Work Text:
Солнце за Цзюнь У — тусклый мандарин, теряющийся в цветных гребешках мандаринового океана, небо над их головами — неодобрительно яркое, но стоит Мэй Няньцину моргнуть — оно потемнеет, и на них хитро уставятся звёзды. У Цзюнь У тени под глазами, и не отличишь, свои от усталости или от солнца за спиной, щеку раздробила на части черная тень ветки. Мэй Няньцин поднимает голову и смотрит, не моргая, чтобы не выпустить звёзды, на его человеческое уродство. Его больше не скрывает божественный свет или демоническая маска, в которой правды больше, чем следовало бы открывать, и оно очаровывает. Отвратительные вещи иногда бывают не менее притягательны, чем красивые.
Цзюнь У спокоен, но в глазах у него потрескивает лёд.
Хочется протянуть руку и коснуться: плеча, шеи, щеки в буграх шрамов, провести указательным пальцем по неровной линии губ, хочется объясниться без слов, но Мэй Няньцин знает, что не сумеет. Он и со словами не смог. И никто им больше не поможет, они даже друг другу не могут помочь, каждый сам за себя. Но всё ещё рядом.
Люди, испытывающие трепет перед уродством, возвращаются домой и облегчённо вздыхают, что им действительно повезло не стать чем-то подобным. Они отмываются от незавидного зрелища и живут себе дальше.
Мэй Няньцин по привычке потирает пальцами левой руки запястье правой, Цзюнь У же стоит неподвижно, ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего вздоха. Беспокойство в руках усиливается, и Мэй Няньцин до боли стискивает ладонь, чтобы не потянуться к голове и не растрепать и так испорченную прическу. Тело фантомно зудит от желания двигаться. Под широкими рукавами не видно, как подрагивает его пойманная в замок рука, но Цзюнь У все равно поймет.
Мэй Няньцин моргает.
И когда открывает глаза, ничего не видит. Рука на лице тяжёлая, грубоватая, но теплая. Ресницы задевают ладонь, и становится немного неловко, поэтому он снова опускает веки. Самое странное, Мэй Няньцин не чувствует чужого присутствия помимо этой руки, будто мир закончился на ней, и больше ничего не существует. Нет тепла, нет запаха. Они одни. Цзюнь У безмолвен и далёк, как парус на горизонте.
Он мог бы отпрянуть, но хочет знать.
— Зачем?
— Налюбовался, — голос Цзюнь У неожиданно близко, и Мэй Няньцин с вызовом приподнимает лицо быстрее, чем успевает осознать. Никто за столько лет не подбирался к нему почти вплотную. Ладонь лежит плотно, но не давит, а через щели между пальцами пробивается тусклый свет: должно быть, Цзюнь У закрыл его с головой своей огромной темной тенью. Плечи вздрагивают от озноба.
Ответить Мэй Няньцину нечего. Объяснения будут звучать как оправдания. Суставы пальцев похрустывают, спрятанные тканью, как нелюбимые дети, запертые в дальней комнате подальше от гостей. Он не может рассказать про плечи, и шею, и щеки, и губы, особенно про губы, потому что в горле встаёт ком от одной только мысли. То, что Цзюнь У не понимает, почти обидно. Почему он не может понять, если в юности ему хватало для этого мимолётного взгляда, и после он столько лет наблюдал с трона небесного императора за человеческой историей и божественными склоками.
— Скажи что-нибудь, — бросает он равнодушным тоном. Мэй Няньцин облизывает губы, собираясь с мыслями, и... Во рту резко становится солоно, а рука Цзюнь У вздрагивает от прикосновения. Ком в горле набухает, расползается и болит, как проглоченный каштан, щеки от смущения горячи как никогда. Какая-то тихая, равнодушная часть Мэй Няньцина отмечает, что уметь так вспыхивать от неловкости в его возрасте — это почти достижение, но спокойная мысль не может перекрыть эмоции. Ладонь Цзюнь У все ещё на его лице, и они в тупике.
Лёгкий ветер оставляет на губах свежесть прохлады, и Мэй Няньцин знает, что в месте, где он коснулся языком ладони Цзюнь У, расходятся те же ощущения. Сердце сбивается с ритма.
— Успокойся, — за вздохом прячется смешок. — Я не злюсь.
Это отрезвляет, как хлесткая пощёчина. Почти не больно, но обидно до слёз. Мэй Няньцин громко сопит, унимая рвущуюся с губ крайне непочтительную тираду. Неудивительно, что Цзюнь У убирает руку и вытирает ее о свое ханьфу, не переставая буравить его смеющимся снисходительным взглядом. У Мэй Няньцина на языке много некрасивых слов, но в последнее время с Цзюнь У он быстро теряет красноречие и запал. В груди застаивается горячее сухое чувство, которое никуда не девается, сколько бы вздохов он ни сделал, и Мэй Няньцин боится разбираться в этом. Придется, но он оттягивает до последнего, опасаясь нежелательных выводов. Все будет в порядке, пока Цзюнь У не видит.
Он не сразу замечает, что мандарин солнца раздавило об горизонт, и его сок запятнал все небеса. А за спиной Мэй Няньцина звёзды насмешливо блестят и шепчутся между собой о грядущем.
— Что? — наконец недовольно спрашивает Цзюнь У.
— Ничего.
Его тень все ещё держит Мэй Няньцина, как клетка. Его широкий разворот плеч будто подпирает пылающие огнем небеса, чтобы те не рухнули им на головы. Осанка Цзюнь У похожа на старый меч, который успел потерять свою былую силу, но сохранить смертоносность; меч, который может быть выкован лишь однажды. Когда-то ему было семнадцать, когда-то он обозначал улыбку уголками губ, потому что считал сдержанность в гневе и в веселье важным качеством правителя, но даже тогда его плечи несли на себе все земли Уюн, а река оплетала его шею легкомысленным шарфом и стекала на грудь.
Мэй Няньцин снова смотрит в его лицо. Оно искажено и изуродовано, но Цзюнь У заслоняет собой половину неба. Пожары танцуют за его спиной, сияют в волосах и на плечах, но в тени прохладно.
Будто он знает, как Мэй Няньцин боится умереть от огня. Снова. Они делят один дом на склоне горы и одни и те же кошмары. От этой мысли внутри теплеет и болезненно тянет.
— Мои тревоги не связаны с вашим гневом, — проглотить "Ваше Высочество" так же трудно, как слишком большой кусок яблока. Цзюнь У пока что не знает, кто он такой и как ему себя называть. Мэй Няньцин знает, но даже если он расскажет, ему не поверят. Всему свое время.
Ночи в Тунлу не похожи ни на какие другие. Здесь бурлит темная ци и рождаются вещи, которым не место в человеческом мире, а между покрытыми коркой пепла стенами звенит смех в голове и разливаются в воздухе крики. Тунлу не выглядит как покинутый ими дом, но и спутать ее с чем-то иным невозможно. Цзюнь У идёт впереди, шаги лёгкие и быстрые, будто ему есть, куда спешить, длинные волосы покачиваются шелковым пологом. Над их головами толстый слой пепла, накрывший куполом мертвый город. Через трещины падает косыми лучами лунный свет и заглядывают звёзды, чтобы втянуть в игру серебряные нити в волосах Цзюнь У.
Мэй Няньцин ускоряется и теперь идёт лишь на два шага позади: как покорный небесный генерал, чьи глаза видят только одного бога. Цзюнь У издает смешок, но не гонит. Его напряжённая линия плеч ненадолго расслабляется, пока им под ноги не выскакивает орущая в агонии крыса. Ее глаза горят алым, подобно жерлу вулкана, и сжигают новорожденное умиротворение.
Цзюнь У взмахивает рукавом и уходит в одиночестве. Мэй Няньцин принимает его решение с тревожно колотящимся сердцем. Ему страшно ошибиться снова. Это будет стоить жизни им обоим. В ту ночь Цзюнь У остаётся у печати под горой, и на следующее утро его глаза пусты, а следы поветрия скрыты тенью соломенной шляпы.
Границы между ними стираются. Они то видеть друг друга не могут и бегут на разные концы Тунлу (насколько Цзюнь У может отойти от печати), то стоят так близко, что Мэй Няньцин ощущает теплое дыхание на лбу. Происходит что-то странное, что-то неизведанное, и Цзюнь У хмурится, будто понимает все намного лучше, чем он. Он все ещё отворачивается во время разговоров, и Мэй Няньцин то ли рад этому, то ли негодует, но искренние слова все никак не упадут с его языка, поэтому он сдерживается. Запутанный клубок из привязанности и беспокойства погребает под собой, как лавина.
Когда Мэй Няньцин открывает дверь в дом — теперь уже их дом, — он оказывается в кошмаре наяву. Свитки выпадают из вмиг задрожавших рук, волна ужаса топит в себе все мысли и чувства, и он с трудом заставляет себя сделать шаг внутрь. Пахнет кровью и травами. Как тогда. Но на полу нет осколков зеркал, только россыпь гранатовых капель.
Он не готов.
Он совершенно не готов к тому, что увидит.
Цзюнь У вытирает кровь влажной тканью и смотрит на него с насмешкой. Его лицо — открытая рана, и у Мэй Няньцина непроизвольно вскипают слезы на глазах. Он не может их удержать, он не чувствует их вообще, только слышит за шумом в ушах тихий стук. Его слезы или кровь Цзюнь У? Слезы Цзюнь У или его кровь?
Они вернулись к тому, с чего начали, они вернулись к тому, на чем закончили, и Мэй Няньцину больно, его шею режут струной, мягко похрустывают позвонки, сминается трахея, по горлу течет горячее изнутри и снаружи, но из него не выходит ни звука. Он судорожно дрожит, как мертвая, безголовая курица, и падает на колени в бессилии, разбрасывая ворох окровавленных перьев.
На затылок опускается тяжесть ладони — как тогда, — и Мэй Няньцин доверчиво поднимает голову, чтобы встретиться взглядом со своим драгоценным Высочеством. Он больше не боится смерти. Но в этот раз все иначе. Цзюнь У медленно гладит по волосам, и от него пахнет настоящей кровью. Она течет по его пугающе изрезанным щекам — настоящая, — очерчивает подбородок, собирается гранатовым зёрнышком на самом кончике и падает на колени Мэй Няньцину. Он забирает дрожащими руками испачканную ткань, разворачивает, как карту, долго ища чистое место, и складывает снова, чтобы вытереть жуткие раны. За ними больше не прячутся искаженные в гневе лица друзей, не слышен шепот проклятий, в воздухе не висит пробирающее до костей бешенство и безумие. Мэй Няньцин медленно выныривает из кошмара.
Цзюнь У молчит и позволяет касаться себя, подставляет щеки под неуверенные движения и все ещё держит руку на его затылке, неловко проводя ей вниз по волосам.
— Почему ты продолжаешь плакать?
— Я плачу? — удивлённым шепотом спрашивает Мэй Няньцин. Он не может говорить громче, даже если приказать, это предел его физических и моральных возможностей. За ними только крах. Цзюнь У касается его скулы и тут же отнимает пальцы, чтобы показать блеск влаги на них. Вид собственных слез на его руках странно волнует.
— Все лицо мокрое.
— Ваше Высочество, зачем вы... снова...
Платок прижимается не туда, и Цзюнь У морщится. От боли или неприятного разговора? Они оба знают, что нет такой раны, которая может потревожить спокойствие Цзюнь У. Мэй Няньцин вспоминает росчерки теней на чужом лице и мандариновый закат, вспыхнувший на поседевших прядях в черном шёлке волос, глубокий синий цвет на другой половине неба и смех звёзд. И усталое лицо, изуродованное выпуклыми наростами с чужими чертами. Только недавно оно было полно тревожного ликования, но сейчас Цзюнь У только недоуменно искривляет бровь, и та повторяет контур губ. Это должно отталкивать, но. Нарисовать бы его, воспеть как человека и бога, приласкать каждую линию кистью. Снова. Жажда проглатывает страх, и неизвестно, что из них страшнее.
На самом деле Мэй Няньцин не хочет знать, зачем Цзюнь У срезал их. Горький ответ не изменился с тех пор, кошмар укусил себя за хвост. Мэй Няньцин хочет знать… Будут ли в глазах Цзюнь У сиять далёкими звёздами искры веселья, сколько выпущенных из его лука стрел попадет в цель, помнит ли он, как долго нужно заваривать его любимый чай, знает ли, какими словами сейчас воспевают Се Ляня. Много-много вещей.
Почему он украшает Мэй Няньцина собственными сомнениями и страхами, как золотом и нефритом.
Самый главный вопрос — самая большая дерзость. Ваше Высочество, вы боитесь меня?
Голова Мэй Няньцина тяжелеет, и он роняет ее на плечо Цзюнь У. Даже в далёкой юности, сон о которой они разделили пополам, как сладкий плод, потому что его было слишком много для одного, но чуть-чуть не хватило для двоих, он не позволял себе такого.
— Я слушал их проклятия два тысячелетия. Что бы ты себе ни придумал, это не более, чем мерзкие паразиты. Я счастлив наконец избавиться от них. Я столько раз срезал их, и все безрезультатно…
Самый главный вопрос — почему сейчас. Мэй Няньцин знает ответ. Потому что он смотрел. Вина укутывает, как тяжёлое зимнее одеяло, и он понимает, что больше нельзя молчать.
— Ваше Высочество, позвольте этому старому монаху внести ясность, — бормочет в белую грубую ткань верхних одежд Мэй Няньцин. Она влажная и неприятно натирает нос. Неужели это все его слезы?
— А тебе нужно мое разрешение? — с ухмылкой, переходящей в смех, спрашивает Цзюнь У. Его дыхание все ещё сбивчивое и поверхностное после вспышки злости. — Что-то я не заметил письменного запроса на разрешение меня свергнуть. Я лишился всего, что создавал столетиями, за один день!
Последняя фраза — как тихий прощальный рык уходящего грома, совсем не страшно.
Мэй Няньцин собирается отодвинуться, чтобы привести себя в порядок, вытереть слезы и выкрашенные кровью Цзюнь У щеки и лоб, заварить чай и продолжить беседу в более подходящих случаю позах. Но от запаха крови и лекарственных трав мутит, а рука, оказавшаяся солёной и горькой на вкус, так успокаивающе гладит по голове, что хочется оставаться в таком положении подольше. От макушки до поясницы растекается приятное, будоражущее ощущение, Мэй Няньцин чувствует, как пальцы ласково скользят по каждой волосинке, и шумно выдыхает в шею Цзюнь У. Та совсем красная от крови, и он все же отстраняется. Цзюнь У до обидного легко убирает руку и бросает насмешливый взгляд.
— Я ожидал чего угодно, но только не того, что мне придется тебя успокаивать.
Мэй Няньцин поднимается и, обогнув лежащий на полу меч по большой дуге, идёт умываться, поправлять сбившийся ворот верхних одежд, стирать воду с лица и собирать себя по крупицам. Сейчас ему нужно отвлечься. Он берет в руки чистую ткань, воду, плошку с предусмотрительно заготовленным целебным отваром и несёт все к Цзюнь У. Расставляет, как подношение, и устало улыбается в ответ. Голова болит от слез, но он будто выпустил застоявшуюся кровь, и ему намного легче.
— Этого может не хватить.
— Я не рассчитывал, что заживать будет так плохо.
Собранная в ладонь духовная сила падает в его тело как в бездонный колодец, но Мэй Няньцин продолжает вливать ее, не жалея, прерываясь только на то, чтобы промыть раны. Это должно быть больно, но Цзюнь У безмятежен, как ясное небо, только лицо белое, как похоронные одежды, и тени под глазами кажутся сизыми, как птичье оперение. Мэй Няньцин не замечает, как тот задремывает, и некоторое время смотрит в расслабленное лицо, не зная, смеяться ему или плакать. Вот так, когда Цзюнь У не буравит его всезнающим взглядом с долей цинизма и надежды, все становится намного проще, сердце успокаивается, не частит ударами и не замирает, пуская ледяную крошку по жилам. Мэй Няньцин стирает с шеи следы крови и узнает это странное чувство, которое в тишине сейчас звучит так отчетливо. Нежность.
У нежности много лиц, и то, что поселилось в нем, жаждет погладить длинные волосы с проседью и рассказывать сказки от луны до луны, развеять тени под глазами и дать снова попробовать пригоршню пьянящего счастья тому, кто за столько лет перестал в него верить. Запястья у Мэй Няньцина не слишком большие, но он постарается не пролить ни капли. Сейчас этого будет достаточно.
Мэй Няньцин не жалеет.
Когда Цзюнь У просыпается, то он снова какой-то другой: новый, хоть кажется до боли знакомым, как облачный рисунок, меняющийся каждое мгновение, всегда неповторимый и единственный. И он смотрит на Мэй Няньцина так, словно впервые в жизни увидел.
— Что тебя так обрадовало?
— Вы, — он не прячет улыбки, и нежность растет, ширится, как полноводная весенняя река, которой берега больше не помеха. Он помогает Цзюнь У подняться с пола и ведет к набранной чуть теплой ванной. У журавлей и цветов на ширме одинаково желтые презрительные глаза, и они следят за движениями Мэй Няньцина так внимательно, пока тот готовит постель, будто стоит ему отвернуться, они накинутся и заклюют.
В Тунлу нет причин спать по ночам и просыпаться с рассветом, поэтому они живут, как беспризорные дети, ложась, когда устают, и просыпаясь от ночных кошмаров, пристальных взглядов, тишины и просто так, на всякий случай.
Жёлтые глаза следят за Мэй Няньцином, когда он отворачивается от игры теней на ширме и неловко чешет щеку, чтобы не слышать так отчётливо плеск воды и шелест ткани. Он готовит чистые бинты и мази, разминает пальцы, чтобы улучшить ток крови, и мысленно прогоняет сутру несколько раз, пока мысли не приходят в порядок.
Мэй Няньцин прекрасно справляется, пока меняет повязки и вливает ещё больше духовной силы, чтобы уже лучше выглядящие раны поскорее исцелились. И он спешит оказаться у себя в кровати, чтобы рухнуть в нее и не подниматься до полудня, но у Цзюнь У иные планы.
— Вернись, — говорит он, сидя на разобранной постели, как повелитель всех трех миров, и Мэй Няньцин опускается на колени в двух шагах от него, полушутливо кланяясь. Длинная, свободная коса спускается до самого пола, и если бы здесь водились кошки, они бы обязательно облюбовали его волосы. Играли бы, жевали, цепляли когтями и трепали лапами, как сумасшедшие.
— Подойди.
Цзюнь У умеет говорить так, что даже гора содрогнется и пожелает исполнить приказ, но это больше похоже на просьбу. Для Мэй Няньцина нет разницы. Нет человека ни на земле, ни на небесах, который может ему приказывать, но снова есть человек, к чьей просьбе он прислушается со всем вниманием. В комнате полумрак, дневной свет мягко стелется, как туман, через закрытые окна где-то за ширмой, но глаза Цзюнь У сияют яркими огнями.
Мэй Няньцин знает, что это. Он уже видел такое. Он уже чувствовал. Потрясение так велико, что упавшая на голову крыша покажется не тяжелее птичьего перышка.
Цзюнь У ничего не делает, только смотрит, но то, как он смотрит, может изменить целый мир.
Его рука касается руки Мэй Няньцина, его излом губ касается тыльной стороны запястья, а глаза смотрят с острой нежностью. Мир Мэй Няньцина уничтожен, перевернут вверх дном, захвачен и отдан в чужие владения. Поцелуй, ощущение тепла на коже отпечатывается клеймом. Цзюнь У отпускает его руку, ложится на постель, не говоря ни слова, и отворачивается. Самый жестокий человек на свете.
Мэй Няньцин тоже жесток. Его сердце наполнилось темной жестокостью даже раньше, чем у Цзюнь У. Он первым придумал в самом дальнем уголке души молитву о том, что люди несправедливы и жестоки, а небеса проклинают тех, кто идет против судьбы и устоев.
Поэтому он садится на самый край кушетки спиной к спине Цзюнь У и говорит:
— Не играйте так со мной, мое дорогое Высочество. Я не уйду, посмотрите вокруг, даже пение птиц больше не принадлежит нашему миру. Не облачайте меня в одеяния судьи и учителя, я всегда был лишь другом. Никакая клятва меня не держит, только вы, целиком. Я не буду прижимать руки жертвы к алтарю под вашим ритуальным ножом, но я напомню вам, какими были ваши глаза, когда нож опустился.
Дыхание Цзюнь У спокойное, но он не спит. Мэй Няньцин не настаивает, это его первое признание в любви, и он говорит не ради ответа.
— Я — простой человек, Ваше Высочество. Я сожалею о случившемся, но не о сделанном. Ваши шрамы — смерть наших общих друзей, которые так отчаянно хотели вас остановить, что обратились злыми духами, — лишь напоминание, что все закончилось, Ваше Величество. И теперь я… могу смотреть вам в лицо.
“И не могу насмотреться”. Оно некрасивое, искаженное, несущее в себе след боли и усталости и должно отталкивать. Мэй Няньцин хочет поцеловать. Его щеки, его веки, его лоб и шрам на груди поверх сердца, заключить в клетку своих белых — он любит белое — ребер, чтобы защитить от мира — который не любит его, — отдать свои лёгкие, скормить свое сердце, написать тысячу признаний и пустить их по глади замёрзшего моря, нарисовать десять тысяч картин своей кровью, услышать его смех во время поединка и праздного веселья и стоять рядом с ним под разорванным стягом.
— Я счастлив, Цзюнь У, что мы смогли с вами повидаться вот так.
Он скучал.
Мэй Няньцин уходит, не оборачиваясь, и в душе у него цветут персиковые деревья. Он отвык жить сегодняшним днем, забылся между бесцельными странствиями и прятками от всевидящих божественных глаз, и тут неожиданно вспомнил, каково это. Даже вулкан в кошмаре больше не обугливает плоть и заливает жар в кости, а лишь нежно качает на теплых волнах, кругом тишина, нет ни криков, ни человеческих лиц. Когда Мэй Няньцин поворачивает голову, он видит, что плывет мимо храма наследного принца Уюн. На храмовой табличке золотом сияют слова “Тело в страдании, душа в блаженстве”, а на входе стоит высокий юноша в белом. Его черный изящный меч с серебряной линией посередине отражает зеленые равнины и стены великолепного города. Это сон, поэтому Мэй Няньцин лишь легко улыбается. Его Высочество наследный принц оборачивается и называет его по данному отцом и матерью имени. Нет, неправильно. Слышишь, нет ни звука? Попробуй снова. Его Высочество озадаченно, по-детски приподнимает брови, ведь для него нет ничего невозможного, он не умеет ошибаться. А дальше только пепел и темнота.
Когда Мэй Няньцин просыпается, уже вечер. И, судя по тому, как Цзюнь У на него смотрит, вечер не того же дня, когда они уснули. Тело все еще слабое и легкое, как пустой сосуд, сказывается большая потеря духовных сил, и его до сих пор клонит в сон. Мэй Няньцин клюет носом над тарелкой, едва не засыпает в воде во время купания и неохотно поднимает голову от стола, когда его трясут за плечо.
— Не спи где попало, а то крысы сожрут.
— Вы меня спасёте, мое дорогое Высочество, — зевает в рукав Мэй Няньцин и ложится в кровать прямо в одежде. Он не выходил в ней на улицу, а ночи становятся все холоднее.
— Что еще за “мое дорогое Высочество”? — строго спрашивает глупость Цзюнь У.
Пусть сам догадается, решает Мэй Няньцин и засыпает снова.
Через несколько дней они поднимаются к Печи, чтобы встретить закат. Все подножие в вулканическом пепле, белая ткань ханьфу Цзюнь У уже на середине подъема становится серой. Что случилось с одеждой самого Мэй Няньцина, и думать страшно. Они не договаривались ни о чем, просто собрались и вышли. Украшения на лбу, руках и поясе позвякивают, будто задавая ритм шагам, и их перезвон напоминает о ритуалах, принятых когда-то в Сяньлэ. Большая часть богов принимала ритуальные танцы только от женщин, но Владыка Шэньу никогда не накладывал ограничений на этот счет. Мэй Няньцин невольно вспоминает, как этот негодник Му Цин повторял движения, подметая во дворе, и закашливается в рукав, представляя торжественное подношение метлы. Цзюнь У косится на него с недоумением и любопытством. По крайней мере это выглядит так, за вуалью на бамбуковой шляпе тяжело разглядеть, но Мэй Няньцин щадит честь нелюбимого ученика.
Сегодня небо похоже на сладкий персик с нежной кожурой.
В первые месяцы после извержения здесь были невероятные закаты. Глаза Цзюнь У отражают, как гладкая черная яшма, эти самые обыкновенные краски, и Мэй Няньцин видит в них удовлетворение. Когда-то они уже видели фантастическую игру цвета, какую не сыскать даже в небесной столице: лишь краем глаза, убегая от разгневанных выживших среди пекла верующих, но все же видели. Больше не нужно.
Когда высыпают звёзды, Мэй Няньцин воодушевляется. У него очень-очень много вопросов.
Через несколько палочек благовоний Цзюнь У вздыхает:
— Завтра будет солнечно.
Мэй Няньцин не оборачивается.
— Ближе к вечеру возможен дождь.
Мэй Няньцин фыркает и смеётся.
— Мэй Няньцин, пошли домой.
— Как пожелает Ваше Величество.
Цзюнь У предлагает ему руку, и он не может удержаться, касается губами костяшек. За вуалью не видно выражения лица, и Мэй Няньцин удивленно вздыхает, когда его притягивают ближе, настолько, что он сам оказывается под свисающей тканью. Цзюнь У внимательно смотрит ему в глаза, ищет в них что-то.
— Смогу ли я тебе поверить снова?
Вместо ответа Мэй Няньцин целует кривую линию его губ, вливая всю накопившуюся нежность. Никто не знает. Даже звезды.