможно, даже комфортнее, чем с Одой.

– Мори не понравится, что ты продолжаешь водиться с предателем, – тихо замечает он, и само упоминание этого имени должно нарушить неясное равновесие между ними, которое сложилось не именно сейчас – но только сейчас стало таким очевидным и понятным.

– Есть то, что не понравится ему еще больше, – Чуя безмятежно пожимает плечами. Он наконец-то научился выживать, занял свою нишу, начал думать головой прежде, чем подчиниться откровенно убийственным приказам. Нет, Дазай не обманывает себя, его бывший напарник по-прежнему ставит организацию выше любого человека, выше их двоих уж точно. Но теперь все выглядит так, будто он умеет разделять Мафию и личное.

Дазай насквозь промокает под старым плащом Оды, куртка Чуи тоже не выглядит надежной. Но они не двигаются с места, и Дазай улыбается так, будто только что выиграл путешествие на двоих в один конец. Предложи он сейчас совершить двойное самоубийство – и никто ему не откажет.

Поэтому он и не предлагает.

– Поцелуешь меня?

– Это и есть твой приказ?

– Нет.

И Дазай целует его под оглушающий раскат грома, и он чувствует соль на губах, и что-то теплое в груди, там, где у него должно было быть сердце.