Work Text:
И так по кругу — полгода он держал в доме ребенка и собаку, а следующие полгода находил следы маленьких грязных пальцев на документах и шерсть на парадном ханьфу. Парадное облачение Фея очень любила. Хорошо, что она хотя бы не целиком была белая.
Цзинь Гуанъяо клялся, что собаки ее породы линяют дважды в год. Врал как всегда. Линяла эта зараза беспрестанно.
Иногда Цзян Чэн думал, что пора уже плюнуть и самому завести несколько собак, лучше разнообразных цветов, чтобы шерсть была хорошо заметна на любых орденских одеждах, и на советах непринужденно отряхиваться на соседей. Не завел, конечно, но сама эта мысль так грела душу, что помогла пережить уже с полдюжины советов.
Собака росла очень быстро. Округлялась — ребенок утверждал, что это тоже из-за шерсти. Когда при нем смели выказывать недоверие к этой теории, громко орал и топал ногами.
Ребенок тоже рос очень быстро, но, в отличие от гармоничной со всех сторон собаки, — как-то неравномерно. Особенно хорошо росли тонкие руки и ноги и, как назло, голосовые связки, остальное — как придется.
Цзян Чэн искренне жалел о тех временах, когда ребенок тоже был кругленький и гармоничный, удобно приматывался к груди наподобие дорожного мешка и мирно спал всю дорогу от Башни Кои. Конечно, тогда он тоже порою рыдал, но все его желания были понятны и легко исполнимы (кроме желания немедленно пойти на ручки к матери). Чего Цзинь Лин хотел теперь, он и сам толком не знал.
В первый день он бродил, надувшись, по Пристани Лотоса и ныл, что хочет домой. Если бы нашелся дурень, который немедленно исполнил его каприз и перенес его назад в Башню Кои, Цзинь Лин тут же возжелал бы вернуться в Пристань. Это было его обычное состояние после переезда. Справиться невозможно, только перетерпеть.
Цзинь Лин разругался с двумя служанками, от тоски улегся спать задолго до заката, к ночи проснулся и снова долго колобродил. Сказал, заглянув Цзян Чэну через плечо:
— Дядя, ну ты бы хоть письменный прибор себе купил новый.
— А с этим что не так?
Цзинь Лин громко фыркнул:
— Как у чиновника из провинции.
— Много ты видел чиновников из провинции, мелкий паршивец?
— И к твоему столу совсем не подходит.
— Ложись спать немедленно, — сказал Цзян Чэн сквозь зубы, чувствуя, что закипает.
Спорить с ребенком ниже достоинства главы ордена, конечно, но Цзян Чэна всегда начинало трясти, когда при нем смели критиковать внутреннее убранство Пристани, вплоть до самой незаметной кисточки на занавесе.
— Не хочу.
— В кровать! Живо! — Цзян Чэн ткнул пальцем в собственную кровать у себя за спиной.
— У-у, — сказал Цзинь Лин обиженно. — Младший дядя говорит, что глава ордена должен быть дипломатичным.
Цзян Чэн вернулся к сочинению письма. Там он прозрачно намекал, как опасны озерные серые выдры и видения, которые они насылают на лодочников, и как самоотверженно орден Юньмэн Цзян защищает торговые суда. Каждый год новые безмозглые купцы с севера клевали на этот бред.
Цзинь Лин что-то бурчал под нос и молотил кулаком по подушке, но тихо.
Ночь стояла такая жаркая, что было душно даже от свечей. Цзян Чэн задул их и достал из шкафа осколок Драконьего камня. Стол залило темно-алым светом. Он смутно тревожил, как отсветы пожаров, но хотя бы не давал тепла.
— О, Головешка! — обрадовался Цзинь Лин.
— Ты опять?
— Что опять? Головешка красивая, не то что твои...
Цзян Чэн сделал вид, что встает. Цзинь Лин сделал вид, что зевает. Он разворошил аккуратно застеленную с прошлого утра кровать, и подушка теперь отчего-то оказалась у него под ногами. Ноги еще немного отросли за прошедшие полгода.
— А где Тигр? — спросил Цзян Чэн подозрительно. Пучеглазого тряпичного тигра с остроумной кличкой Тигр он сегодня еще ни разу не видел.
— Дядя, ну мне же не семь лет!
— Ты оставил его в Башне Кои?
— Не, ну взял, конечно. Ему там скучно одному. Он в сундуке, наверное. Или слуги уже распаковали.
— А Фея?
— Охотится.
— Этого я и боюсь, — пробормотал Цзян Чэн мрачно.
Ночь предстояла бесконечная, как тяжба за бывшую монастырскую землю в Сяньнине, и он решил пока не думать про Фею.
Цзинь Лин резко сел.
— Завтра, как договорились?
— Что?
— Ты обещал, что завтра ты ничего не будешь делать целый день и мы будем заниматься чем-нибудь интересным.
Цзян Чэн посмотрел на Цзинь Лина и поймал себя на мысли, что смотрит не сколько на племянника, сколько на кровать.
— Когда я такое обещал?
— На праздник фонарей! Младший дядя может подтвердить! Вообще все слышали!
Ну да, на завершение праздника Весны он наконец позволил себе выпить лишнего. Цзян Чэн с большим трудом отвел глаза от кровати, которая навевала печальные мысли о тщете всего мирского.
Посередине письма из Сяньнина Цзинь Лин уснул, а Цзян Чэн с наслаждением проклял сяньнинских монахов вслух. От его проклятий они, правда, даже не чихали, но это был не повод отказывать себе в удовольствии.
На исходе третьей стражи вернулась Фея, мокрая, счастливая и очень вонючая, с тухлой рыбиной в зубах. Цзян Чэн напрягся было, но вспомнил, что наложил на шкаф с парадным облачением девять печатей.
— Не смей трогать выдр, — напомнил он строго. — Они нужны для шантажа.
Цзян Чэн раскинул руки и рухнул в воду спиной вперед. Он умел падать так, чтобы не разбиться, беззвучно входил в воду, и она принимала его терпеливо и ласково.
Его с детства учили, что так нырять нельзя. Что нужно руками вперед, прикрывая голову.
Кто-то — Не Минцзюэ, что ли? — раз заметил не без удивления, что так могут падать только очень доверчивые люди. Или те, кто твердо знает, что их есть кому поймать. Цзян Чэн уже много лет не был доверчив, и ловить его было некому, кроме озерных вод.
Он лежал на спине, зажмурившись. Небо ненадолго заволокло, но за блеклыми облаками по-прежнему тяжко перекатывался исполинский золотой шар. Листья лотосов вздрагивали, прячась в воде от раскаленных лучей.
Ничего, это просто еще одно лето. Лотосы и не такое переживали.
Вдруг показалось, что их вокруг слишком много, а Цзян Чэну хотелось открытой воды. В несколько сильных гребков он вырвался из переплетения их стеблей, проплыл по узкой дорожке, проложенной лодками в зарослях цветов, где озеро окончательно превращалось в море. Там он перевернулся на спину снова и лег, вытянувшись всем телом.
Вода ласково заполнила уши, притушив шум Пристани и далекие птичьи крики.
Через несколько секунд гул воды сделался неотличим от слабого шума крови в ушах и пульсации ци. Так можно было медитировать, но то, чем Цзян Чэн занимался сейчас, было не медитацией, а просто ленивой полудремой. Он смутно помнил, что совсем засыпать нельзя, и иногда слабо шевелил пальцами. Солнце выползло снова, но жар казался приятным.
Потом сверху что-то обиженно загудело. Цзян Чэн медленно приоткрыл глаза.
Цзинь Лин болтался в небе, растопырив руки. С утра он орал, что оденется сам, но как-то неудачно завязал пояс, и полы верхнего халата распахнулись. Нижний тоже был заткан золотом. На голове у Цзинь Лина была огромная шляпа с девичьей полупрозрачной вуалью.
Он что-то кричал.
Цзян Чэн чуть приподнял голову, чтобы разобрать слова.
— ... а сам опять обманул! Уже полдень! Я...
Цзинь Лин был без обуви, в одних только спущенных чулках. Босой, на мече. Этого еще только не хватало.
— Спускайся, — сказал Цзян Чэн, осторожно протягивая руку. — Спустись чуть пониже, я тебя поймаю. Заберу, — поправился он тут же, но по ужасу в глазах Цзинь Лина понял, что ошибка была роковой.
— Я не могу.
— Можешь.
— Я не знаю как!
— Так же, как поднялся. Подняться у тебя ума хватило, а спуститься нет?
У Цзинь Лина задрожали губы.
— Тут глубоко.
— Нет, — соврал Цзян Чэн решительно. — Я здесь могу встать.
— А лодка... — пробормотал Цзинь Лин с надеждой, завертел головой и тут же полетел вниз.
Ребенок, меч и шляпа рухнули в воду в разных местах.
Первым делом, конечно, пришлось вытаскивать ребенка, который рыдал: «Суйхуа утону-ул!..» — и норовил захлебнуться.
— Ничего не утонул, — сказал Цзян Чэн, — мы же не Су Шэ. — Он поудобнее обхватил Цзинь Лина за пояс. Конечно, нырять с ним под мышкой все равно не получилось бы. — Кончай дергаться, а то выпорю.
Где-то на берегу, за зарослями цветов, заливалась истошным лаем Фея.
— И ты заткнись! — крикнул Цзян Чэн. — Нет! Ко мне, быстро!
Фея прыгнула в воду и сноровисто продралась через заросли, пренебрегая дорожкой. Ну ничего, встревоженного оборотня лотосы тоже переживут.
Цзян Чэн спихнул ей Цзинь Лина и нырнул. Подумал с наслаждением, что надо нырять почаще.
Здесь было чище, чем у берега, меньше ила. Золотые лучи пронизывали воду насквозь. Суйхуа вонзился в дно и встал вертикально, весь трепеща. Он тоже светился.
Цзян Чэн призвал его, и рукоять Суйхуа спокойно легла ему в руку — меч был куда разумнее своего нынешнего хозяина.
«Он растет, — сказал Цзян Чэн мечу мысленно, — растет, а ты воскресаешь. Хоть тебе повезло».
Они взлетели, вырвавшись из воды, и Цзян Чэн прыгнул в привязанную у берега лодку. Отложил меч и взял шест.
Цзинь Лин болтался в воде, обвив обеими руками собачью шею, и тихо всхлипывал. Цзян Чэн втащил обоих в лодку.
Цзинь Лин вцепился в Суйхуа и снова зашмыгал носом.
— Теперь что? — спросил Цзян Чэн грозно.
— Шляпа, — сказал Цзинь Лин печально.
— Да пусть тонет.
— Но ведь это шляпа матушки...
— Да не носила она такую дрянь.
— Но ты же до сих пор так и не завел ни жену, ни наложницу, откуда еще у тебя дома женская шляпа? И она была в комнате у матушки. В сундуке.
Конечно, как он мог забыть. Сестра купила шляпу в городской лавке, когда ей было лет семнадцать, и тут же испугалась. «Хозяйка сказала, что у нее утонченный вид, — пояснила сестра печально. — Хорошо подходит для путешествий». Они с Вэй Ином не очень разбирались в утонченности, но на всякий случай закивали. И на всякий случай немного обиделись — сестра говорила так странно, будто собиралась куда-то уехать без них. Не в Ланьлин же?
Матушка сказала: «Какое уродство» — и с тех пор шляпу никто не видел.
— И как ты смеешь брать ее вещи без разрешения?
— Это моя мама, — грозно засопел Цзинь Лин. — И вещи мои.
— Только посмей еще раз рыться в ее комнате.
Цзян Чэн прыгнул в воду снова, выловил размокшую шляпу и пристроил на носу лодки, аккуратно расправив вуаль. Потом стал сдирать с Цзинь Лина парчовые халаты.
Весь мокрый, в одних штанах, Цзинь Лин стал наконец похож на обыкновенного мальчишку из Пристани.
Цзян Чэн осторожно приложил ладонь к его горячему животу, все еще не до конца веря.
— Ты чего? — спросил Цзинь Лин испуганно.
— Ядро окрепло.
— Я же говорил, что смогу летать.
— Оно и видно, как ты летаешь. Ты хоть ногу не распорол? Сколько раз тебе повторять, не вставай на меч босым!
— Не. Суйхуа не может меня ранить. А ты правда прямо чувствуешь ядро?
— Конечно.
— А я могу потрогать твое?
Цзян Чэн молча кивнул. Он тоже был голый по пояс.
Цзинь Лин глянул с опаской и ткнул его пальцем, почему-то в грудь.
— Ты ядро пытаешься найти или мускулы щупаешь? Ниже, — усмехнулся Цзян Чэн.
— Да я знаю! — Цзинь Лин нахмурился и спросил осторожно: — А это очень больно?
— Что?
— Ну, если ядро...
— Это не боль. Просто пустота.
— А он может вдруг само... рассеяться?
— Нет. Где ты услышал такую чушь?
Несколько лет назад Цзинь Лин уверовал в смерть и все спрашивал, может ли у человека внезапно остановиться сердце, теперь вот это.
Цзинь Лин потянулся за шляпой, и Цзян Чэн сказал строго:
— Не трогай.
— А если у меня лицо обгорит?
— Ну, тогда определенно небеса рухнут.
— Вон, у тебя даже веснушки на носу, — заметил Цзинь Лин осуждающе.
— Вот поэтому никто и не идет за меня замуж.
— О чем я говорю с человеком, который мочит уши. Мочит уши! В воде! Ты сейчас опять пойдешь работать?
— Нет. Я же обещал.
— А что от тебя надо этим монахам?
— Ты читаешь мои письма?
— Я нечаянно — оно сверху лежало... Напиши, что натравишь на них выдр.
— Крайне дипломатичное поведение, — сказал Цзян Чэн ядовито.
До обеда он учил Цзинь Лина нырять. Плавать мальчишка кое-как умел, хотя иногда от страха об этом совершенно забывал. Фея сидела в лодке, потом вдруг тихо зарычала и, спрыгнув, снова сунулась в самую гущу цветов.
— Чего это она? — удивился Цзинь Лин. Он болтался в воде, по-щенячьи перебирая руками. — Я посмотрю.
— Она без тебя разберется. Ныряй давай, — сказал Цзян Чэн. — И нечего нос зажимать. Хуже девчонок, честное слово.
На исходе третьей стражи под дверью тихонько завыли. Цзян Чэн спихнул с себя ногу Цзинь Лина, кое-как проморгался и пошел открывать.
Фея гордо вывалила ему под ноги лапу гуля — хорошо хоть, пока не очень тухлую.
— И чего ты ее сюда притащила, черепашья дочь? — спросил Цзян Чэн, зевая. — Остальное хоть закопала? Ладно, я сейчас помогу.
Он вернулся к кровати. Цзинь Лин спал, крепко прижав к животу золотого воздушного змея.
Таких Цзян Чэн каждый год клал к алтарю — для Шестого шиди и остальных, но у живых детей в Пристани их тоже было много.
— А-Лин, — сказал он тихо. — Спи, я вернусь сейчас.
— А я знаю, почему ты не спишь, — отозвался Цзинь Лин неожиданно ясным голосом. — Это тебе вода в уши залилась. А я ведь предупреждал!