Work Text:
Утром Кагура находит конверт: кто-то просунул его в щель между входной дверью и стеной. Конверт сделан из дорогой бумаги, разрисован бабочками и терпко пахнет дымом. В верхнем правом углу — надпись «Для Гинтоки», выведенная тушью, а имени отправителя нет.
— Гин-чан! — зовёт Кагура.
Гинтоки ничком лежит на диване; вяло шевелится, услышав её голос.
— Что?
— Письмо пришло, — сообщает Кагура и машет конвертом. — Опять долговые расписки, как в прошлый раз?
Гинтоки приподнимает голову, щурит опухшие глаза и кивает:
— Да, они самые. Выброси.
Кагура ещё раз принюхивается к конверту, морщится: запах кажется смутно знакомым и щекочет ноздри так же неприятно, как запах крови.
Гинтоки снова утыкается лицом в сгиб локтя и бормочет:
— Чёрт, зачем я так напился. Башка трещит… Кагура, не подашь воды, а?
— Почему я должна носить воду всяким алкоголикам? — отзывается Кагура, подбоченившись; строго поджимает губы. — Встань и возьми.
— Ну пожааалуйста, — ноет Гинтоки. — Прошу тебя, Кагура-чан, нет, Кагура-сама!
— Скажи «Ваше Величество».
Кагуре нравится, когда Гинтоки делает то, что она скажет, — без шантажа, конечно, не обходится, но так даже интереснее.
— Ваше Величество! — охотно отзывается Гинтоки.
— Ладно, — говорит Кагура таким тоном, чтобы сразу стало ясно, какое огромное одолжение она делает.
Перед тем как выбросить конверт — уже второй за этот месяц — в мусорное ведро, она рвёт его пополам, складывает половинки и снова рвёт.
Гинтоки глотает воду так жадно, будто провел много дней в пустыне, и выдыхает:
— Спасибо.
Кагура моргает, глядя на его улыбку, а потом хмурится: от Гинтоки пахнет дымом. Не таким, как от конверта, а сигаретным, но раздражает не меньше.
— Я пойду погуляю с Садахару, — говорит она.
— Ага, будьте осторожнее, — бубнит Гинтоки. — Не берите конфеты у подозрительных парней.
— А отбирать можно?
— Угу.
Гинтоки отворачивается к спинке дивана, поджимает ноги. Его дыхание становится ровным и тихим.
В прихожей Кагура крепко обнимает Садахару и шепчет:
— Если увидишь Мадао, можешь его укусить. И майонезника тоже.
Садахару виляет хвостом, словно отвечает: «Ну ещё бы».
— Да, они постоянно спаивают нашего Гин-чана, — сердится Кагура. — Надо их проучить.
Садахару понимающе тявкает.
Мадао в парке нет — это вроде бы хорошо, потому что не на кого злиться, и в то же время плохо, ведь натравливать Садахару тоже не на кого.
Зато в парке есть Сачико, она сидит на скамье и листает журнал.
— Кто это? — спрашивает Кагура, кивая на парня с художественно растрепанными обесцвеченными волосами, который красуется на обложке.
— О, это же Котик Рётаро, — мечтательно улыбается Сачико. — Кагура-чан, неужели ты его не знаешь? Он ведь снялся в рекламе туалетной бумаги «Перо ангела»! Я бы отдала ему свой первый поцелуй…
— Что в нём хорошего? — Кагура скептически поджимает губы. — Да у него на лице написано, что он глупый маменькин сынок.
— Обожаю глупых маменькиных сынков! — радостно говорит Сачико и прижимает журнал к груди. — Они как раз в моём вкусе! А тебе кто нравится, Кагура-чан?
— Чак Норрис, конечно.
Когда Кагура возвращается домой, Гинтоки ещё спит, укрытый тонким одеялом. На столе стоит стакан с клубничным молоком. Видимо, Шинпачи приходил — да, точно, рядом со стаканом лежит записка: «Ушёл на собрание фан-клуба».
Гинтоки умеет спать самозабвенно. Он развалился на спине, чуть приоткрыв рот, и совсем не шевелится, только глазные яблоки под веками дёргаются туда-сюда.
Интересно, что ему снится?
Кагура включает телевизор, но по всем каналам показывают какую-то ерунду. Тогда она садится на пол у дивана и некоторое время слушает дыхание Гинтоки. Потом протягивает руку, касается его волос — взлохмаченные пряди на ощупь чем-то напоминают сладкую вату. Осторожно трогает за плечо, шёпотом говорит:
— Гин-чан.
Гинтоки никак не реагирует; она смотрит на него, смотрит — и вдруг порывисто наклоняется, закрывает глаза…
Вряд ли это можно назвать поцелуем. Всего лишь лёгкое прикосновение губами к губам, длившееся меньше секунды. Но сердце почему-то колотится так сильно, будто вот-вот вырвется из груди, взлетит к самому небу и взорвётся фейерверком.
Кагура отодвигается, чувствуя, как горят губы.
— Туалетная бумага «Перо ангела» — мягкая, как перо ангела! — доносится из динамика телевизора.
Кагура вскакивает и громко, чтобы заглушить бьющийся в ушах пульс, зовёт:
— Гин-чан! Вставай! Я хочу карри! Супер-острый! Карри, карри, карри!
И они идут есть карри.
— Туалетная бумага «Перо ангела»… — напевает Кагура, подпрыгивает на одной ноге и крутит зонт.
— Что за чушь ты несёшь, — бормочет Гинтоки.
Кагура бросает на него взгляд через плечо, снисходительно произносит:
— Ты совсем отстал от жизни, Гин-чан.
Гинтоки зевает с жалобным подвыванием.
Шагнув в тень дерева, Кагура опускает зонт, смотрит вверх — там, в листве, синие просветы в небо, а ещё красный воздушный шар запутался в ветках. Свисающая нитка медленно покачивается на ветру.
Кагура приподнимается на носках, ухватывает её кончиками пальцев и осторожно тянет. Шарик пляшет на нитке, словно радуется, предчувствуя свободу, — Кагура делает несколько шагов, разжимает руку и наблюдает за тем, как он становится всё меньше и меньше, удаляясь от земли.
— Эй, держи зонт нормально, — бурчит Гинтоки. — Солнце сегодня яркое.
Лицо у него недовольное и как будто обиженное. Он запрокидывает голову, приставив ладонь козырьком ко лбу, и добавляет:
— Эх, вот так и ты когда-нибудь улетишь. И даже спасибо не скажешь за все те тонны суконбу, из-за которых мне приходится пахать не разгибаясь.
— Наверное, ты хотел сказать — блевать не разгибаясь, — ехидно отзывается Кагура. — И суконбу тут ни при чём, пить надо меньше.
— Что за чёрная неблагодарность! — возмущается Гинтоки.
— Я же не шарик, — говорит Кагура, отворачиваясь. — Я сама выбираю, куда лететь.
Гинтоки, конечно, совсем не похож на Чака Норриса. Он никуда не стремится, ни к чему не прилагает усилий, просаживает деньги в игровых салонах, а временами очень раздражает — не сразу понимаешь, что в нём хорошего. Поэтому Кагура не стала говорить Сачико правду.
То, что Кагура сказала Гинтоки, тоже было не совсем правдой. На самом деле она уже выбрала, куда лететь, и выбор оказался правильным.