Work Text:
Поначалу воспоминания такие яркие, что кажется — бьют в глаза ярким светом, подобно полуденному солнцу. От них хочется зажмуриться и убежать.
Цзинъянь и пытается не думать, но каждый миг, когда он ослабляет контроль, из глубины мыслей всплывают воспоминания о сяо Шу.
Он помнит его выражение лица, когда тот смеялся. Помнит, как пять лет назад они боролись, и сяо Шу выиграл чистой хитростью — Цзинъяню тогда было обидно. Помнит, как они сочиняли стихи по заданию учителя Ли, и как спорили, следует ли заменить «снег» на «росу» в стихотворении Цзинъяня. Тогда учитель тоже выбрал вариант сяо Шу.
Будь дело сейчас, Цзинъянь бы всё сделал по-другому. Каждое воспоминание кажется ему неправильным, непрожитым полноценно, несовершенным. Недостойным сяо Шу.
Цзинъянь пробовал напиться — получается только хуже. В пьяных снах от воспоминаний деваться некуда. Истощение его единственный спаситель: в такие ночи он просто не видит снов.
Бои и чужая кровь постепенно смывают мысли о сяо Шу глубже, в те уголки памяти, которые надёжно укрыты от каждодневных забот. Опрометчивые фразы и едкие слова его братьев всё ещё раздирают нарывы воспоминаний, но Цзинъянь реже поддаётся их уколам, а им — надоедает.
Иногда — воспоминания всё-таки накатывают, и в такие минуты ему больше всего на свете хочется поговорить с кем-то, кто может его понять. Но матушка — далеко, Нихуан — далеко, и к лучшему, повторяет Цзинъянь мысленно каждый раз, уговаривая себя. К лучшему — разговаривать о сяо Шу опасно, и, наверное, у него больше никогда не получится говорить о нём свободно. Поэтому Цзинъянь загоняет память под болящие рёбра.
Трижды в год он вызывает в мыслях образ сяо Шу нарочно: каждый праздник середины осени, когда смотрит на луну, каждую новогоднюю ночь, когда все вокруг спят, и каждый день рождения сяо Шу — когда оставляет на ночь у окна цветы абрикоса вместе с чашкой вина.
Цзинъянь вспоминает сяо Шу, когда не знает, как быть; когда решает стратегическую задачу — или перед тем, как явиться ко двору. Мысленно спрашивает у него, невидимого, как бы решил сяо Шу? Поначалу ответы приходят — он мог бы предугадать сяо Шу с полувзгляда, но с годами — он задумывается всё дольше, и дольше, и его мысленный сяо Шу только смеётся.
Проходит двенадцать лет с гибели армии Чиянь. К нему заявляется заезжий учёный Су Чжэ — который, конечно, на самом деле Мэй Чансу, глава цзянхуских бандитов, — и предлагает безумный план. Сотрудничество. «Что бы ты сказал, сяо Шу?» — спрашивает Цзинъянь, вновь обращаясь в мыслях к старому другу.
Наверное, решает он после недолгого раздумья, сяо Шу бы не понравился Мэй Чансу.
А впрочем, приходит другая мысль, помешало бы это сяо Шу, если бы он решил, что помощь Мэй Чансу была бы полезна?
Тут Цзинъянь себя почти одёргивает — но возможно, что сяо Шу не принял бы помощь Мэй Чансу просто потому, что ему не потребовалась бы помощь. Хотя, конечно, сяо Шу не предложил бы ему столь немыслимый план.
Но в мире сяо Шу всегда был брат Цзинъюй. А в мире Цзинъяня больше нет ни брата Цзинъюя, ни сяо Шу.
Мэй Чансу занимает в его жизни всё больше места. Пожалуй, с гибели сяо Шу никто не занимал его так много — нет, конечно, они неравнозначны, но после долгих лет одиночества Цзинъянь заново привыкает к кому-то ещё, кто постоянно рядом.
Мэй Чансу всегда на расстоянии одного подземного хода. Иногда Цзинъянь проводит в усадьбе Су больше ночей подряд, чем в собственном доме. Иногда они разговаривают не только о делах, но больше всё же молчат — если не говорят о делах.
Кажется, с сяо Шу они почти никогда не молчали: в воспоминаниях Цзинъяня сяо Шу всё время говорит, или смеётся. Мэй Чансу не смеётся вовсе, и разговаривает не так много.
(Иногда Цзинъяню мерещится, что они похожи — сяо Шу и Мэй Чансу. Это не имеет смысла, и он подозревает, что за годы его воспоминания о сяо Шу смешались. И может быть — стёрлись. Это пугающая мысль, и Цзинъянь старается об этом не думать).
Когда он разрывает все связи с Мэй Чансу и закрывает за собой дверь подземного хода, внутри болит пустота, как будто за этот год Мэй Чансу успел пустить в нём корни и занять собой пусть небольшую, но часть той пустоты, которой когда-то был сяо Шу.
Цзинъяню досадно больше на себя — и больше прочего за то, что не заметил, как пустота начала зарастать.
А потом — Мэй Чансу травят с Сюаньцзин, и пустота, развороченная, разодранная давняя рана, болит нестерпимо. В эти дни, пока они ждут — очнётся ли Мэй Чансу, — Цзинъянь вспоминает дело Чиянь. Только сейчас его вины в происходящем неизмеримо больше.
Мэй Чансу его не винит. Он улыбается, встречая Цзинъяня, и привстаёт с постели. И, конечно, Мэй Чансу не сяо Шу, но в это мгновение пустота наконец болит обнадёживающей целительной болью.
Когда Цзинъянь мчится в гарнизон с императорской печатью успеть поднять армию против бунтующего Цзинхуаня, он не вспоминает сяо Шу, но вспоминает Мэй Чансу и его сосредоточенное лицо и холодные руки, так не приспособленные для того, чтобы держать меч. Отпуская Чансу на войну с Великой Юй, сдавшись его уговорам, Цзинъянь не может успокоить тревожные мысли. Пусть Чансу превосходный стратег, он не воин. И как бы он ни уверял, и что бы ни утверждал его лекарь — война бывает тяжела и для человека крепкого здоровья, особенно на севере.
Но Чансу просит — и Цзинъянь отпускает его с тяжёлым сердцем. У него нет выбора — это тоже верно, но в душе шепчет сомнение: а если бы на его месте был сяо Шу, его бы ты тоже отпустил так просто?
(Цзинъянь уверен, что когда-то он точно знал ответ на этот вопрос. Отпустил бы? Не отпустил бы? За каждым из этих ответов — непрожитая жизнь, чужая и чуждая.)
Чансу возвращается не сразу. Они переписываются редкими письмами, и только когда умирает отец-император, а Цзинъянь, выдержав краткий глубокий траур, всходит на трон, советник Мэй (командующий Мэй) приезжает в столицу. Он кажется ещё болезненнее, чем Цзинъянь его помнит, но полон планов, и они разговаривают часами и днями — о Великой Лян, о столице, об армии, о реформах.
В огромном императорском дворце Цзинъянь изнывает по этим разговорам каждый день, когда их не случается. Нечто подобное, осознаёт Цзинъянь, он чувствовал очень давно.
Из Юньнани приезжает Нихуан, и он впервые за все годы после армии Чиянь задаёт ей вопрос, который часто вертелся в его мыслях по разным поводам:
— Как ты думаешь, как бы к этому отнёсся сяо Шу?
Он и сам не знает, что он имеет в виду в большей степени — своё императорство или Мэй Чансу, но Нихуан, кажется, понимает и так. Она улыбается доброй и озорной улыбкой, которая сразу вызывает воспоминания об их юности — или, может быть, Цзинъяню хочется думать, что так было в их юности.
— Я думаю, он бы поддержал тебя, — говорит Нихуан и легонько касается его плеча.
Чансу принимает его глубокую привязанность со всей возможной бережностью. В его взгляде Цзинъянь видит робкую надежду, вероятно, так похожую на его собственную. (Он не помнит, было ли в его жизни подобное? С сяо Шу? Может быть. А впрочем вряд ли: это было слишком давно, и сяо Шу слишком отличался, и сам Цзинъянь слишком изменился за годы.)
Есть, впрочем, то, что всё равно следует сделать, и Цзинъянь зовёт Чансу с собой в храм рода Линь.
— Очень давно, — говорит он, — Линь Шу, молодой командующий, был мне ближе всех братьев.
Цзинъянь чувствует, как Чансу окутывает напряжением, и сжимает его руку.
— Прости меня, — словно очнувшись, извиняется тот. — Просто ничтожный интриган… едва ли достоин предстать перед молодым командующим Линем. Едва ли он бы меня одобрил.
Цзинъянь щурится на встающие из памяти туманные воспоминания. Конечно, он не знает точного ответа. Но если бы сяо Шу вздумал возражать, Цзинъянь бы с ним поругался.
— Я думаю, — говорит он, глядя на Чансу, и улыбается, — сяо Шу бы тебя одобрил.