Work Text:
Возможно, вы зададитесь вопросом, почему Цзян Чэн регулярно задалбывается. Или, может, спросите, почему сегодня Цзян Чэн задолбался особенно сильно. Или спросите, какого хрена он стоит посреди школьного спортзала, со смесью раздражения, ужаса и неверия глядя на бардак, устроенный братом. Который в данный момент демонстрирует Лань Ванцзи свою голую задницу.
Или, скорее, Лань Ванцзи и половине школы.
Цзян Чэн клянётся — он его удавит. Или даже лучше — сам выпрыгнет из окна, чтобы не приходилось на это смотреть.
В общем, это началось около шести месяцев назад на перемене, когда Цзян Чэн жаловался на отсутствие у него родственной души, несмотря на то что ему уже семнадцать, а Вэй Усянь был обычным раздражающим собой и не воспринимал этот вопрос всерьёз.
— Зачем тебе родственная душа? — спрашивает он с тупым блеском в глазах и смехом в голосе. — Типа, то есть, неважно, кто тебе достанется, она ведь тебе всё равно не понравится? Я видел твой профиль на сайте знакомств, и неудивительно, что с тобой никто даже не разговаривает. Как, по-твоему, люди будут искать к тебе подход, если первым делом в информации о тебе видят целый список требований?
— Что он там понаписал? — спрашивает Не Хуайсан. Потому что он сующий свой нос в чужие дела говнюк.
Вэй Усянь уже достаёт телефон, чтобы показать ему профиль; Цзян Чэн понятия не имеет, как он вообще, блин, нашёл его, но знает, что в случае с Вэй Усянем лучше просто молча страдать, не задавая вопросов. Так что он подходит к делу практичнее и отбирает у брата телефон.
— Почему ты показываешь другим мою личную информацию? — протестует Цзян Чэн, когда Вэй Усянь практически прыгает вперёд, пытаясь его вернуть.
— Она не личная, если каждый человек в округе может её увидеть!
— Это для моих потенциальных кандидаток в жёны, засранец, а не для вечно одиноких тупиц!
Осмелившись ухмыльнуться ему, Вэй Усянь возвращается к своему стулу.
— Я не вечно одинокий, — возражает он. — Ко мне выстраивается очередь из юных леди, желающих поделиться со мной едой.
— Ага, и это всё, что ты от них получаешь, — фыркает Цзян Чэн.
— Он получает халявную еду. Вэй-сюн, ты должен рассказать, как это делается. Брат всё ещё не разрешает мне покупать что-либо с высоким содержанием углеводов.
Вэй Усянь тяжело вздыхает от подобного проявления братской бессердечности, Вэнь Нин просто сидит со своим обычным испуганным видом (наверное, его напугало упоминание жуткого брата Не Хуайсана), а Цзян Чэн тихо ненавидит их всех.
Во-первых, Вэй Усянь, конечно, может смеяться над ним и не платить за еду, но он такой же вечно одинокий, как и Цзян Чэн. Да, к нему выстраивается целая очередь из девушек, которые хотели бы прогуляться с ним, но этот идиот никогда не видится с ними больше раза: либо потому, что «они не нравятся ему в том смысле, и он не хочет вводить их в заблуждение», либо потому, что открывает рот и всё портит.
Во-вторых, не только они. Не Хуайсан склонен заваливать экзамены, а еще у него есть брат-цербер, который лишает его всего свободного времени за отсутствие хороших оценок (которых всё равно нет). А Вэнь Нин, ну… Вэнь Нин (то есть милый, но социально неловкий и с очень пугающей сестрой).
Так что нет, ни один из них не имеет права читать ему нотации только из-за того, что он хочет найти настоящую любовь, пока не стало слишком поздно. И да, он плюнет Вэй Усяню в лицо, если тот снова осмелится открыть свой болтливый рот и начнёт ему перечить.
— Но всё равно: зачем тебе родственная душа? — произносит этот идиот по имени Вэй Усянь, потому что не способен держать свой длинный язык за зубами. — Это неудобно. Вот ты весь свободный и полный надежд, а следующим утром просыпаешься с надписью, связавшей тебя с каким-нибудь собачником. Представь, как это больно. Представь, что у тебя на теле написано, я не знаю, «щеночки такие милые, мы их не заслуживаем». Спасибо, мне такая боль в жизни не нужна.
Вообще-то это Цзян Чэна Лишили Собак, когда папа решил, что усыновить Вэй Усяня — хорошая идея, так что его дражайшему брату лучше бы найти себе кляп. На самом деле Цзян Чэну жаль любого, кем окажется родственная душа его брата (если она у него вообще есть). Потому что уверен: что бы ни появилось на его коже, написанное неразборчивым почерком Вэй Усяня, — оно будет оскорбительным и/или нелепым.
— Тебе что, не любопытно? — спрашивает Вэй Усяня Не Хуайсан. — Узнать, какую фразу первой скажет тебе любовь всей твоей жизни?
— Ну, если это произойдёт, это будет что-то эпичное, я уверен.
— А что если… — начинает Вэнь Нин. Потом сглатывает. — Что если это будет глупость.
Вэй Усянь обнимает его за плечи.
— Что глупо, а что нет — в глазах смотрящего. Ну-ка, выше нос.
Ага, конечно. Кто-нибудь, освободите Цзян Чэна от этих страданий. Перемена скоро закончится, и он надеется, что каким бы скучным ни оказался следующий урок, память об этом разговоре сотрётся. К сожалению, у них осталось около трёх минут, и этого времени его хаотично-придурочному брату хватает, чтобы взять и попытаться расплавить ему мозги.
— Цзян Чэн, — зовёт он. Затем ухмыляется. Придвигает свой стул ближе. Ох дерьмо собачье. — Знаешь, чем можно заняться, если тебе грустно, одиноко и хочется повеселиться?
— Нет, — отрезает Цзян Чэн. Под этим он подразумевает: «Вэй Усянь, я не хочу слушать», а не «Вэй Усянь, я ещё не знаю, что ответом на твой вопрос будет отвратительное аниме порно», и он в курсе, что брат в курсе, но всё равно получает ответ.
Воспользовавшись тем, что он отвлёкся, Вэй Усянь утаскивает его телефон.
— Эй, какой там адрес у сайта, который ты мне советовал в прошлый раз? — спрашивает он у Не Хуайсана, но вспоминает и начинает печатать название какой-то мутной страницы ещё до того, как этот коллекционер-извращенец успевает ответить. Даже не войдя в режим инкогнито. Цзян Чэн клянётся: он заживо сдерёт с него шкуру, а то, что останется, подожжёт.
— Посмотри сюда, — восторженно говорит Вэй Усянь, будто бы не пополняет историю запросов пугающе непропорциональными аниме-людьми. — Здесь есть и гей-порно, если тебе оно нравится. Пфф, что это? Частные уроки Бингэ и Бинмэя с Шицзу… Эй, верни! Я же смотрел!
Цзян Чэн забирает телефон обратно и пристально смотрит на двух очень растрёпанных и очень голых аниме-парней. Какого хрена, людям, рисующим порно, действительно необходимо делать все сексуальные части человеческого тела настолько непропорциональными?
— Открывай это дерьмо на своём телефоне! — рычит он.
Конечно же, Вэй Усянь так и делает. Открывает это на своём ужасающем гибриде телефона и планшета. И как раз в момент, когда тот снова собирается показать это ему (и травмировать его психику), а сам Цзян Чэн перехватывает гаджет с целью выключить, от двери раздаётся голос:
— Шуметь во время обеденного перерыва запрещено.
По спине Цзян Чэна пробегает холодок. Голос полон вечной мерзлоты, и Цзян Чэн уверен: кем бы ни был его обладатель, обращается он к нему. Он задумывается, есть ли у полиции доступ к школе и не прибыли ли они, чтобы арестовать его за то, что он держит гигантский телефон с открытым на весь экран ужасным 2D-порно, но когда оборачивается, то видит парня их возраста с адски пугающим каменным выражением лица в той же форме, что и у них.
— Ох, блин, — тихо шепчет Не Хуайсан. Так, чтобы услышать могли только они. — Это Эльза.
Он звучит испуганно. Слишком испуганно, чтобы вся эта херня оказалась чем-то хорошим, и чтобы говорить так о парне, которого только что обозвал, мать его, Эльзой.
— Это плохо, — бормочет Вэнь Нин.
Само собой, у Вэй Усяня загораются глаза. Цзян Чэн знает его слишком долго, чтобы не насторожиться.
— Что ещё за хренова Эльза? Это разве не та принцесса, чья песня буквально повсюду?
— Закрой все чувства на замок, — добавляет Вэнь Нин, всё ещё выражаясь каким-то тайным шифром, который до Цзян Чэна не доходит.
— Это Лань Ванцзи из класса 2-2, — наконец-то поясняет Не Хуайсан шёпотом, и наконец-то Цзян Чэн понимает.
Обычно его не интересуют школьные слухи, но этот — этот он слышал. Это хуже, чем если бы полиция застала его врасплох с гейским аниме-порно. Это почти так же плохо, как если бы за просмотром гейского, рисованного, шицзунецентричного порно его поймала матушка. Или примерно настолько же ужасно, потому что если об этом узнает этот парень, то в конце концов ей тоже сообщат. Цзян Чэн прибьёт Вэй Усяня. Вышвырнет его из окна за свою испорченную репутацию. Или наденет на него намордник, чтобы тот не говорил с Лань Ванцзи из класса 2-2, и их по ходу дела не исключили из школы.
Между прочим, он пытался удержать брата подальше от этого парня с самого начала занятий, ещё когда узнал, что они будут учиться в одном здании. Судя по тому, что от его имени глаза Вэй Усяня загораются ещё ярче, принятое решение было верным. И нет, Цзян Чэн не хочет оставаться после уроков в наказание, тем более — из-за брата, чьим врождённым талантом является способность навлекать неприятности. Поэтому он делает то, что на его месте сделал бы любой здравомыслящий человек: закрывает ему рот рукой.
— М-м-м-н! — протестует совершенно оскорблённый Вэй Усянь, в то время как мужская версия Эльзы разглядывает их с ужасающе пустым выражением лица.
— Запрещено пользоваться школьной сетью не в учебных целях, — снова предупреждает он. В самом деле, какого хрена: этот чувак проглотил запись всех школьных правил или вроде того? У него есть хобби? С ним всё нормально?
— А, да, — говорит Не Хуайсан, удачно прикрывая собой чудовищный телефон Вэй Усяня.
Он оказывается недостаточно быстр: вышеупомянутый кретин пользуется затянувшимся хаосом, кусает руку Цзян Чэна и освобождается. Он делает вдох, потягивается и расплывается в улыбке, глядя прямо на Лань Ванцзи.
— Так высокопарно! — восклицает он. Этим дружелюбным, но поддразнивающим тоном Вэй Усянь обычно рассказывает шутки на переменах, собираясь рассмешить больше половины класса. В этот раз никто не смеётся (все либо слишком шокированы, либо слишком испуганы), так что он вздыхает и улыбается немного шире. — Никто тут не пользуется интернетом ради учёбы. Знаешь, для чего мы все его используем?
Ему не отвечают. Цзян Чэн молится небесам, уважаемым покойным предкам и практически каждому богу в каждой религии, чтобы Вэй Усянь дважды подумал прежде чем начать говорить, но, конечно же, Вэй Усянь, у которого самые высокие оценки на их году обучения, всё равно, как и обычно, забывает воспользоваться мозгами.
— Ради порно! Вот для чего существует интернет!
Никто ничего не говорит. Раздаётся только щелчок раскрытого Не Хуайсаном веера, за которым тот прячет лицо. На один краткий и тщётный миг Цзян Чэн надеется, что у Лань Ванцзи есть хоть какое-то скрытое чувство юмора и ему… покажется это смешным, а не оскорбительным или типа того. Но, нахрен, нет. Конечно, нет.
Он подходит ближе. Останавливается прямо перед партой, вокруг которой они сидят, и опускает взгляд. Вэй Усянь возвращает себе телефон и очень радостно показывает ему вкладку в браузере с открытым видео про Бингэ и Бинмэя. Так, словно демонстрирует фото сына или кота, а не нечто с непропорциональными нарисованными пенисами.
— Видишь? — спрашивает он для усиления эффекта. — Если хочешь, я дам тебе посмотреть! Я — член премиу…
Кажется, Лань Ванцзи в ярости. Действительно в ярости. От невозможного спокойствия переходит к тихому желанию убивать.
— Бесстыдник! — рычит он, после чего вырывает у него из рук телефон и разворачивается, чтобы уйти.
Вэй Усянь примерно на полторы секунды замирает в недоумении.
— Эй! — кричит он. — Это мой телефон! Почему ты его забираешь?
— Я его конфискую! — не оборачиваясь, отвечает Лань Ванцзи. Вэй Усянь стонет и выбегает из класса вслед за ним.
— Постой, нет! — доносятся до Цзян Чэна его протесты. — Не забирай его у меня! Он мне нужен. Клянусь, я не смотрел это видео! Я буду хорошо себя вести! Эй, да брось! Лань Ванцзи, Ванцзи-сюн, серьёзно! Я знаю, что не прав, я извинюсь, только не конфискуй мой телефон! Я всё ещё за него расплачиваюсь! Обещаю, я буду хорошим!
Телефон Вэй Усяню не возвращают в течение двух недель. Что, по мнению Цзян Чэна, служит ему хорошим уроком, — если бы не тот факт, что теперь он таскает его гаджет каждый раз, когда нужно что-то найти. Ещё это было бы больше похоже на наказание, если бы Вэй Усянь по какой-то недоступной для Цзян Чэна и всего остального человечества причине не решил, что мужская версия Эльзы ужасно интересный человек сам по себе.
Потому что ты ожидаешь, что он будет ныть из-за конфискованного телефона и того, что ввиду всей передряги с Бингэ придётся месяц оставаться после уроков, но первое, что произносит Вэй Усянь, выйдя из кабинета дисциплинарного комитета: «Какая жалость, что он кажется таким мёртвым внутри, потому что так-то он горяч».
Цзян Чэн испытывает желание убиться об стену. Он не понимает, как кто-либо может описывать Лань Ванцзи иначе, чем холодным, как все морозы Северного полюса. Но, по крайней мере, полагает, что Вэй Усянь поступит по своему обыкновению — то есть забудет о существовании этого парня к следующему утру.
И знаете, что? Как и всегда, он ошибается.
Когда Вэй Усянь приходит в школу следующим утром, то первым делом заглядывает в класс 2-2. Вторым — находит Лань, мать его, Ванцзи (который уже сидит там, поскольку, видимо, каждый день приходит за час до начала занятий или типа того) и фыркает так громко, что его слышат все.
— Что случилось с его рукой? — спрашивает он уже тише. После этого Цзян Чэн понимает, что идеальный образ Лань Ванцзи по какой-то причине нарушен… какой-то странной выпуклостью под его правым рукавом. Что это? Его покусала бешеная собака? Это даже не похоже на нормальную повязку, что за херня.
Он настолько концентрируется на вопросе «что происходит», что не успевает остановить Вэй Усяня, когда тот машет Лань Ванцзи и вправду к нему подходит.
— Эй, Лань Чжань, что случилось с твоей рукой? — спрашивает он. Что за хрень, Лань Чжань что? — Ты упал?
На самом деле Вэй Усянь звучит как-то обеспокоенно (почему), но Лань Чжань смотрит на него с до ужаса непроницаемым выражением лица.
— Нет, — говорит он. И, вау, это всё объясняет.
— Но тогда что? У тебя там много бинтов. Ты сам её перевязывал?
— Ничего, — отвечает Лань Ванцзи.
Цзян Чэн понимает, что дело к этому и идёт (но он слишком далеко, чтобы остановить это), но, конечно, Лань Ванцзи не особо подкован во взаимодействии с людьми хаотично-придурочного мировоззрения и не готов к тому, как Вэй Усянь хватает его запястье, чтобы посмотреть на руку вблизи. Глаза Лань Ванцзи расширяются на долю секунды, а потом в них появляется что-то ещё.
— Ха-ха-ха, кто-нибудь говорил тебе, что ты совсем не умеешь накладывать повязки? Зачем так много петель? И узлов? В таком количестве они тебе понадобятся, только если ты решишь связать кого-нибудь, чтобы тот не убежал, но твоя-то рана не сбежит. Так что, Лань Чжань, хочешь, я тебя перебинтую? Потому что я могу…
— Ни. Че. Го, — повторяет Лань Ванцзи, и ох ты ж блин, Цзян Чэн более чем уверен, что в обычные дни их школьная Эльза звучит не так угрожающе. Он выдёргивает перевязанную руку из хватки Вэй Усяня и смотрит в стол. — Уйди.
— Но я просто пытаюсь помочь, — возражает Вэй Усянь. — Слушай, никто не может быть хорош во всём. Тебе не нужно стыдиться штуки на твоей руке. Ты будешь за мной присматривать после уроков? Потому что если да, то я могу научить тебя, как…
— Ты ничему не будешь меня учить.
— Ладно, ладно, но я просто пытаюсь помочь тебе…
— Уйди! — повторяет Лань Ванцзи. В этот раз Цзян Чэн решает, что настало время вмешаться: хватает идиота за воротник, тащит по коридору до их класса и окончательно достигает душевного покоя только тогда, когда Вэй Усянь прижимает свою задницу к стулу.
— Что ты делаешь? — спрашивает он. — Ты хочешь умереть или как?
В ответ Вэй Усянь просто фыркает.
— Ой, да ладно, он забавный.
— Кто? — спрашивает Не Хуайсан, подходя к ним и держа в руках наполненный какой-то сомнительной жидкостью термос — вероятно, это завтрак, приготовленный для него братом.
— Видимо, Лань Ванцзи, — поясняет Цзян Чэн.
— Лань Чжань! — одновременно с ним восклицает Вэй Усянь.
Не Хуайсан медленно переводит взгляд с Цзян Чэна на Вэй Усяня. Кажется, он, как и Цзян Чэн, в панике.
— Почему ты зовёшь его Лань Чжань? Смерти хочешь?
— Видимо, хочет.
— Да бросьте, он не такой уж и страшный. Он не стал ждать меня вчера, так что я окликнул его вот так, и он наконец-то обернулся. Ещё он так разозлился; его настолько легко вывести из себя, что это вроде как мило?..
Не Хуайсан почти роняет свой подозрительный смузи.
— Мило?.. — неверяще бормочет он.
— Мило, — повторяет Цзян Чэн, надеясь, что голос отражает всю силу его осуждения.
В ответ Вэй Усянь всего лишь обхватывает его за плечи одной рукой, а второй — прикрывает рот, будто бы собираясь рассказать большой и тёмный секрет.
— Вы, парни, когда-нибудь слышали о гэп-моэ*?
На этот раз Не Хуайсан термос роняет. И, честно говоря, это просто апогей пиздеца, потому что теперь Цзян Чэну придётся и терпеть дебила-брата, и провести весь день в штанах, залитых сомнительной слабительной херней.
Но на этом, этом, всё должно было закончиться.
Потому что ему не нужны комментарии Вэй Усяня о том, что Лань Ванцзи так и не снял эти стрёмные бинты, в течение всей недели или расспрос их сестры по этому поводу. («Что это может быть, как думаешь?» — говорит он. И Цзян Яньли, которая не должна была поддерживать эту странную одержимость Лань Ванцзи, берёт и действительно отвечает: «Ах, может быть, у него на руке появились слова его родственной души, и он не хочет, чтобы кто-нибудь об этом узнал?» На самом деле Вэй Усянь кажется несколько шокированным ответом, но потом качает головой и отшучивается: «Лань Чжань? И родственная душа? Да ни за что, он даже не разговаривает с людьми!»)
Чего Цзян Чэну ещё не нужно, так однажды услышать новости о том, что Вэй Усянь остаётся после уроков (после того как высидел после них в наказание месяц, не меньше!), потому что его будут подтягивать.
— Подтягивать по какому предмету? — спрашивает он. — У тебя лучшие оценки в классе, и тебе даже не надо так много учиться!
— По биологии! — радостно объявляет Вэй Усянь.
«Что за хрень тут происходит?», — задаётся вопросом Цзян Чэн.
— Но ты же… Сам подтягиваешь меня по биологии, — вмешивается Вэнь Нин.
— А, да, думаю, так и есть!
— Тогда зачем тебе…
Цзян Чэн костьми ощущает вечную мерзлоту ещё до того, как слышит голос — и он-то думал, что готов к любой дичи, но, когда до него доходит смысл услышанного, всё равно давится слюной.
— Вэй Ин.
Вэй Ин что? Вэй Ин, мать его! Какого хрена, что происходит между этими двумя?
Или более конкретно: какого хрена Вэй Усянь машет им на прощание и уходит на занятия по биологии с Лань Ванцзи, улыбаясь так, будто только что выиграл в лотерею? С Лань Ванцзи, который по какой-то причине зовёт его «Вэй Ин»?
— Пожелай мне удачи, может быть, в этот раз мне удастся увидеть, что там под этими ужасными бинтами, — шепчет он, после чего уходит, весело что-то напевая.
Цзян Чэна так удар хватит.
— Я не понимаю, что только что произошло, — говорит Не Хуайсан. В этот раз у него хоть нет ничего тошнотворного, что можно было бы уронить, но он обмахивается веером прямо как бабушка Цзян Чэна, услышавшая какие-то интересные сплетни.
— Может… он влюбился в него? — рискует предположить Вэнь Нин.
Цзян Чэн смотрит на него с ужасом:
— Какого хрена, нет, это отвратительный выбор.
— Отвратительный для кого? — спрашивает Не Хуайсан. Цзян Чэн действительно обдумывает этот вопрос где-то пять секунд и решает, что больше думать не хочет.
— Не знаю? Для них обоих??
Когда позже Вэй Усяня спрашивают про Лань Ванцзи напрямую (чтобы тому не приходили в голову подозрения и странные идеи о том, с кем именно его пытаются свести), он просто начинает нести странную фанбойскую херню о том, как тяжело снять эту подозрительную повязку.
— Это так трудно, — объясняет он, будто Цзян Чэна (и Цзян Яньли) это волнует. — Потому что он хоть и снял ту ужасную неровную фигню с руки, но теперь носит эту медицинскую штуку, ортез, и он реально хорошо затянут. Каждый раз, когда я пытаюсь его отобрать, Лань Чжань очень на меня обижается.
— И чего ты так этим гордишься? — спрашивает Цзян Чэн.
Цзян Яньли, похоже, намного больше интересует, что за херня случилась с рукой Лань Ванцзи.
— А-Сянь, может, он поранился?
— Но он спокойно двигает рукой?
— Ты не знаешь наверняка. Может, там всё-таки слова его родственной души?
В этот раз Вэй Усянь молчит. Просто хмыкает, задумывается и уходит. На мгновение в Цзян Чэне просыпается надежда… а потом он замечает, как его собственная сестра совершенно спокойно ищет имя Лань Ванцзи в интернете. Его дядя, по видимости, какой-то очень известный писатель и университетский лектор. Написанные им книги кажутся скучными, даже если просто на них смотреть.
Цзян Яньли нашла фотографию с какого-то награждения: на ней тот самый дядя с настоящим Лань Ванцзи и другим парнем, выглядящим, как Лань Ванцзи, но не таким бездушным.
— А, вот этот мальчик?
— Вон тот, жуткий, — любезно указывает Цзян Чэн.
Сестра фактически ворковать начинает:
— Но он красивый, — говорит она. Цзян Чэн клянётся, что никогда не поймёт женщин и не гетеросексуалов. — А-Сянь говорил, ему нравятся кролики.
Да, разумеется, А-Сянь много чего говорил. И много кому. К тому времени, когда Цзян Чэн это осознаёт, появляется уже целая коллекция слухов и школьный групповой чат, в котором только и делают что шипперят его тупого брата и самого жуткого парня в школе.
«А этот чувак вообще с ним разговаривает?» — задаётся вопросом Цзян Чэн.
Видимо, как-то разговаривает, потому что, судя по чату, их совместные занятия продолжаются даже спустя три месяца. И у них есть парные чехлы для телефонов с кроликами. И парные плюшевые игрушки, которые они достали друг другу из игрового автомата.
Цзян Чэн горит. Потому что если спрашивать об этом Вэй Усяня, тот отвечает только:
— Я всё ещё пытаюсь, но мне пока не удалось увидеть, что он там прячет?
Цзян Чэн надеется, что этот идиот имеет в виду под ортезом, а не в штанах.
— Что если увиденное тебе не понравится? — вопрос может относиться и к тому, что скрывается под ортезом, и непосредственно к члену, так что Цзян Чэн слегка гордится собой.
Вэй Усянь чешет подбородок.
— Почему мне может не понравиться? Я уверен, что у него просто аллергия или типа того, и ему противно на это смотреть. Ты видел, насколько он великолепный? Стрёмная кожа — это против кодекса эстетики Горячего Парня.
Дело в том, что Вэй Усянь не очень любит включать мозги, но он не дурак, и, вероятно, понимает, что Лань Ванцзи носит ортез не из-за аллергии. Так что эти слова звучат слегка тревожно, как и смех после — слишком неожиданный и слишком громкий даже для него.
Поэтому Цзян Чэну немного не по себе, да. Совсем немного.
И становится хуже, когда через два дня Вэй Усянь появляется дома без зонта в дождь, больше всего напоминая мокрую крысу.
— Что за херню ты творишь? Хочешь заработать пневмонию и умереть? — спрашивает Цзян Чэн, когда тот подходит ближе. Потому что он хороший брат и всегда волнуется (и одновременно задалбывается), когда Вэй Усянь решает побыть тупицей.
Когда тот не отвечает ему сразу, в голове начинает мигать слабый сигнал тревоги.
— А-Сянь? — Цзян Яньли выходит из гостиной и тут же замирает, увидев, что Вэй Усянь просто стоит. — Что случилось?
Когда Вэй Усянь молчит, можно сказать, что всё совсем плохо. Или когда не отвечает на вопросы. Или когда просто качает головой, после чего пытается сойти с образовавшейся под ним лужи и убраться в свою комнату.
— Что с тобой? Ты выкрал ортез Эльзы и узнал, что под ним и в самом деле чьи-то слова?
Вопреки ожиданиям, Вэй Усянь издаёт звук. Честно говоря, это довольно грустный звук: будто он только что попытался заговорить и рассмеяться одновременно, но удалось только подавиться воздухом.
— А-Сянь? — мягче, чем когда-либо, зовёт его Цзян Яньли.
— Ничего, ничего. Я просто придурок, вот и всё.
Цзян Чэн говорит ему это в среднем по десять раз за день, но от того, как брат это произносит — будто сам в это верит — в горле застревает комок.
— Да что с тобой такое? — спрашивает он. — Мне казалось, ты всегда говорил, что ты великолепен?
Вэй Усянь просто качает головой и идёт в свою комнату, волоча ноги. Он насквозь промок и выглядит крайне несчастным. Потом он оборачивается через плечо, его губы слегка дрожат, и…
— Я поругался с Лань Чжанем.
Ой. Ой.
Ой-ой.
У Цзян Чэна есть один (1) брат-придурок.
Когда они с Цзян Яньли решают, что не могут просто оставить Вэй Усяня страдать в одиночестве и открывают дверь, то находят его завернутым в детское одеяло, оставшееся от мамы, и уткнувшимся головой в стену. Когда они входят, он даже не шевелится.
— А-Сянь, что между вами произошло? — пытается выяснить Цзян Яньли. — Хочешь с нами поговорить?
— Нет, — отвечает Вэй Усянь. Спустя десять секунд он поднимает голову и спрашивает: — Эй, насколько плохо… снять с кого-то ортез, пока тот пьян?
Какое-то время Цзян Чэн и его сестра смотрят друг на друга в (полном усталости) отчаянии.
— А он хотел, чтобы его сняли? — уточняет Цзян Яньли.
— Ну, в ретроспективе, полагаю, нет?.. — Вэй Усянь бьётся головой об стену; достаточно мягко, чтобы не пораниться. — Конечно же нет, но он был пьян, и он ведёт себя странно, когда пьян, поэтому я решил, что… Будет весело, если я попрошу его… Это было не весело, да? Я не думал, что он так сделает, вот и всё.
— И что под ним?
— Эм, слова?
Цзян Яньли мягко выдыхает. Цзян Чэн клянётся, что раньше пожертвовал бы половиной души, только чтобы Вэй Усянь вёл себя потише, но сейчас, ощутив вкус своей просьбы, понимает, что ему это совсем не нравится.
— Ты видел, какие это слова? — спрашивает сестра. Вэй Усянь качает головой и смеётся. Смех звучит настолько непривычно, что по коже Цзян Чэна пробегают мурашки.
— Я смотрел на них совсем недолго, и почерк был настолько ужасный, что я вообще не разглядел, что там написано, — отвечает он, перед тем как ещё разок удариться головой об стену. — Но на самом деле это не имеет значения, потому что у меня не…
Он вздрагивает и затыкается, закрывая глаза.
— О, А-Сянь, — говорит Цзянь Яньли, и вдруг всё становится печально, и Вэй Усяню становится печально, а слова «Вэй Усянь» и «печально» в одном предложении способны вызвать у Цзян Чэна ночные кошмары. Спасибо, но в этой семье он — единственный, кто имеет право жаловаться.
Кроме того, будет здорово, если брат не умрёт от разбитого сердца или пневмонии. Одно из этого он уже заработал, так что стоит попытаться избежать другого.
— Ты, — зовёт Цзян Чэн. — Вылезай из этого гребаного одеяла и переоденься хотя бы.
Кто-нибудь должен вручить ему приз и звание самого заботливого в мире брата. Или кружку. Кружка подойдёт. Кружки — это здорово. К счастью, Цзян Яньли более талантлива, когда речь заходит о заботе о придурках, и быстро реагирует:
— Правда, А-Сянь. Тебе станет лучше, когда ты переоденешься и примешь душ. Ещё я разогрею тебе суп, хорошо?
Есть несколько вещей, которые Вэй Усянь любит больше всего на свете. Первая — сеять хаос. Вторая — шуметь. Цзян Чэн полагает, что в этот список им также стоит добавить Лань Ванцзи, но суп однозначно будет четвёртым. Во всяком случае этот идиот реагирует и встаёт с кровати.
Идёт в ванную. Закрывает дверь. Вскоре раздаётся шум льющейся воды, от чего Цзян Чэну дышится слегка спокойнее.
— Говорила тебе, он влюбился в Красавчика, — говорит сестра, когда он входит на кухню.
— Угу.
— Угу. Как жаль, что так получилось.
— Угу. Жаль.
Какое-то время они смотрят друг на друга. Наконец, Цзян Яньли говорит:
— А-Чэн, как думаешь, можешь поговорить завтра с Красавчиком и попросить его показать тебе руку, просто на всякий случай? Потому что если почерк действительно был нечитаемый, то А-Сянь и правда мог бы…
— Почему это должен делать я? — возражает Цзян Чэн, но ему приходится прерваться из-за донёсшихся с другой части дома грохота и крика.
Они с Цзян Яньли снова смотрят друг на друга. Затем, не говоря ни слова, бросаются в ванную.
— А-Сянь? — зовёт Цзян Яньли, но безрезультатно.
— Ты, засранец! Открой дверь! — кричит Цзян Чэн. Куда более убедительно, но тоже тщетно. Он ждёт одну, две, три секунды и ругается себе под нос. Цзян Чэн очень надеется, что этот идиот не решил от отчаяния проломить себе голову об душевую перегородку или что-нибудь подобное. «Пожалуйста, только не истекай кровью на полу», — мысленно молится он, после чего вновь кричит:
— Я вхожу! Для твоего же блага надеюсь, что ты либо без сознания, либо чем-то прикрыт, потому что если ты просто так покажешь нам свой член, я тебя убью.
Когда Цзян Чэн открывает дверь, ему наконец-то отвечают:
— Стой, Цзян Чэн, нет!
Вот что ему говорят. Однако, то, что случается дальше, больше похоже на «Цзян Чэн да», потому что слишком поздно останавливаться, когда дверь уже открыта. Брови Цзян Чэна дёргаются.
— Что ты… Что за херня?
В ванной их встречают много пара и Вэй Усянь, крайне недостойно растянувшийся на полу задницей кверху. Цзян Чэн наполовину задолбан, наполовину шокирован и ещё процентов на пятьдесят сверху доволен. «Вот оно: теперь, если он окажется лучше меня в чём угодно — неважно, в оценках, в харизме, в поисках родственной души или даже в видеоиграх — я должен просто закрыть глаза и представить этот момент». Вэй Усянь окончательно и бесповоротно победил: он самый нелепый и самый большой идиот из всех, когда-либо ходивших по земле.
— Я пытался дотянуться до полотенца и поскользнулся, — начинает объясняться идиот, после чего оглядывается через плечо, видит Цзян Яньли и издаёт испуганный вскрик. — А?! Что ты здесь делаешь? Цзян Чэн, что за херня, уведи её!
Вэй Усянь пытается принять другое, не такое компрометирующее положение, но понимает, что совершенно раздет, и крайне жалобно стонёт. Он снова оборачивается, недоверчиво распахнув глаза.
— Вы что, пялитесь на мою задницу? Почему вы пялитесь на мою задницу?
— Эм, А-Сянь. Помнишь тот раз, когда ты пошёл и напился, после чего украл чью-то канарейку?
— Это не я украл канарейку, но да, а что? — слегка мрачно спрашивает Вэй Усянь. Цзян Чэн испытывает желание приложить руку к лицу.
— Дело вот в чём: ты когда-нибудь делал другие безумные вещи после того, как перебрал?..
— О чём ты? Какие ещё безумные вещи?
— Вроде… татуировок, может быть?
— Татуировок где?
Никто не может остановить Цзян Чэна от фейспалма.
— У тебя на заднице татуировка, идиот.
— На заднице.
— Да.
Цзян Чэн уже знает, что Вэй Усянь собирается подпрыгнуть, так что берёт на себя всю ответственность и во избежание моральных травм прикрывает своей бедной сестре глаза. Вэй Усянь спешно стирает с зеркала пену, оборачивается и удивлённо смотрит в него:
— О, — шепчет он. — О.
— Поздравляю, — говорит ему Цзян Чэн. Это — вершина потери достоинства. Хуже быть не может. Для всех. — Тебе очень подходит.
— Теперь тебе лучше? — спрашивает Цзян Яньли. Её глаза всё ещё прикрыты.
Судя по радостному и тупому выражению лица Вэй Усяня именно так и есть. Он, светясь, чешет подбородок.
— Как давно она там? Я знаю, у меня великолепная задница, но на самом деле я никогда не смотрю на неё без одежды. И эта надпись такая мелкая и аккуратная, что я не… Ха-ха, как и ожидалось, посмотрите, насколько безупречен этот почерк.
Цзян Чэн клянётся, что не осуждает. Или, может, осуждает. Потому что, твою мать, Вэй Усяню полегчало, и это хорошо, но ещё он хочет немедленно уйти из дома в дождь и без одежды. Цзян Чэн не собирается беспокоиться о том, не собьёт ли его голого брата в итоге автобус.
Он благодарен тому, что родителей сегодня нет в городе, и рад, что сестра отлично умеет успокаивать Вэй Усяня и подкупать его едой.
— Но это правда срочно! — протестует тот, пока ест десерт. — Вопрос жизни и смерти!
— Вы можете поговорить завтра, а пока ты можешь обдумать, что ему сказать.
— Ага, — соглашается Вэй Усянь, но всё равно звучит как-то нервно. Не совсем неуверенно, но так, будто вот-вот впадёт в гей-панику или что-то подобное.
И так мы опять возвращаемся в начало истории. Вот на ком вся вина: на Вэй Усяне, его хаотично-придурочной личности и его обострившейся на пике гей-паники избирательной тупости.
Потому что он должен был знать — точно так же, как это знает Цзян Чэн, — что в любви или в том, чем бы это, нахрен, ни было, должны признаваться наедине и в романтичной обстановке. Но вот Вэй Усянь видит Лань Ванцзи посреди урока физкультуры (на этой неделе общего с классом 2-2) и несётся к нему как воплощение оружия массового поражения.
— Лань Чжань, Лань Чжань, быстро, я… Покажи мне свою руку! — восклицает он, не подозревая, что на них смотрят, и что целый чат из ста сорока восьми сплетников из их гребаной школы их шипперит. — Там… Там мой почерк?
Лань Ванцзи хмурится.
— Ты… — начинает он. — Не…
— Я не шучу, клянусь! И вчера не шутил. Я… У меня тоже есть метка. Она была у меня уже какое-то время, но на не очень заметном месте, вот я и не понял!
В этот раз на обычно каменном лице Лань Ванцзи проступает замешательство, и, блин, он, должно быть, очень удивлен, раз это произошло. Цзян Чэн же надеется только на одно:
«Пожалуйста, не спрашивай его, пожалуйста, не спрашивай его, пожалуйста, не спрашивай этого идиота, где его хренова метка».
— На не очень заметном месте? — повторяет Лань Ванцзи.
Вот. Вот почему Цзян Чэн не верит в человечество. У него могла бы оставаться надежда на Вэй Усяня, но многолетний опыт научил его, что когда речь заходит об разрушениях, этот парень совершает невозможное, куда бы ни шёл.
Должно быть, Вэй Усянь думает, что Лань Ванцзи не верит ему или что-то типа того. Или, возможно, не думает вообще.
«Он собирается это сделать. Он точно собирается это сделать».
— Я говорю правду! Я не знаю, почему она появилась именно там, но это правда. Смотри!
Затем он разворачивается и стаскивает штаны. Вот так вот. Посреди сраной школы. Чтобы показать этому картонному стенду в роли его потенциального парня надпись «БЕССТЫДНИК» на своей заднице. Цзян Чэна так удар хватит. Матушка убьёт его, когда узнает. Убьёт их обоих.
Лань Ванцзи совершенно окаменел. Стоит отдать Вэй Усяню должное: от его обычной невозмутимости ничего не осталось. Рот приоткрыт, глаза налиты кровью, и он выглядит так, словно пытается либо сказать что-то, либо прямо сейчас на Вэй Усяня наброситься.
В итоге он реагирует, как среагировал бы любой нормальный человек: бросается надевать на него обратно эти сраные штаны.
Но дело в том, что у них уже были зрители. Теперь же, когда весь этот публичный бардак закончился, Вэй Усянь перестаёт улыбаться Лань Ванцзи так, словно тот самый прекрасный человек на всем белом свете, и оглядывается вокруг с широко раскрытыми глазами.
Какое бы неудобство Вэй Усянь ни ощущал, оно проходит за секунду. Затем он улыбается. И машет.
— Упс? — говорит он.
Внезапно кто-то начинает аплодировать, и Вэй Усянь смеётся.
Цзян Чэн клянётся жизнью, что снова стащит с брата штаны и удавит его с их помощью.
— ВЭЙ УСЯНЬ! — кричит он.