Work Text:
Дональду Данну двенадцать лет, и однажды утром он просыпается в пустом доме.
Сперва он никак не может понять, огорчён он или нет.
Это его вторая приёмная семья, не считая дяди, у которого он не очень долго жил после смерти матери. Ему здесь не очень нравится, и из-за этого его гнетёт чувство вины. Он должен быть благодарен, что ему вообще есть где жить — всяко лучше, чем тот приют, где ему до этого пришлось пробыть. Где было в сто крат хуже. Но несмотря на всё, приходя после школы домой, он иногда останавливается у входной двери, боясь повернуть ручку, и повторяет про себя: «Всё хорошо, всё в порядке, это твой дом, всё хорошо».
Поэтому когда за несколько дней до Рождества он просыпается в пугающей тишине дома, он думает, ему, наверное, должно быть страшно, но он наоборот почему-то необычайно спокоен.
Ты предвидел это, говорит он себе. Ты доставлял им беды. Таким, как ты, нельзя доставлять другим беды.
Месяц назад его классная руководительница позвонила ему домой, чтобы поинтересоваться, что с ним. Дональд сидел в коридоре у кухни и подслушивал, и ему удавалось что-то расслышать из трубки: «Дональд у вас выглядит каким-то нездоровым. Он хорошо кушает? Он случайно не болеет? Наша школьная медсестра проверяла ребят на вшей и не смогла даже осмотреть Дональда, у него все волосы в колтунах».
На следующее утро его приёмный отец уже держал его над раковиной в ванной и брил ему голову. Четверо его приёмных братьев хихикали и поддразнивали его из коридора, но Дональд их почти не слышал из-за шума электробритвы. Когда дело было сделано, Дональд старался особо не отчаиваться. Волосы не зубы — отрастут. Но его тревожило, что он стал слишком напоминать себе свою несчастную мать в последние дни её жизни, поэтому он нашёл ещё один повод избегать зеркала.
Классная увидела его в школе в тот день и громко охнула.
Немного погодя в их дом заявится представитель органов опеки.
Беда, подумает тогда Дональд. Ты принёс беду.
Разумеется, он не особо удивлён спустя неделю, когда в первый день каникул вся его приёмная семья быстренько собирает вещи и покидает дом посреди ночи.
Целую неделю Дональд проводит в заброшенном доме, ожидая, что его окутают страх и одиночество, но вместо этого, как ни странно, он чувствует покой. Он воображает себя взрослым: самостоятельным, бесстрашным, не зависящим ни от кого, отвечающим за своё благополучие и удовлетворяющим свои потребности. Первого января отключают отопление. Затем электричество. Дональд складывает свою маленькую иллюзию и сумку со своими вещами и идёт в ближайший полицейский участок.
Он говорит полицейскому, что вовсе не ощущает себя брошенным. Что ему хорошо одному. Но, разумеется, впереди его ждёт очередной приёмный дом.
----
Дональд Данн теперь зовётся «Джаредом», ему только исполнилось двадцать восемь, и однажды утром он вновь узнаёт, что его покинули посреди ночи.
Сперва он отказывается в это верить. Ричард никуда не делся. А его одежды нет в шкафу, потому что она в стирке. Его не было весь день дома, потому что ему нужно отдохнуть от инкубатора. Его ноутбука нет, потому что он везде носит его с собой. Как и книги. И записи. И почти всю обувь.
Беда, вновь шепчет ему знакомый голос, когда его наручные часы начинают пикать, сообщая, что уже одиннадцать вечера. Он внушает себе, что когда проснётся, всё будет как прежде.
Но приходит утро, и Ричарда по-прежнему нет. За завтраком Эрлих передаёт ему через стол какую-то бумажку. Это распечатка подтверждающего письма из электронной почты Ричарда, в котором говорится, что его прямой рейс из Лос-Анджелеса в Талсу был вчера утром в 6:15.
Голову Джареда тут же охватывает ураган мыслей, но единственное, что он может заикаясь из себя выдавить, это:
— Ты... ты знаешь пароль от его почты?
Эрлих пожимает плечами.
— Пригодился, правда?
Джаред только беспрерывно качает головой.
— Не надо было этого делать.
— Два дня прошло, — рявкнул Эрлих. — Я волновался. Ты разве не волновался?
Джаред не перестаёт на автомате качать головой, впадая в какой-то гипнотический транс и стараясь не подпускать к себе поток плохих мыслей.
— Ричарду это не понравится, когда он вернётся, — ворчит Джаред.
Тишина в комнате становится гробовой.
— Джаред... — осторожно начинает Эрлих.
— В любом случае, мы разберёмся с этим, когда Ричард вернётся, — перебивает его Джаред очень настойчиво, что на него совсем не похоже. — Мы потом с этим разберёмся. Когда он вернётся. Я сейчас ему позвоню, можешь...
Большой палец его правой руки непрерывно стучит по деревянному столу. Странно, рассеянно думает он, когда это началось? Он вспоминает, что не закончил предложение.
— Можешь... эм... начинать придумывать оправдание...
Эрлих подозрительно щурится. Ощутив на себе этот прибивающий к стулу взгляд, Джаред молниеносно вскакивает на ноги и бросается прямиком к двери.
— Я пойду, пока, — кричит он непонятно кому, но Эрлих, не теряя ни секунды, уже хватает его за руку и насильно тянет обратно к столу с не естественной ему мягкостью.
Джареда снова усаживают на стул, и он смутно замечает, что у него трясутся руки и зубы стучат друг о друга, хотя в комнате совершенно не холодно. Эрлих приносит ему кружку.
— Значит так, слушай сюда, — мягко приказывает он. — Ты сидишь тут и выпиваешь эту воду. Всю до дна. Ясно?
Джаред так тупо смотрит на него, приоткрыв рот, что ему однозначно стало бы за это стыдно, если бы он не был так сосредоточен на том, чтобы не свалиться без чувств прямо посреди кухни.
— Затем, мы с тобой пойдём, соберём твои вещи и перенесём их в комнату Ричарда.
— Нет, — хрипит Джаред.
— Это почему?
— Где Ричард будет жить, когда вернётся?
Эрлих очень долго, глубоко выдыхает и прячет руки в карманы треников.
— Джаред, ты умный парень, — тихо произносит он, стараясь не смотреть ему в глаза. — Мне не нужно тебе ничего объяснять.
----
— Прости, — некоторое время спустя говорит Джаред, устроившись в шезлонге около Эрлиха и жмурясь от полуденного солнца. — Мне так стыдно.
— Ты ревёшь как младенец, — насмешливо отмечает тот. — Тебе кто-нибудь это говорил?
Джаред замечает, что Эрлих ухмыляется в не совсем свойственной ему манере, и тоже не может сдержать улыбки.
— Ты мне очень помог, — с осторожностью говорит Джаред, пока что лишь только изучая эти новые стороны общения с Эрлихом. Эрлих, который открылся ему буквально час назад во время его жесточайшей панической атаки, не был похож на Эрлиха, которого он знал до этого. У этого Эрлиха было холодное полотенце наготове, широкие мягкие ладони и низкий, ровный голос.
— Да-да, — пыхтит он, заёрзав в шезлонге. Джаред очень надеется, что его душевные откровения не слишком сильно смутили его, но вскоре оказывается, что Эрлих просто доставал из заднего кармана зажигалку.
— Только заруби себе на носу, — продолжает он, зажигая взявшийся будто из воздуха косячок, глубоко им затягиваясь и долго выдыхая дым. — Я всё ещё могу сломать тебе шею. С лёгкостью.
— Принял к сведению, — говорит Джаред, а затем с большей храбростью добавляет: — И всё равно, спасибо тебе.
Эрлих принимает благодарность, кивнув. Он протягивает косяк Джареду, вопросительно приподняв брови.
— Нет, благодарю, — вежливо отказывается Джаред.
— Полегчает, может, — продолжает искушать Эрлих, но Джаред вновь отклоняет его предложение, вместо этого любуясь тем, как Эрлих делает очередную крепкую затяжку.
— Ну так чё думаешь делать? — спрашивает он, выдыхая. — Поедешь в Талсу за ним и привезёшь обратно?
Джаред закусывает нижнюю губу и отводит взгляд, снова ощущая, как живот наполняет тяготящее чувство стыда.
— Он не хочет меня видеть.
— Да Ричи сам не знает, чего хочет, — с невозмутимым видом говорит Эрлих, положив косяк на металлический подлокотник шезлонга. А затем поворачивается и смотрит прямо в глаза Джареду: — Чего ты хочешь?
Джаред абсолютно уверен, что покрылся румянцем, но вряд ли это можно считать самым позорным для него прецедентом за сегодня.
— Я... пока не знаю, — отвечает он, хотя они оба знают, что Джаред много чего бы хотел, но он бы никогда не озвучил этого вслух.
— Ну так узнай, — советует Эрлих. — Нельзя, чтоб вы оба не знали, чего хотите.
Эрлих с громким вздохом тяжело поднимается с шезлонга на ноги.
— Идём. Перенесём твои манатки к нам.
Джаред проглатывает комок в горле.
— Я не смогу спать в его кровати, — признаётся он. Его голос напряжён, слова никак не ложатся на язык. — Я... прости. Я просто не смогу.
И только-только он вновь начинает утопать в этой трясине из самоуничижения, горевания и страха, Эрлих говорит:
— У нас диваны есть, кретин.
---
Джаред фокусирует взгляд на одной точке на потолке и вспоминает, как часто в детстве он мечтал быть один. Он рассказывает Эрлиху про заброшенный дом. Про то, как он жил там, довольный, самодостаточный, представлял, каково быть взрослым, иметь полную свободу и распоряжаться своей жизнью как душе угодно.
— Быть одному одиноко, — говорит Эрлих, коротко пожимая своими грузными плечами. Удивительно, думает Джаред, как ему удалось заставить Эрлиха слегка засветить своё ментальное состояние.
Но опять же, не стоит этому удивляться, когда этот человек только что собственнолично пригласил Джареда переехать в его дом со всеми своими вещами.
Эрлих гасит свет в гостиной и устало желает спокойной ночи. Джаред отвечает тем же, переворачивается на другой бок и закрывает глаза.
— Он вернётся, — говорит Эрлих куда-то в пространство между ними, после чего поворачивается и убредает из комнаты, тяжёлым шагом удаляясь к себе. Джаред полностью выдыхает.
Он всегда восхищался уверенностью Эрлиха.
----
В Талсе уже давно перевалило за полночь, когда Ричард переворачивается на спину и отчётливо произносит в полумраке своей комнаты:
— Я бы себя никогда не простил.