Chapter Text
I. перелом
Спина зудит уже от долгого просиживания мягкого места, глаза так и норовят закрыться, но Чимин стоически держится, смотря в окно по левую руку, которую подставил под подбородок. Уже несколько десятков минут она постепенно затекает, кровь прекращает полноценно циркулировать, отчего ему приходится сменить «подставку» и принять менее удобное положение.
Мел скрипит по доске, соревнуясь с бодрым голосом преподавателя: каждый стремится завладеть первенством по тому, что быстрее взорвёт Пак Чимину мозг. Равномерный голос вещает о какой-то очередной необходимой ученикам теме, которую Чимин знает, и происходящее монотонно определяется на самую последнюю по важности роль, мелькая обрывистыми фразами на заднем плане.
Младшие классы уже давным-давно вышли из учебного заведения, покинув его территорию и оставив большой двор, украшенный изобилием различных цветов, совсем одиноким. Противная зависть гложет вновь изо дня в день, а ведь он только отсиживает половину уроков.
Однако, наперекор всем своим чувствам, желание пропустить большую часть из них сразу же было проигнорировано, так как парень не горит отпускать свою успеваемость в свободный полёт — ему нужен отличный аттестат вне зависимости от того, знает он рассказываемый на занятиях материал или нет. Ведь за посещение уроков ставят дополнительные отметки, и он проклинает эту систему образования, которая тратит и собственное время, и время выпускников. Каждый из них вместо того, чтобы отсиживать здесь свой зад ради отметок, лучше бы хорошенько постарался над ему нужными предметами, вскоре становясь специалистом в своей сфере, без проблем сдавая экзамены и в будущем работая на благо страны.
Сфера специальности Чимина — иностранные языки, а в его глазах горит огонь лингвиста. Они целиком и полностью стали его пламенной страстью еще несколько лет назад, благодаря случайной встрече с иностранцами в центре города, которые, видимо, хотели задать вопросы о его родном городе. Но Пак Чимин, некогда хорошист, даже не владел письменным английским, а разговорным — и подавно, отделавшись тогда неразборчивыми жестами и полнейшим стыдом.
Маленький случай превратился в огромную катастрофу, стыд — в яростное желание поглощать изучаемый материал, а оно следом вылилось в блеск на дне зрачков при каждом упоминании любого иностранного языка. Три из них стали дня него самыми любимыми и часто употребляемыми, но каждый раз Чимин задирает планку всё выше и выше, пытаясь разорваться между школьными предметами и горящим желанием сердцем.
Из всех этих сонных размышлений выводит старшеклассника севшая на подоконник галка, что тут же начинает сверлить его своими яркими чёрными глазами-бусинками. С абсолютно ничего не понимающим выражением лица Чимин уставляется на неё в ответ и ждёт мыслительного процесса, что пытается зародиться в мозгу. Но последний тарахтит, словно измученный временем аппарат, испускает какой-то странный дымок и затихает, давая понять, что на этом его полномочия заканчиваются.
Глядит на прыгающую по подоконнику птицу и вспоминает про свои удивительные походы к школьному психологу в целях самоопределения. С таким же затупившимся мозгом, что и сейчас, Чимин вошел тогда в кабинет и еле отвечал на банальные вопросы. Поэтому на вопрос женщины «сколько будет два плюс два» он ляпнул на свою голову: «Это смотря в какой системе счисления». Изнеможение как рукой сняло, когда мозг сумел среагировать на то, что его язык только что произнёс. Долго же пришлось доказывать ей, что он заработался в кабинете информатики из-за двойного урока и это элементы программирования. Долго же его рот не затыкался, чтобы заверить её, чтобы она не донесла на вечно попадающего в неприятности Пак Чимина и директору, и единственному родителю, которому и без этого хлопот хватает.
Вдруг раздаётся душераздирающая трель, резко вышвыривая под зад из мыслей, и старшеклассник еле отлипает от просверленной взглядом парты, бросая тетради в красный рюкзак. Как же не хочется подниматься с насиженного места, вот бы обладать способностью телепортироваться или иметь какого-нибудь робота, что отнёс бы домой...
Последний урок, в окончание которого совсем не верится. Наконец-таки он попадёт в родной уютный дом и зароется с головой в своё хобби, готовясь к насущным конкурсам и олимпиадам. Вдобавок конспекты сами себя учить и повторять не будут, в особенности до вечера: далеко живущий Чонгук просил принести их для изучения пропущенных тем, которые он благополучно проболел при ангине. Видите ли, с телефона ему не нравится их переписывать — неудобно.
Но вспоминая придурковатость и добродушие своего друга, его улыбки и старания ради самого Чимина, когда последний болел, когда на уроке физкультуры растягивал себе конечности, отказать не в силах. Даже если у него ноги налились свинцом, а в глаза попала муравьиная кислота. Даже если у него нет времени на походы в отдельные районы, занимающие предельно много времени.
Время оправдывает свою ценность — как всегда на вес золота. Заставляет трястись перед ним, дорожить, постоянно думать, как сэкономить побольше времени, чем денег. Не каждый это осознаёт, но Пак прекрасно понимает эту действительно простую истину. Его будущее строится на успехе в научных областях, его будущее упирается в каждую секунду, посвящённую своей сфере, и чем больше этих секунд, отданных на учёбу, тем больше успеха в последующем.
Солнце постепенно начинает садиться, раскидывая свои золотистые лучи по яркой листве деревьев и приветливой траве, что устало колышется Чимину вслед.
— ✗ —
Жутко холодно.
Ветер завывает, гоняя неуловимые потоки между домов по тёмным улицам, сбивая с курса прохожих и леденя кожу очередному незнакомцу, который пробивается сквозь ветреные переулки.
Настроение, как и силы, на последнем издыхании; перед глазами маячит единственная цель — добраться до дома. Сейчас ни один, даже малейший кусок информации просто не способен залезть в недры и до того наполненного мозга, так как Чимин без остановки объяснял Чонгуку, что создание отношений между людьми на данный момент, когда они перегружены учебой и находятся в поисках будущего, не сулит ничего хорошего. Особенно тогда, когда Чон стремится отдать всё своё время на что-то кроме неё, одновременно полыхая глупым в его положении желанием поступить в другую страну. Знания с неба не сыпятся, а лень охватывает со всех сторон моментально.
Чимин вообще не подписывался на очередной монолог, чтобы после его окончания Чонгук мелко кивнул и продолжил не обращать внимания на чужие слова. Постоянно отрицая аргументы друг друга, они оба почти полчаса продолжали яростно ими драться, добавляя тут же новые, будто стремясь выиграть бой в битве хоть и не на жизнь, так на смерть.
Тот хотел совета — Пак категорически против, ведь это будет только мешать и отвлекать его и так ничем не завлечённый ум, который пропадает в поиске лёгкого дела. Способности Чона в математике и химии тонут под огромным слоем лени, словно колышутся в доверху загрязнённом океане и не могут сделать ни глотка воздуха. И раз уж на то пошло, то «возлюбленный» Чона, Тэхен, даже не его соулмейт. Вполне возможно, что появление метки может запоздать, но сути это не меняет и менять не будет: отношения определённо лишние сейчас. Чимину взрывает мозг чонгуково желание стать самым лучшим и при этом не делать ни черта.
Последние струны самообладания рвутся, затронутые пассивной агрессией, которая распирает сердце изнутри. Чимин сплевывает через плечо на тёмную кладь асфальта и зарекает себя, что жизнь Чонгука — не жизнь Чимина. Но Чонгук — его друг, и как бы парень не старался достучаться до его дурной головы, всё никак не получается. Жизнь Чона легка и идёт как по маслу, отчего кажется, что лишь кошмарное потрясение приведёт Чонгука в чувства и заставит суматошно схватиться за голову.
Волна ледяного воздуха окатывает с ног до головы, практически звеня в ушах; парень плотнее укутывается в вязаный шарф, жалея, что надел пальто, а не тёплую куртку с капюшоном. Стрелка циферблата на правом запястье уже давно перевалила за время комендантского часа, сейчас судорожно трясясь и замерзая.
Чимин прячет ладонь в карман и надеется поскорее дойти до дома.
Под ноги попадается жестяная банка, выкатившаяся из-за угла со звуком стучащего металла об асфальт. Затормозив, Чимин осознаёт, что стоит около поворота в переулок, полностью объятый кромешной тьмой. Там не видно ни зги — Чимин щурится и неожиданно замечает непонятные активные движения, будто ветер разгоняет сгустки темноты, а следом до его ушей долетает некий приближающийся шорох. Постепенно переходящий в сумасшедший топот ног, он словно надвигается прямо на замершего парня, что обезоруженно пятится назад и не спускает глаз с неизвестности.
Грохот, заставляющий сердце участить такт, сбитое дыхание напротив, безумные всхлипы — и на вскрикнувшего Чимина вылетает до ужаса испуганная женщина. В её взгляде застрял крик о помощи, но горло разрывается безмолвными рыданиями. Бледные руки колотятся так, будто её тело чувствует тихую поступь смерти за своей спиной.
Страх разделяется на двоих, едким естеством впитываясь в кожу.
Вся дрожащая, она цепляется синими, обомлевшими пальцами за рукава теплого пальто Пака.
— П... помогите! Пожалуйста, Г-господи!.. — голос дрожит; она постоянно оборачивается и глотает слезы.
— Ч-что? — Чимин совсем не может прийти в себя, сознание отказывается понимать. — Что случилось?
Её хватка на руках парня такая крепкая, будто бы она вкладывает все свои последние силы, чтобы не погрязнуть в отчаянии и не захлебнуться в страхе. Вид её окровавленной блузки заставляет панику всколыхнуться с новой силой, завладевая телом. Всплывающие один за другим вопросы воцаряют в голове полнейшую анархию, тогда как глаза концентрируются на её порванных одеждах и сбитых в кровь ногах.
На ее растрёпанных волосах видна тёмная, отливающая чёрным в темноте кровь. Стекая по виску и заливая весь лоб, она продолжает равномерно капать на белую ткань.
Целую секунду, что будто растянулась в несколько минут, Чимин не может поверить своим глазам. Дрожащие ладони работают сами за себя и резко срывают пальто, укутывая в нее трясущуюся женщину. И больше они ничего придумать не могут, застывшие на её плечах.
— Надо убегать отсюда! — судорожно трясется та, но голос командный, вольный. — Он пытался меня убить!
Мозги Пака срабатывают наиглупейшим образом: он машинально поднимает голову и всматривается вглубь темноты подворотни, пытаясь разглядеть убийцу.
Как на заказ во тьме сгущаются краски, образуя еле видимый силуэт человека. Чимин застывает, сжимая в руках плотную ткань так, будто хватается за последнюю возможность, что происходящее сейчас совершенно нереально.
И все тело врастает в пол, каменеет, и вскипает кровь, подгоняемая страхом по венам. Потому что Чимин упирается взглядом высоко на крышу дома напротив, разгоняет мрак переулка перед глазами и будто расшифровывает всю ситуацию. И уже знает, что будет дальше.
Красный свет ослепляет глаза.
У Чимина нет возможности, чтобы опустить голову и заметить маленькую красную точку, что мелко подрагивает и вновь движется прямо вверх — в голову.
Сердце взрывается, резкой болью проходясь по всем нервным окончаниям. Затылок пробивает так, будто в него влетело копье, но он игнорирует всё что может и понимает, что ему сейчас в голову прилетит настоящее копье, если он ещё хоть на секунду замешкается.
Пульс громовым молотом бьёт в ушах. Чимин не двигается.
Глаза напротив заполняются отчаянием и осознанием.
Момент, когда миллисекунды становятся решающими. Момент, когда вся кропотливо отстроенная жизнь проносится перед глазами лишь одним жалким лоскутком, который так и кричит о том, что Чимина никто не будет помнить. Мать, сутками пропадающая на работе, быстро забудет своё чадо, которое и так редко видит и которым никто не занимается. Чонгук, прилипший к Тэхёну и постоянно игнорирующий присутствие Чимина в разговорах, возможно, и вовсе не узнает о его смерти.
Может быть, его тело никто не найдёт. Может быть, его смерть обставят как несчастное происшествие или же невероятное исчезновение. А может, его утилизируют, расщепив серной кислотой, и никто и никогда не узнает о том, что на свете существовал такой парень, как Пак Чимин. Его быстро забудут, память о нём выветрится из чужих голов с течением времени, а тело Чимина даже не будет знать о том, как поступит Чонгук, о том, стал ли бы Чимин студентом в самом престижном университете Кореи. Он никогда не узнает.
О Чимине никогда не узнают.
Неожиданно чужие руки хватают опавшего наземь Чимина за грудки и хорошенько встряхивают, крича о чём-то в ухо. Парень пускает на самотёк каждую миллисекунду своего драгоценнейшего времени, которое он так берёг. Разрешает своему сердцу утонуть в страхе, а себе — в покорном смирении с собственной смертью.
Глаза жжёт в преддверии конца. Силы маленькими ниточками отделяются от Чимина, который быстро крошится на паутинки; чьё тело кажется невесомым от ощущения неизбежности.
Горящая красным точка на чужой шее вытряхивает из Чимина все чувства, захватившие его всего, бьёт словно наковальней, и почему-то руки тянутся к чужому телу, почему-то ощущается небывалая сила,
и Чимин толкает женщину вперёд, ощущая свист пули, что продирает себе путь через его волосы.
Один раз он сдался, но дуновение второго шанса не даёт отпустить эту ниточку тепла. Тело вскакивает самостоятельно, абсолютно ватное, ладонь хватает женщину за запястье, а ноги стремятся унестись прочь.
И никакая боль в сердце не способна остановить побег от смерти.
Остановить его желание жить.
— ✗ —
Во втором часу ночи одинокую тишину коридора двухэтажного дома разрезает свет, тут же прерываемый щелчком ключей в замочной скважине. Измождённое тело еле переваливается за порог, готовое распластаться прямо на пыльном коврике для обуви. Теперь тишину прерывает и слабое дыхание замотанного парня, который съезжает затылком по двери и, кажется, больше не дышит.
Чувства полностью выжаты из потрясённого сознания. Мозг самоликвидировался, и тело на автопилоте обязуется встать на ноги и стараться не расшибить голову, пока поднимается по лестнице на второй этаж.
Уют собственноручно обставленной комнаты согревает, создавая удивительную атмосферу умиротворения и легкости, которая не доходит до Чимина, бесполезно пытаясь проломить твёрдую стену стресса.
Не снимая куртки, тело падает на кровать.
Убитые к чёртовой матери глаза мальчишки, забитого в самого себя, подействовали в Национальном Комитете Полиции как успокаивающее средство, и та самая дрожащая женщина разбиралась со всеми необходимыми документами и маячила перед расплывчатым сознанием, пока Чимин сидел на стуле и внутренне переживал свою смерть раз за разом. Он крутил произошедшее в голове бесконечно, не переставая представлять те исходы событий, поступи он по-другому, не спохватившись он вовремя.
Голоса были такими отдалёнными, мерцание силуэтов — таким близким.
Он ждал, когда всё закончится. Он сверлил взглядом спину женщины, которой оказали медицинскую помощь, переводя взгляд то на кровавые пятна своего пальто, то на неё, с кем-то ругавшуюся. А потом она подошла: её губы нервно двигались, но ни звука не вырывалось из её рта. Следом похлопала по спине и сказала, что его отпускают и не стали брать как свидетеля, чтобы не заморачиваться с бумагами. Сказала, что она со всем разобралась, чтобы не грузить жизнь Чимину, и что он её уже отблагодарил за оказанную помощь спасением.
«Спасением». Но кто кого на самом деле спас?
Обед встречает парня синяками под глазами и раскалывающейся головой, которая отбивается от непрошеных воспоминаний вчерашней ночи как от навязчивого спама. В сердце воцарилась пустота, а низкочастотный гул в голове позволяет начать новый день с чистого листа, избегая осознания произошедшего и не позволяя вновь столкнуться со стрессом и всепоглощающим страхом.
Сегодня — выходной. Завтра — будний день. А вчера он чуть не умер.
Из горла рвётся истеричный смешок, однако Чимин лишь спускается со второго этажа и бредёт в сторону кухни, по пути заходя в коридор и оставляя уличные вещи в гардеробе. На пороге кухни он спотыкается, но даже не реагирует — бредёт дальше и молниеносно атакует холодильник, набрасываясь на кремовый десерт и разогревая в микроволновке чай.
Диван в гостиной как назло твёрдый, словно каменный асфальт, на котором Чимин мог бы вчера распластаться мёртвой тушкой, что истекала бы кровью и даже не почувствовала бы сверху крепкий удар второго безвольного тела. Резко вскакивая с тарелкой и кружкой в руках от картинки в голове, он чуть не выворачивает себе всё содержимое посуды на колени, но вновь не реагирует и только пересаживается на соседнее кресло. Оно облекает Пака на нахождение в своих тёплых объятиях, которые мягкой периной окутывают его тело и душу.
Но не сознание. В сознании всё ещё стоит совершенно противный, отвратительный гул.
Рука тянется к пульту от телевизора. На удивление быстро аппетит просыпается, будто включая все процессы жизнедеятельности человека.
Новостной канал разрывается писком заглавной заставки какой-то программы, которая повествует об очередном чрезвычайном происшествии. У женщины-диктора голос приятный, тягучий, словно медовая патока, однако слова, которые она произносит, уж никак не формируют такое же сладостное впечатление в голове. Автоматные очереди разрывают колонки, журналисты кричат, следом большой взрыв переворачивает заброшенный автобус, который использовали как баррикаду — и всё это на фоне очаровательного повествующего тембра голоса. Супер.
Горячий чай обжигает горло, десерт почти съеден, и Чимин уже не чувствует себя таким раздавленным.
Картинка меняется на фотографии каких-то крупных мужчин: их лица транслируются и в анфас, и в профиль, и Пак задумывается о том, что, возможно, это очередные пропажи или очередные-...
«...ночью было совершено убийство над двоими мужчинами сорока пяти и сорока семи лет, влиятельными бизнесменами...»
Засчитывайте ему джекпот, он попал в точку.
Интересно, а если бы и он вчера умер, показывали ли бы его по телевизору? Хотя, с чего бы честь такую ему отдавать.
Чимин прыскает в кулак, чувствуя крадущиеся шаги приближающейся истерики.
Около года назад на их город опустился страх, словно супергерой для бедных граждан, который пожинает плоды политических недомолвок и вершит судьбу над жизнями влиятельных бизнесменов, с тех пор находящихся в опасности. Все следственные комитеты и национальные департаменты рыщут так чутко, как никогда не рыскали, чтобы добыть о серийном убийце что-то, кроме его нашумевшего имени — Мин Юнги.
«...предположительно, это очередные жертвы известного серийного убийцы — Мин Юнги».
Кружка с остатками чая выпадает из рук, глухим ударом сталкиваясь с ковром.
Ладони вцепляются в грохочущее сердце, изо всех сил сжимая горящую кожу, и хотят вырвать озлобившееся сердце, чей очередной удар распространяется острой болью по всему организму. Дыхание спирает, вынуждая осесть на пол; лёгкие заходятся, наполненные сухим азотом.
И сердце, на секунду замолчавшее, разрывает затылок дикой болью, тут же затихая.
Зажмурив глаза, Чимин рвано дышит и судорожно отрывает руки от груди.
Не может быть.
Глаза раскрываются в немом шоке и осознании того, что в районе сердца на его теле сейчас проявляется заветная метка. Неожиданная боль тут же сменяется разгорячённым интересом, заполняющим каждую клетку его тела, покоряя своей неизвестностью, — парень словно подарок открывает.
И встает один-единственный вопрос, перекрывающий затихший гул: кто?
Чимин мчится к зеркалу в прихожей возле двери и проезжается на ковре, чуть не вписываясь в поворот, тут же задирая футболку по ключицы.
Надписи бывают совершенно разными: каллиграфическими и неаккуратными, рваными и размашистыми, большими и совсем крохотными — разного наклона, цвета и размера. Закрепилась теория, что надпись имени твоего соулмейта на участке, где ты почувствовал резкую боль с ним при встрече, олицетворяет его настоящий характер, его душу и само его естество.
Часто играя со своим воображением и расспрашивая одноклассников об их метках, Чимин представлял собственную: её местоположение, цвет, шрифт. Воображал человека, его род деятельности и его олицетворение на своём теле. И, конечно же, размышлял о самом себе и о том, в какую форму надписи уместился его собственный характер.
И прямо сейчас эти моменты яростно закрашиваются в один-единственный цвет: чёрный. Прямо сейчас все эти моменты становятся самой бесполезной и самой времязатратной вещью, которую только мог делать Чимин, ведь на его груди расползаются огромные, скачущие по размеру буквы, рваным, будто задыхающимся шрифтом, как в заголовках к фильмам ужасов. Слоги трясущиеся, неустойчивые, выведенные острым маркером от сердца, тянущиеся до самой шеи.
Чимин в отчаянии проводит ладонью по воспалившейся коже. Непринятие немым криком раздирает горло, заставляя скрести кожу ногтями, заставляет краснеть её ещё больше от многочисленных царапин.
Не может быть. Не может быть. Не может быть.
Маленькие струйки крови текут по шее так же, как и из глаз слезы стремятся достигнуть своего апогея.
Вчера его жизнь чуть не прервалась, но получила второй шанс. Сегодня же она его благополучно проебала, перечёркнутая нашумевшим именем:
«Мин Юнги».
С губ почти срываются слова «лучше бы я умер», Чимин почти падает на пол, всей поверхностью тела касаясь холодных досок, но острая тишина заставляет сознание очнуться.
Так не пойдёт. Возьми себя в руки, чёрт возьми.
Собственный вдох оглушает, а выдох парализует: Чимину требуется десять минут, чтобы прийти в себя, проглотить истерику и удавить в ней предательские слёзы. Стоически выдерживая атаку всепоглощающей паники, он рассматривает метку в зеркале и водит глазами, словно в ирреальности, пытаясь переварить случившееся.
Чимину грозит опасность. Над ним навис огромный, необъятный пиздец под названием «Мин Юнги», определение которого — серийный убийца, а побочный эффект — смерть. Но этому пиздецу Чимин не позволит въесться в сердце, не позволит этой метке впитаться в его жизнь, что бы ни случилось. Будет ли он терпеть душераздирающую боль от расстояния между соулмейтами, будет ли он чувствовать эту боль за двоих, будут ли его преследовать или пытать — всё равно. Что бы ни случилось, он не сдастся. Если отвоевал один шанс на жизнь, то отвоюет и несколько.
Глаза в страхе распахиваются.
Боль пройдет только тогда, когда связь между соулмейтами разорвется. Тогда, когда один из них умрет.
Распластываясь на холодном полу, парень издаёт протяжный стон, понимая, в какой пиздец его занесло и какие последствия у этой метки могут быть: либо Юнги убивает Чимина, так как последний будет лишь обузой и лишним свидетелем, либо Чимин бежит на край света и всю жизнь находится под прицелом с душераздирающей сердце болью из-за чертовой метки в кармане. Отличный расклад. В один момент трепет и ожидание нового поворота жизни в форме метки превратились в злость и отчаяние.
Наверное, кто-то просто подумал, что сложностей в виде учёбы и одиночества парню недостаточно.
Но когда же он пересёкся с этим серийным убийцей, чтобы дать возможность метке проявить себя? Слежка? Он был на месте покушения, в зоне особого досмотра?
Когда...
Ответ, пропитанный дыханием смерти, оказывается снят с кончика языка: вчера. Именно вчера, когда прицел снайперской винтовки стремился выжечь в Чимине дыру, именно вчера, когда он случайно столкнулся с той выбегающей женщиной, очередной жертвой серийного убийцы. Именно тогда, когда шёл от друга, замерзая на холоде, мечтал засесть за любимое хобби, но нечаянно пришагал в эпицентр криминального преступления.
Почему его зад падок на проблемы, почему именно вчера чёртовому Чонгуку захотелось устроить дебаты до позднего вечера, почему он тогда не убежал сверкая пятками из темноты, когда оттуда ничего не было ни слышно, ни видно? Почему стоял как вкопанный баран и упирался бараньими рогами в переулки для баранов?
Чимин массирует виски, подгоняемый одним желанием: застрелиться раньше, чем это сделает Юнги.
— ✗ —
Боль — именно этим словом можно описать все процессы, что сейчас завладели чиминовым телом, сознанием, разумом и душой. Разбитый с утра будильник, прощально улетевший в стену, порванное пальто, расколовшаяся на две части тарелка — всё свидетельствует об окончательной стадии стресса и нервного напряжения. Ведь бить предметы всегда казалось парню самым энергозатратным занятием, куда вдобавок требуется вложить приличную сумму денег. Однако жизнь обязательно расставит всё на свои места.
Эта метка как будто почувствовала, что Чимин с яростной ненавистью отвергает её, и поменяла органы местами: сердце в горле заходится, а мозг растоптанным в ногах обосновался. Шея и грудь невыносимо сгорают от утренних манипуляций, которыми Пак себе чуть горло нечаянно не перерезал, но метку исполосовал, стремясь вытравить её неисчезающие чернила.
Нескольких часов хватило, чтобы понять о бесполезности данного занятия.
Он ненавидит всё, что начало его окружать, он ненавидит себя, ненавидит людей, ненавидит жизнь, ненавидит бьющиеся предметы, ненавидит боль, ненавидит, ненавидит.
Кромешное несмирение заполонило его от дна до верха, меряясь силой с физической болью, и только ненормальное количество бинтов и пластырей скрыло их следы.
За буквально один день его мир потерпел настолько глобальные изменения, что стресс в организме не даёт ему нормально существовать. Паранойя не позволяла полчаса переступить пород дома и даже выйти во двор, потому что улицы навсегда преобразовались в чуждые и враждебные, люди — в скверных и опасных. Хочется спрятаться, как чёртов трусливый страус, и больше никогда не вынимать голову из песка.
Какой вообще человек способен смириться с этой чехардой?
Поэтому, ожидая окончания последнего урока, Чимин сидит, уставившись в окно, и в бессилии прожигает очередную галку вдалеке. «Было бы всё так же, как в фильмах, — думает, — деньги, связи, чтобы свалить заграницу, связаться с ФБР и сражаться с собственными страхами. Но всё, что имею я, — жалкое подобие на жизнь. Супер».
Страх перед будущим, перед неизбежным выедает огромную дыру в мозгу парня, развивая паранойю и подкидывая напуганному Паку пару десятков не самых положительных исходов этой отвратительной ситуации.
Идея не обращаться в полицию и при первом появлении Мин Юнги на горизонте предложить ему сделку, где Чимин ничего на серийного убийцу не докладывает, а тот в ответ Чимина не трогает, прочно засела в его голове как единственный вариант спасения собственной жизни. Интересно, он попадёт в историю как ещё один придурок, который заключил сделку с дьяволом?
В таком случае только мерзкая, тупая боль будет распространяться по телу и с каждым днём выламывать кости, испепелять органы и мешать нормальной жизни, которая, кажется, будет называться таковой лишь с приставкой «не».
Взгляд следует за прыгающей с ветки на ветку галкой, которая вдруг трепыхается и улетает на забор школы вдалеке, начиная кого-то ругать.
Желание куда-нибудь спрятаться и больше никогда не вылазить на свет подскакивает выше самого высокого небоскрёба на планете, ведь в следующее мгновение Чимин как на зло замечает размытый тёмный силуэт за углом школы.
Или как на жизнь?
Пак абсолютно не заметил прошедшей боли, расслабляясь и пребывая в своих мыслях. Теперь же он выносится оттуда пулей, подключая к происходящему все свои знания.
Теперь он будет учиться организовывать побеги без капли знаний в этой сфере.
Вскинутая дрожащая рука прерывает урок, и преподаватель сразу убеждается по побледневшему лицу ученика, что ему сегодня нездоровится, без проблем отпускает трясущегося Чимина в медпункт, который сначала в панике роняет вещи, а потом выносится за порог класса в сторону черного выхода. Благодаря этой чёртовой боли, он сможет немного контролировать приближение Мин Юнги и держаться от него на расстоянии, ведь главное для него сейчас — скрыться и не привести за собой хвост к родному дому.
Лёгкие спирает через пять минут от непрекращающегося бега и нездорового ужаса, что расписной картиной застыл в стеклянных глазах. И вот именно на следующий день же этот чёртов убийца должен был застать Пака врасплох, не дав тому как следует подготовиться, заставляя ловить каждый шорох, каждый укол сердца на бегу!
Чимин понимает, что не успеет забрать свой велосипед, так как стоянка для них находится прямо там, где стоял Юнги. Неужели он собирается ловить Чимина посреди белого дня? Или же он не ожидал, что Пак удерёт? Или же хотел представиться обычным знакомым, приставляя к горлу нож и под давлением уводя из школы? На что ставит этот убийца?
Ноги наливаются свинцом, лёгкие раздирает многочисленными спазмами. Чимин хочет добежать короткими путями сквозь жилые дома до широкого проспектного шоссе, успев при этом не выжечь лёгкие и не погибнуть в бессилии, всё нарастающем ужасе и адреналине. Он всеми силами хочет осуществить свой план, выскочить в людное место и запрыгнуть в любой автобус, выловить такси — сделать хоть что-нибудь, чтобы потеряться из виду.
Слезы стоят в горле.
Чимин надеялся, что кара не застанет его так быстро, надеялся, что он волен сам распоряжаться собственной жизнью хотя бы сегодня, но... но теперь он хочет зареветь, как мелкий пацанёнок, хочет дать истерике захватить себя, однако не может.
Он упадёт в своих глазах, если прекратит бежать.
Колени подгибаются.
«Всё равно беги! — кричит он в мыслях сам себе. — Осталось совсем немного, ещё несколько шагов до предпоследнего поворота, ещё... А потом останется до последнего дома...»
Хватка за капюшон куртки ощущается моментально. Чужая рука дёргает Чимина назад, который тут же осознаёт ситуацию и хватается за молнию, одним движением оставляя предмет одежды в чужих ладонях. Тело трясёт от резкого потока холода. Проезжаясь по земле коленями, Чимин очухивается и помогает себе уже ободранными ладонями вскочить на ноги, вновь и вновь проезжаясь по земле.
Прямо сейчас он убегает от смерти. Кто-нибудь, дайте ему сил выдержать всё это.
С невероятной скоростью его ладони оказываются за спиной, зажатые в стальной хватке.
Ужас неизбежного ударяет в мозг, паника достигает предела — он готов кричать, но ни писка не срывается с его губ, потому что его уже прижали к сырой стене. Он не успел даже увидеть то, как его мгновенно приволокли в подворотню, где всё, что он лицезреет — это собственные слезы и чужой капюшон напротив.
Руки неумолимо дрожат. Колени подкашиваются, и он повисает в чужой хватке, даже не шелохнувшись. Чимин не видит процесса убийства, поэтому секунды начинают убивать его самостоятельно. Ещё немного — и он отдаст душу дьяволу. В мыслях полнейший хаос, перекликающийся со всеми кадрами из документальных фильмов о преступниках, маньяках, убийцах и их разделанных жертвах.
Сердце заполняется пустотой и захлёбывается, перестав раздражать болевые очаги. Чимин бы выдохнул, но каждое действие сейчас может стать роковой и последней ошибкой. В глазах темнеет, в их уголках собираются слёзы.
— Пожалуйста, — хриплый голос раздирает испуганного парня на куски, — не бойся.
Полнейшее непонимание ситуации становится как задвижка в голове Чимина. Он силится среагировать хоть как-нибудь, но всё, что у него выходит, это слабый сиплый выдох, через который все органы стремятся выползти наружу от пристального взгляда тёмно-карих глаз.
Чимин точно ослышался. Слова, высказанные напротив, не вяжутся с устрашающим образом и не приносят младшему абсолютно никакого успокоения. Приносят только веру в то, что у него на фоне стресса протекла крыша.
— Я не причиню тебе зла, — вновь тихо, будто нарочито мягко проговаривает угрожающе нависший над ним Мин Юнги.
Чимин столбенеет в абсолютном шоке, слившимся со страхом, недоумением и безграничным удивлением. Он издевается? Или хочет втереться в доверие?
Стоит ли подыграть?
Минута тянется за минутой, а Чимин не может даже шевельнуть губами.
Ноги находят опору, и Пак еле догоняет, что стальная хватка на его руках ослабла. Зашоренными газами он упирается в лицо серийного убийцы и постепенно сходит с ума, не прерывая зрительного контакта. В то время как Мин Юнги, зафиксировав твёрдый взгляд на испуганном, но немного пришедшем в себя Чимине, отпускает одну из рук. Пак следит за его действиями, демонстрирует в своих газах уверенность, ожидая, уберёт ли Юнги вторую руку.
Ожидания оправдываются, и вот уже парень крепко стоит на своих двоих. Не теряя равновесия, он упирается яростным взглядом в плотную маску чёрного цвета, складывая руки на груди, потому что холод пробирает до косточек. Где-то справа, откуда проникает свет, валяется его куртка.
Глаза напротив изучают. И Пак даёт им эту возможность, чтобы рассредоточить и вывести из состояния полной боевой готовности их обладателя. Руки колотятся, но он смело этого не показывает.
И через несколько секунд улавливает момент, чувствует его спасительные ниточки, будто говорящие, что «прямо сейчас, беги». Дыхание учащается, сердце беспрерывно колотится. Но Чимин собирает всё своё актёрское мастерство в кулаки и резко поворачивает голову налево — в сторону мусорных баков, будто бы жутко пугаясь. Мин Юнги краем глаза отвлекается на жест парня, который ловит эту возможность и на последнем издыхании бьёт убийцу куда-то под рёбра, даже не чувствуя силу в родных ладонях. Тут же выскальзывая из поля зрения, он чуть не расшибается о какие-то коробки, однако молниеносно подбирает куртку с асфальта и переключается на сверхскоростной бег. От скорости лёгкие спирает моментально, а следом — от того, что спасён.
Потому что сейчас до его слуха долетает шум оживлённого проспекта, распахнутую куртку сносит с плеч от ветра, а автобус терпеливо ожидает бегущего на всех парах парня, что машет рукой водителю и, кажется, готов разреветься.
— ✗ —
Смотря на календарь и отсчитывая ровно два дня с того момента, когда его жизнь превратилась в персональный ад, Чимин вдруг осознаёт, насколько он дурак. Потому что упустить возможность выпалить в лицо самому неординарному убийце из всех свою сделку и больше не быть преследуемым смог только испуганный баран в лице Чимина.
А теперь он зависает в прострации, стеклянным взглядом прожигая неимоверный хаос на рабочем столе, и трясётся от страха: руки не перестают дрожать который час, всю ночь ломило кости, а температура на фоне стресса зашкаливала, наутро уменьшаясь. В течение дня он глотал обезболивающие и не упускал ни секунды, чтобы проклинать собственное бессилие, весь этот мир и Мин Юнги собственной персоной. Часы шли, боль лишь увеличивалась, страх липким веществом заполнял каждый орган, прибивая к месту, заставляя забывать о нормальной жизни, заставляя сдаваться и падать ему в ноги, захлёбываясь. Но Чимин сидел. Сидел и пилил стену взглядом, представляя совсем другой исход. Он хотел бороться, хотел придумывать хоть какие-нибудь планы, которые в итоге всё равно оказались бы бесполезными, не хотел смиряться, но не смог сдвинуться ни на миллиметр.
Паранойя. Он ведь сидит в углу комнаты под одеялом, в темноте и с завешанными шторами, укрываясь от мириад образов своей смерти, стремясь оттянуть свой конец. Обеспокоенный Чонгук появлялся на пороге его дома уже три раза, но Чимин не открывал: лишь смотрел в глазок и с мордой лица уходил наверх, плотнее натягивая на голову одеяло. И молился неизвестно кому, чтобы Чонгук не светился около его дома, ведь вдруг Мин Юнги уже знает, вдруг он уже на подходе к парню с желанием втереться в доверие, а потом похитить и задушить, вдруг он уже смотрит в его окно, чёрт возьми!
Сердце ноет ещё сильнее, с каждой минутой немного отходя, а после с новыми силами лезет по позвоночнику в затылок, вновь и вновь напоминая о метке.
Открытая научная работа жалобно смотрит в душу с письменного стола, закинутая несколькими пачками лапши быстрого приготовления.
Часы на стене равномерно тикают, успокаивая сумасшедше барабанящий пульс в ушах. Стрелка тянется по кругу раз за разом, прогоняя минуту за минутой, час за часом, и вот — последние лучи заката догорают на небе, расползаясь оранжевой палитрой на стенах. Никакие шторы им не мешают заливать затемнёнными акварельными красками комнату, достучавшись до его глаз, но не достучавшись до его сердца.
Ведь там нарастающий ужас, боль и, кажется, сухие слёзы, в то время как на лице — полная безэмоциональность. Равномерный стук в висках. Секунда за секундой.
Трель звонка тут же заставляет Чимина прийти в себя, сбившись со счёта. Она не прекращается ни через три нажатия с одинаковым интервалом, ни через пять, ни через десять, и Чимин понимает, что надоедливый Чонгук вновь пришёл по его душу, чтобы выпытать все подробности. Однако нет никакого желания впутывать его в гонки со смертью ради его же безопасности, но Паку известно, что пока чонгуков любопытный нос не переступит через порог и не вытрясет из своего друга всю душу с мельчайшими подробностями и содержимое холодильника, а потом не заведёт шарманку с очередным рассказом про Тэхёна, то не успокоится.
Медленно шаркая носками по холодному полу, гора из одеяла продвигается к двери в абсолютных сумерках и даже не смотрит в глазок, откашливаясь и заявляя:
— Чонгук-ки, у меня нет никакого желания разговаривать. Я заболел и приду через несколько дней, конспекты можешь взять у Сокбэ. Больше не приходи, пока я сам к тебе не заявился, — миссия кажется выполненной, а информация — нашедшей своего адресата.
Но одеяло беспомощно спадает с нагретых плеч, которые молниеносно пробирает дрожь. Потому что голос за дверью тот самый: хриплый и нарочито мягкий.
— Чимин, — душа названного уходит в пол. — Нужно поговорить, и ты понимаешь это.
«Никакого глазка, ни единого шороха. Останови дыхание, исчезни», — мысленно командует себе Чимин и задерживает дыхание, стремясь превратиться в невидимого призрака и выйти в параллельную вселенную, где все страхи и истерика являются всего лишь сложностями учёбы.
Отзвук хриплого голоса продолжает отдаваться в голове, заставляя Чимина согнуться в три погибели, грохнувшись на пол, и обхватить голову руками, закрывая уши.
— Я и пальцем тебя не трону, мы обязаны всё обговорить, — чужой голос отчего-то становится всё слабее и слабее, будто задыхаясь. Вдруг в дверь что-то тихо ударяется, и Чимин поднимается с колен, судорожно выглядывая в глазок.
Грудь под чёрной толстовкой высоко вздымается и опускается; Мин Юнги привалился локтем на дверь, и почему-то плечи его дрожат. Чимин догадывается, что и ему тоже больно, но собственное сердце выравняло свой ход несколько минут назад, а из затылка будто вытянули скальпель, давая иллюзорную возможность дышать спокойно.
— Чимин, — Мин Юнги будто бы зовёт, потому что голос его уже надрывается, перемолотый мясорубкой боли, а Чимин лишь скатывается по двери, кулаками упираясь в деревянную поверхность.
— Уйди, — слезы застревают в горле; пальцы белеют, впиваясь в крепкое дерево, — я прошу тебя, уйди!
Он кричит, чувствует, как глаза отвратительно жжёт будто чёрным пламенем, в горле встаёт тот самый острый скальпель. Страшно. До жути страшно. Не хочется ничего решать. Просто уберите Чимина от всего этого, пусть этот эпицентр урагана развеется лёгкой дымкой, не оставляя после себя разрушительных последствий.
— Я прошу тебя...
Ворс ковра касается лба, перенося на него всю свою пыль и мелкий песок, но в свою очередь впитывает отчаяние мальчишки, что капля за каплей стекает из его глаз и, кажется, уносит еле бьющееся сердце.
Судорожно глотая, Чимин больше не слышит ни звука часов, ни хода жизни, пропадая в кромешной тьме, уничтожая последнее самообладание, которое он отпускает на смерть. Пол будто бы рассыпается, крошится исчезающими осколками и больно впивается ими в тело, нашедшее свой путь вниз, нашедшее свой полёт в бескрайнюю бездну из чёрной, густой крови. Она разлилась сплошным океаном где-то далеко внизу и пытается схватить парня за горло, раздирая его плоть,
но яркая стрела боли в затылке протягивает ему руку и вытягивает в ощущение холодных досок, грязного коврика и полнейшей тишины за дверью.
Глазок преданно клянётся, что за ней никого нет.