Chapter Text
Оцепенение ощущалось разрядом электричества, а по вкусу напоминало сталь.
Всё, что было не-Войной, казалось неуместным и маячило на периферии сознания Какаши, когда он шел вдоль палаток и бараков, смутно осознавая формы, в которые превращались вещи и люди в хаосе лагеря. Это была не легкость битвы — когда он был охвачен оглушительным спокойствием, и всё, что не было целью, рассеивалось туманом; это был лихорадочный загробный мир, чьи цвета оказались слишком яркими, а звуки — слишком диссонирующими.
В воздухе пахло кровью, антисептиками и особым видом отчаяния, которое ощущалось только в больницах — пусть даже импровизированных.
Они выиграли эту Войну, но ее последствия продолжали пульсировать в воздухе и зудеть под кожей. Он мог чувствовать потоки чакры: глухие отголоски мощной энергии, оставшейся после Наруто и Саске, слабая рябь Вечного Цукуёми…
Бледно-зеленые островки медицинских техник вспыхивали то тут то там, одни раненные сменяли других, и этот поток не заканчивался.
В приступе паранойи Какаши задался вопросом, как он мог бы выглядеть для сенсора: разбитый, потрёпанный, с неровными скачками силы — как память о Мангекё — и отголосками чакры, опасно колеблющейся на близкой к нулю отметке; он едва ли мог её чувствовать на холодеющих кончиках пальцев — так мало её осталось.
Нет.
Какаши попытался сосредоточиться, стряхивая с себя удушающую усталость. Если он остановится прямо сейчас, то, скорее всего, просто не сможет идти дальше. Однако лагерь не давал ему такой возможности, и он был за это благодарен: «Хатаке-тайчо» всегда было где-то в воздухе, во вздохах раненых, в тревоге снующих шиноби Альянса, в руках на его плече, которые должны были быть ободряющими.
Он принял самый экстренный доклад смущённого шиноби Тумана, бегущего от тактика с планшетом, и понадеялся, что действительно может быть полезен. Война, какой бы жестокой она ни была, выиграна, а его пребывание в должности капитана закончилось с последней исчезнувшей частицей вражеской чакры. Видит Бог, он едва ли мог различать лица, тем не менее с улыбкой принимал благодарности.
Какаши должен был загнуться в ближайшем закутке лагеря по многим причинам: от полного истощения чакры, от плохо зашитой дыры в боку или от простой неспособности вынести всю ярость, боль и горечь этого дня. Но разум отказал ему в тот момент, когда мертвые восстали из могил и судили живых за преступления, которые, как они думали, были похоронены вместе с ними. Там же, где Обито.
Это длилось не более восьми часов, но по ощущениям словно прошло восемь лет — с откровениями, которые он вряд ли был готов понять, огромными Биджуу и безумными прыжками по измерениям. И Какаши должен был сражаться не только за своего правителя, или за свою честь, или за саму судьбу мира, но и против мертвецов, чьи лица он запрещал себе вспоминать.
В конце концов все это вылилось в привычное чувство вины. Потому что он сделал недостаточно.
И это случалось всегда. И это было так просто — сколько раз его не было рядом, чтобы спасти всех, кого он хотел. Чувство вины было гнилой вещью — оно удерживало его разум стальной хваткой, из которой он не мог вырваться, и лишало способности видеть будущее. Это он уже усвоил. Так что теперь вряд ли он будет человеком, на слова и поступки которого смогли бы положиться люди.
Это чувство он знал не понаслышке — и он поддался ему, словно оказываясь в знакомой броне. Это был его защитный механизм, то, что заставляло его двигаться. Только так он мог позаботиться о людях, которых хотел защитить.
Отца, которого он раньше стыдился — и только обесчестил его своими поступками; Минато-сенсея, которого он никогда не слушал; Рин, которая умерла от его руки; своих учеников, для каждого из которых его было недостаточно.
И Обито — рана на его груди, казалось, лопнула от боли. Он до сих пор не мог думать об этом.
Какаши поднял голову, прислушиваясь к тревожному докладу парнишки. Очередная ошибка в доставке продовольствия, которую было необходимо исправить.
Воспоминание о битве вонзилось в грудь фантомным ножом — в место левее настоящего ранения — так сильно, что на мгновение ему пришлось прикрыть глаза. В сознании, которое грозилось ускользнуть от него в любую секунду, его удерживало только одно.
Имя, о котором он не мог заставить себя думать.
***
Он не избегал этого. Нет.
Несколько недель он просто не думал об этом. Его разум отказывался воспринимать еще одну потерю, поэтому он отбросил мысль в сторону — пропал без вести, не найден в официальных списках жертв. Это было нечто, о чем он не мог позволить себе думать вне иерархии командования и своих обязанностей.
Мизукаге и Казекаге были в сознании, остальные пребывали в стабильном состоянии, все Даймё были на учете, с ними путешествовал специальный джонин — так что политика континента не разрушилась к черту на его глазах. Сакура присматривала за этими двумя идиотами, Гай был в операционной, число жертв из всех деревень не превышало двадцати трех человек — поток сообщений от медиков был обнадеживающим.
Имя отыскалось в спешно составленном списке АНБУ, участвовавших в сражении, на планшете, который очередной парнишка сунул ему в руки, чтобы проверить списки в отсутствии госпожи Тсунаде.
— кодовое имя Тензо
— кодовое имя Ямато
В списке были и другие имена, несколько дюжин — большинство этих людей он знал, даже если они вступили в АНБУ после его ухода. Но сейчас они для него ничего не значили, потому что перед глазами стояла сплошная белая пелена.
Он сунул планшет в руку парнишки. Инстинкт и стремление защитить то, что принадлежало ему, душили, заставляя мчаться в порыве безумия, и Какаши едва ли мог контролировать себя, чтобы не врезаться в людей и не тратить остатки чакры на мощный спринт. А может быть, это была та его часть, которая все еще чувствовала что-то помимо вины или долга. Та самая, которая хотела, чтобы его называли по имени.
Он не обращал внимания на вопросы медперсонала, обходя ряды больничных коек тех, кто не был тяжело ранен, и…
Он застыл на месте.
Пусть в него и вкачивали глюкозу и антибиотики, Тензо был жив. В целости и сохранности. Возможно, даже в порядке.
Нет, определенно не в порядке. Сухая, как бумага, кожа. Мешки под глазами стали глубже, чем обычно. До такого состояния его довели недели непрерывного выкачивания чакры. А армия Зецу едва не забрала последние крупицы.
Какаши старался не смотреть на забинтованные предплечья Тензо, где все еще виднелись следы сложной растительной системы: его кожа едва не превратилась в кору дерева, а кровь и вены слились в ксилему и флоэму, пока враг высасывал из него жизненную силу.
Он не мог заставить себя думать о том, что было под простыней.
— Привет, — тихо сказал Какаши, на всякий случай, — вдруг Тензо не спит. Но даже с этой надеждой его голос звучал слишком сухо и глухо. И он мысленно ударил себя за это — сейчас не время быть слабым.
Однако карие глаза медленно открылись и встретились с его. Они были такими же ясными.
И Какаши со вздохом отпустил свои худшие страхи, рухнув на край койки Тензо. В его груди поднялось тлеющее, горячее чувство облегчения, и он даже подумал, что готов взорваться, наконец освобождаясь. Но это быстро переросло в укол вины. Это всё из-за него. Он был недостаточно быстр.
Паника от чувства утраты бушевала где-то глубоко внутри, нарезая знакомые круги. Цикличное повторение воспоминаний и имён, которые в конце концов выстроятся в целый список. И он не был готов внести в него еще одно. Эта перспектива выбивала его из колеи.
— Привет. — Какаши услышал это сквозь шум крови в ушах и почувствовал, как ладонь Тензо потянулась вверх и свободно обвила его пальцы. — Я… меня сейчас вырубит.
Ему нужно было что-то сказать, Какаши знал это. Что-то успокаивающее. Что-то правильное. Но он не мог заставить себя оторвать взгляд от кисти, которая так правильно лежала в его руке. Он опять облажался.
— Медики говорят, твои упрямые детишки спасли положение? — спросил Тензо.
— Да. — Он вздохнул и почувствовал, как на лице невольно появилась улыбка. — Да. Представь себе.
Это был самый простой способ описать то, что произошло. Самый легкий способ, который никак не укладывался в общую картину и был так далек от справедливости. Ему нужно было взять себя в руки.
Особенно потому, что он услышал улыбку в голосе Тензо.
— Я же говорил, они справятся.
А Какаши ничего не мог ответить, потому что не доверял тем словам, что готовы были сорваться с губ. Он знал, что это было эгоистично, — пытаться казаться стойким и твёрдым и находить в этом силу, когда на деле он не мог ничего дать. И он проклинал каждую косточку в своем теле, когда не смог сказать Тензо, как сильно скучал по нему или как ему было страшно. Он просто сидел, чувствуя головокружение от истощения чакры, потери крови и горя, сжимая рукой выстиранные больничные простыни.
— Прости меня. — Он попытался и собрал остатки своего мужества, чтобы посмотреть Тензо в глаза.
И даже в таком состоянии Тензо сумел бросить на него взгляд, ясно говорящий заткнуться.
— Так и знал, что ты это скажешь.
И это было так привычно и правильно, что Какаши не смог сдержать смешок и провел большим пальцем по ладони Тензо, которая была все такой же мозолистой и такой же сухой и широкой, как он помнил.
Некоторое время они сидели молча, пока Тензо не придвинулся ближе, чтобы улечься между скомканными простынями и разорванной униформой Какаши.
— У тебя холодные руки, — Тензо слабо кивнул в сторону, где лежал нетронутый паек. — Там сок стоит. Выпей хоть немного.
Это потрясло Какаши до глубины души: быть на грани смерти и всё равно дарить свою любовь. Он чувствовал, что от широкой улыбки начинали болеть щёки и скулы.
— Я так рад тебя видеть.
— Твои глаза… — заговорил Тензо, заметив что-то. — Это не Шаринган.
— Верно, — Какаши закрыл и открыл глаза. — Теперь так.
Левый глаз все еще немного болел, хотя бы из-за того, что он не привык так долго держать это веко открытым, но на удивление разницы в зрении он не чувствовал.
— Мне нравятся, — Тензо на мгновение задумался. — Такие красивые.
— Твои тоже.
Это было верхом самых глупых вещей, которые он когда-либо говорил, но Тензо рассмеялся. Это был слабый смех, больше похожий на шепот, но Какаши видел, что это всё реально, и только это имело значение.
— Не уходи, ладно? — попросил Тензо.
— Не уйду, — ответил Какаши, хотя и знал, что это обещание ему придется нарушить. Больше всего на свете он хотел забраться в эту узкую койку рядом с ним и оставаться рядом, пока вся суматоха не прекратится, пока мир не перестанет истекать кровью.
Но он был капитаном, и сейчас ему было не до отдыха. Обязательства держали Какаши стальной хваткой. Медсестры знали, что их лучше не беспокоить, и когда Тензо заснул, он вырвался из того полузабытья, в которое начал впадать, скрючившись на краю койки, и вернулся в оживленный лагерь победителей.
Опять нужно было что-то сделать, отдать приказы, и кто-то опять звал его — «Хатаке-тайчо».
***
А потом Какаши потерял сознание.
Это случилось в момент затишья, во время обхода: окруженный деловитым бормотанием людей, занятых своими делами, он вдруг понял, что он не может ровно стоять. Или держать глаза открытыми, если уж на то пошло. Поэтому он рухнул на груду пустых ящиков из-под припасов, которые кто-то оставил без дела у стены палатки, и ему было все равно, насколько это нелепо, потому что от сильного истощения он даже не мог точно сказать, где начинается или заканчивается его тело.
На краю сознания он почувствовал, что кто-то набросил на него одеяло. Стандартное и колючее от песка. И когда он плотнее закутался в шерстяную ткань, пытаясь согреться, последним его чувством была благодарность.
С войной было покончено. И наступил мир.
И все же отголоски минувших дней тревожили его сон подобно раскатам грома.