Chapter Text
Пристань Лотоса невероятна в своём великолепии днём. Знойная, но с лёгким бризом, а вдохнёшь поглубже, и влажный воздух наполнит лёгкие. И становится так невероятно легко и воздушно, светло и приятно, будто снова возвращаешься в цветущую пышной листвой юность и вновь смеёшься, запрокидывая голову, открыто и искренне. Воздушные змеи играют красками в небе, подхватываемые ветром, уносимые ввысь, и чувствуешь, как летишь ты сам вместе с ними, не заботясь ни о чём, отдаваясь ветру.
Но больше всего Пристань Лотоса завораживала ночью. Бумажные фонари зажигались по всему ордену Юньмэн Цзян, и, будто новым солнцем, восходил над пристанью мягкий их свет. Адепты, простые жители, мальчишки — все они уже готовы наслаждаться вечерним воздухом и ночью во всей своей красе. Слышится смех, и на лицах играют весёлые улыбки. Пристань Лотоса вновь расцветает, бутон раскрывается во второй раз и теперь пышет цветом по-новому, но всë так же знакомо и нежно, что тут же хочется прижать к груди и вдохнуть этот запах радости и счастья.
Лодки плавно покачиваются на воде, слышится мерный плеск воды, и только ветром доносятся из города смех и музыка: сегодня в городе праздник, и все жители выбираются из своих домов, чтобы поздравить друг друга, а потом заглянуть в чайную и сидеть, слушая песни и затевая непринуждённые разговоры. Но всё же бывали некоторые, которые хотели уйти от праздничной суеты и уединиться в тихом месте, чтобы смотреть на серебристую Луну и россыпь звёзд на небесном полотне, переговариваясь шёпотом, будто шелест листвы, и только блеск в глазах мог выдать их присутствие, а также редкие шумные вздохи, срываемые с губ, когда возлюбленный вновь и вновь признавался в своих чувствах. И если бы кто-то из таких ночных путников направил свой взгляд на пристань, то увидел бы две тени, сидящие на досках, а после по одеждам непременно бы узнал Главу Ордена Цзян и смущённо отвёл взгляд, догадавшись, что сейчас Глава Ордена такой же ночной гость, как и они, а поэтому не следует его отвлекать, хотя даже не рассмотрели его спутника. Но это и так было ясно всем.
Вэй Усянь смотрел на своё отражение в воде, но видел лишь человека рядом с собой. Он уже давно запомнил каждую черту его лица, поэтому даже искажённое отражение не мешало наслаждаться точёным профилем и своевольным взглядом глаз.
— И долго ты будешь рассматривать меня? – И Вэй Усянь обаятельно улыбается, беззастенчиво придвигаясь к Цзян Чэну. Тот всё ещё напряжён, но позволяет приблизиться.
— Вот уже давно тебя знаю, а любоваться тобой никогда не надоест, – и его улыбка становится лишь ярче, а сердце Главы Ордена Юньмэн Цзян пропускает удар.
Вэй Усянь направляет свой взгляд на небо, на Луну, на звёзды, туда, где в бескрайних просторах когда-то летали пёстрые воздушные змеи, а они были ещё юными и наивными, готовыми всем сердцем любить и всем сердцем ненавидеть. Цзян Чэну тоже передаётся это чувство лёгкой меланхолии, но больше — воздушной нежности, которая своим теплом затапливает каждую клеточку его тела и оседает образом Вэй Усяня глубоко в душе.
Он смотрит на того, кто сейчас является для него всем-всем на этом свете, и видит красивое лицо с озорным и таким счастливым выражением, и все тревоги, всё бывшее беспокойство бесследно исчезают, стоит ему улыбнуться, сверкнуть глазами и просто находиться рядом с ним.
— Сам только и делаешь, что рассматриваешь, – шëпот совсем рядом, и губы трогает лёгкая усмешка. Цзян Чэн прикрывает глаза, ощущая тёплое дыхание у себя на щеке.
А потом открывает.
— Вэй Усянь, ты просто невыносим.
— Наконец-то ты это понял.
— Можно тебя поцеловать?
— Да, – уже раздаётся в самые губы, и Цзян Чэн неспешно целует. Мягкие и такие знакомые, словно сама Пристань Лотоса оставила свой след на этих губах, и Цзян Чэну безумно нравится их целовать, целовать всего Вэй Усяня.
И когда этот паршивец проскальзывает своим невероятно горячим языком меж губ, то хочется разогнаться до невозможного, выплеснуть всю свою страсть, но в то же время дикая нежность и забота переполняют собой каждую частичку, и Цзян Чэн только углубляет поцелуй, поглаживая пальцами щёку, потому что хочется показать, как дорог ему Вэй Усянь, как он его обожает, как глубоки его чувства — и всё это он хочет передать, запечатлеть, снова и снова, чтобы Вэй Ин никогда не забыл этих ощущений. И Вэй Усянь не забудет, потому что его поцелуй до бесконечности мягкий и тягучий, а ещё такой чувственный, что сам он тает и мелко подрагивает от переполняющей нежности.
Они так долго ждали, ждали этих мгновений, когда смогут наконец рухнуть в объятия друг друга и вот так, совсем не серьёзно, лежать на досках пирса и целовать щёки, веки, губы. Вэй Усянь пьянеет от того, насколько бархатные губы у Главы Ордена Цзян. Тогда, ещё в Облачных Глубинах, он увидел чарующие взгляд фиолетовые цветы горечавки с маленькими бутонами такого не присущего Ордену Гусу Лань оттенка. И он помнит, как в мыслях тут же возникло лицо Цзян Чэна. Вэй Усянь в тот момент даже не заметил, как прижал нежный лепесток к своим губам, думая, что это губы того, которого рядом с ним нет. А сейчас есть. Губы Цзян Чэна ещё лучше, ещё вкуснее, чем из воспоминаний, и Вэй Усянь тихо млеет. И им тепло. Им светло. Так приятно, что они улыбаются и ловят улыбки друг друга.
А потом они лежат на этих самых досках пирса, которые ещё тёплые от солнечного дня, и смотрят на небо, а ветер доносит обрывки пробирающей до мурашек нежной мелодии. Вэй Усянь подхватывает мотив, мурлыкая его себе под нос, и Цзян Чэн даже не останавливает его, потому что вот оно — то, чего он так долго искал: рядом с ним тот, с кем можно забыть о всей перенесённой боли, о страданиях, и дарить ему все те чувства, что копились и сдерживались годами, не находя выхода, а ещё получать отдачу, такую же чувственную, от которой сладко подрагивают колени, а на лице невольно появляется невинная улыбка влюблённого юноши.
И оба знают, что другой чувствует то же самое.
Цзян Чэн поворачивается и оставляет невесомый поцелуй на виске, и Вэй Усянь, как кот, довольно жмурится и протягивает руки, захватывая в свои объятия, не удерживаясь от озорного:
— Кто же знал, что Глава Юньмэн Цзян такой романтик?
— Замолчи, – беззлобно бросает Цзян Чэн, но на самом деле он до невозможности любит его голос, его шутки, его озорство — всего его.
И Вэй Усянь это тоже знает, а поэтому только смеётся, и его весёлый смех рассеивается в воздухе, словно рябь на воде, и сплетается со звуками праздника, с шелестом листвы, с плеском воды — со всем-всем. И этого всего так много, что оглушает, но Цзян Чэн явственно слышит затерявшейся в переливе звуков смех, словно тот играет в прятки, но он так хорошо знает Вэй Усяня, что обязательно его найдёт. Везде. Где бы тот ни был.
Луна вторит их любви своим сиянием, освещая им дорогу, по которой они идут, держась за руки, уверенной походкой, гордо смотря вперёд и ещё крепе сжимая руки, а на их лицах цветут улыбки, которые лишь друг для друга.
И каждый знает, что эти моменты только для них.