Work Text:
Цзинь Лин ничего не сказал, когда служанка поставила чашку для вина и перед ним, но сел ровнее, словно пытаясь казаться выше и старше. Цзян Чэн тоже ничего не стал говорить, потому что, во-первых, Цзинь Лин и так давно не чурался вина на банкетах в Башне, и, во-вторых, было бы очень глупо заявить вслух «Теперь ты взрослый, племянник, и отныне мы можем пить вместе».
— И как ты его назвал? — спросил Цзинь Лин, разливая вино с молчаливого согласия Цзян Чэна. — Я думал, ты возьмешь девочку.
Фея тихо рыкнула, кажется, поддерживая его удивление. Щенок спал у ее бока, едва ли не наполовину зарывшись в мягкую, густую шерсть.
— Еще никак. — Цзян Чэн принял чашку, но не спешил пить — смотрел, как подрагивает куцый хвостик, который только и видно было из-под развалившейся на подушках Феи.
Фея выросла, как и А-Лин. Еще не совсем, но достаточно, чтобы на мгновение затосковать по прошедшим временам.
— Этот подошел ко мне сам и завалился прямо на ногу, — сказал Цзян Чэн, выпив свое вино. — Так что это он меня взял.
— Вот так и завалился? — невинно спросил Цзинь Лин, и стало понятно, что он уже знает историю целиком. И про то, как наглый щенок напрудил дяде на сапог — тоже.
— Вот так. — Цзян Чэн поднял бровь, подначивая, но Цзинь Лин не стал насмешничать, а как почтительный племянник налил еще вина в его чашку.
— И все же? Какого имени достоин сей могучий пес? — Цзинь Лин мгновение помолчал, перед тем, как уточнить: — Будущий могучий пес.
Нет, все-таки почтительный племянник дразнит и смеется.
— Ты, кажется, забыл, какой крохой принесли тебе Фею.
Услышав свое имя — у благородных собак-оборотней не бывает кличек! — Фея подняла лобастую голову и тихо гавкнула, намекая, что уж теперь-то ее крохой не назовешь.
В открытые окна врывался летний, жаркий даже на закате ветер, колыхая шелковые занавеси, и впервые за долгое время Цзян Чэн чувствовал умиротворение. Внезапный приезд Цзинь Лина, сначала заставивший сердце тревожно биться, обернулся приятной беседой за ужином и не менее приятной — после.
Но все время невольно хотелось переспросить «Что случилось?». Ему уже никогда не избавиться от дурных предчувствий из-за любой ерунды.
Цзинь Лин расслабленно повел шеей, подавив зевок, — после неблизкой дороги и сытного ужина, а теперь еще и вина, он казался сонным, но недостаточно, чтобы уйти спать. Или он все-таки хотел поговорить о чем-то более важном, чем имя для пса.
Имя Цзян Чэн никак не мог придумать. Это в детстве можно восхищенно и от чистого сердца назвать собаку Принцессой, а глава Цзян должен думать о последствиях.
— Я не могу решить. Насчет имени. Это гораздо сложнее, чем выбрать щенка.
— Поэтому ты предложил, чтобы меня назвал Вэй Усянь? — спросил Цзинь Лин, и все сонное марево из его глаз пропало, как не бывало.
Значит, он приехал поговорить о нем.
Ну, это лучше, чем если бы в Башне Кои обнаружился заговор или кто-то попытался избавиться от нового нежеланного главы.
— Нет, — ровным голосом сказал Цзян Чэн. — Не поэтому.
— Ты бы дал мне имя получше.
Они помолчали, причем Цзинь Лин явно готовился к новым вопросам, а Цзян Чэн — к мучительным для них обоих ответам. Но Цзинь Лин не стал ничего спрашивать, помялся, отводя взгляд, а потом проговорил, быстро, будто в холодную воду прыгнул:
— Я недавно встретил его. Было одно дело, неупокоенный призрак… Он был с Ханьгуан-цзюнем и учениками Гусу Лань.
Цзян Чэн вздохнул, удерживая себя, чтобы не спросить — и как он? Как будто с ним что-то могло случиться в столь славной компании.
— Он сказал, чтобы я обращался к тебе за советом.
— Тебе нужен совет? — Цзян Чэн сам налил себе вина и, подумав, налил и Цзинь Лину.
— Дядя! Я и так спрошу, если мне надо будет.
То ли совсем обнаглел, то ли наоборот, пытался сказать, что ближе дяди у него никого нет.
— Потом он мне сказал тебя не слушать, — добавил Цзинь Лин. Кажется, он был уже немного пьян — на бледной коже играл румянец, хотя это могла быть всего лишь игра закатного света.
Закат разгорался все ярче, они поэтому и выбрали эти комнаты — из открытых окон были видны алые небо и река с темно-фиолетовой кромкой берегов между ними. Скоро станет темно и берег слева засияет огнями, а берег справа потеряется в чернильной темноте ночи.
— Ты и так меня не слушаешь, — буркнул Цзян Чэн, глядя на горящее пожаром небо.
— Нет, он… Дядя, расскажи мне о нем.
Просьба была жестокой и неуместной. Цзинь Лин это понимал, но, кажется, он уже все взвесил. Смотрел он со взрослой уверенностью в своем праве знать.
И вся приятность вечера закончилась, как вино в кувшине. Но вина можно приказать принести еще…
— Что ты хочешь знать? — спросил Цзян Чэн после паузы, заполненной тяжелым ожиданием: Цзинь Лин успел несколько раз сглотнуть и прикусить губу — уже не по-взрослому.
Говорить о Вэй Усяне было как перебирать оставшиеся от умершего друга вещи — каждая напоминала о чем-то хорошем, но боли было больше. Цзян Чэн все последние годы старался не думать и не вспоминать. Ему и без того хватало одиночества.
А сейчас даже ненависть, какая уж ни была, перестала служить противоядием.
— Важное. — Цзинь Лин выглядел как человек, собиравшийся требовать и давить; безразличное согласие Цзян Чэна выбило его из колеи. — Я не могу… Я знаю то, что было, но этого недостаточно. Я знаю, что он виновен в смерти моего отца, но ведь он и… не совсем виновен?
Ломкий мальчишеский голос дрогнул, и Цзян Чэн почти пожалел его. Цзинь Лин тянулся к Вэй Усяню — это же Вэй Усянь, он родился, чтобы притягивать и привязывать к себе, счастливый характер, легкий нрав, доброе сердце… Цзян Чэн лишился права его судить, когда вытащил Суйбянь из ножен.
Может, Цзинь Лину было бы лучше, если бы с ним был не он, а Вэй Усянь. Или даже не так — Цзинь Лин был бы со своими отцом и матерью, если бы Вэй Усянь не вздумал совершить невозможное своей невообразимой жертвой. Цзян Чэн по-любому выходил помехой.
— Я теперь не знаю, как судить о вине, — сказал Цзян Чэн, постукивая пальцем по глиняной чашечке. Пить он больше не хотел.
Похоже, он пугал Цзинь Лина своим равнодушием, которое на самом деле было совсем не тем, что казалось.
— Просто расскажи. — Настойчивость племянник унаследовал от них всех. Цзян Чэн видел, как все это его мучило — привычная с детства ненависть не выдержала столкновения с живым Вэй Усянем. Теперь Цзинь Лину нужно было оправдание, и за ним он пришел к Цзян Чэну.
Прекрасный выбор.
— Вэй Усянь — это Вэй Усянь. — Цзян Чэн пожал плечами. — Ровно такой, каким ты его знаешь. Все, что случилось в прошлом…
Он замолк, осознав, что хотел сказать — то самое, про прошлое, которое должно остаться в прошлом. Интересно, что чувствовал Вэй Усянь, когда говорил ему это? Усталость? Раздражение? Желание покончить с изматывающими отношениями раз и навсегда?
— Я знаю, что случилось в прошлом, — нетерпеливо сказал Цзинь Лин, садясь еще ближе. — Не про это я спрашиваю, дядя.
— Может, мне тебе ноги сломать, чтобы ты не спрашивал вовсе? — разозлился Цзян Чэн, но гнев его был так очевидно бессилен, что Цзинь Лин только укоризненно посмотрел. — Я не тот человек, которого надо слушать, если речь идет о Вэй Усяне.
— Ты именно тот.
Закат отгорал совсем уж кровавыми отблесками, давно небо не бывало таким алым. Или Цзян Чэн давно на него не смотрел.
— Если ты хочешь знать про то, что творилось на войне и после, то можешь быть уверен — праведных и чистых среди нас не было. Никого. Даже этот… достопочтенный любовник Вэй Усяня ввязывался в не самые приглядные вещи. А самому Вэй Усяню пришлось хуже всех.
Цзян Чэн смог бы отдать за него жизнь, но никогда — ядро. Наверное, Вэнь-мертвец был прав, ему никогда с ним не сравниться.
— Дядя?
— Вэй Усянь не хотел зла. Он бы скорее отсек себе руку и перерезал горло, чем причинил боль твоей матери.
Цзинь Лин шумно вздохнул, и Фея завозилась на своей подушке, будто чувствуя беспокойство хозяина. Щенок без имени тихо пискнул, тыкаясь ей под лапу.
— Ты простил его, дядя?
Дурацкий вопрос. Цзян Чэн прикрыл глаза, предпочитая промолчать — иначе он сказал бы слишком многое.
И еще захотелось прикрикнуть на Цзинь Лина, мол, что ты еще хочешь, я разрешил тебе его любить, если тебе оно было нужно, это разрешение!
— Что я могу ему простить, Цзинь Лин? Мою жизнь?
Цзинь Лин опустил голову — он прекрасно все понимал про жертву Вэй Усяня. Наверное, он бы тоже не смог без ядра. Кто бы из них, бессмертных, смог?
— Значит, простил. — Цзинь Лин бы посмеялся, знай, что так простодушно называет «прощением». — И больше не злишься. И пустишь его в Пристань Лотоса?
— Он уже был в Пристани, — сказал Цзян Чэн, пожав плечами. — С Лань Ванцзи. И они неплохо провели время, насколько я знаю. В резиденцию не заглядывали, я их тоже не приглашал.
Прошлое пусть остается прошлому.
— Я не знал. — Цзинь Лин удивленно свел брови, так красная точка на лбу бросалась в глаза еще сильнее. — Вэй Усянь…
— Хватит на сегодня, — оборвал его Цзян Чэн. Может, это было слишком резко, но спокойствие, которое и так давалось непросто, было на исходе.
Вэй Усянь пришел в Пристань словно показывая, как это все не имеет значения — старая возня, замшелые чувства, никому не нужная боль. Цзян Чэн тоже так мог. По крайней мере, нынешнюю боль не сравнить со старой, и это даже не боль...
Давно надо было распутать все, что свилось в груди колючим комом, от ненависти до одиночества. Дело мучительное, но с каждым днем ему все легче.
— Хватит на сегодня Вэй Усяня.
Будто дождавшись именно этих слов, громко и требовательно запищал щенок, и Фея, подхватив его за загривок, с достоинством подошла к Цзян Чэну, глядя как одолеваемая заботами мать, которую утомили дети. Пришлось брать его на колени, гладить — тот положил голову на ласкающую ладонь и так и замер, закрыв глаза. Фея прильнула к ноге Цзинь Лина, напрашиваясь на заслуженные ласку и угощение, и свое, конечно, получила.
А Цзинь Лин неожиданно сел ближе, почти прижавшись плечом к руке, и стал рассматривать щенка, словно ничего интереснее в жизни не видел. Цзян Чэну казалось, что он должен был бы чувствовать облегчение, но Цзинь Лин словно еще больше задумался. Почему-то он напоминал того ребенка из прошлого, который не плакал, зато залезал на дядины колени и прятал лицо у него в одежде.
Когда плакал — а плакал он часто! — все было не так серьезно, самые большие обиды маленький Цзинь Лин переживал молча, его тогда надо было крепко обнимать и тоже молчать.
— Надо придумать ему хорошее имя, — сказал Цзинь Лин и тоже потянулся к щенку, задевая пальцами руку Цзян Чэна. — Дядя…
— Я не хочу больше о нем говорить, — повторил Цзян Чэн, но услышал только досадливое хмыканье.
— Я тоже. Давай завтра на охоту? Мне надо возвращаться, но один день терпит.
Фея гавкнула, радуясь предложению. С такими умильными глазами она обычно выпрашивала сухари и мясо.
Цзян Чэн почти рявкнул ревнивое «с Вэй Усянем ходи», но это было бы совсем глупостью. Он давно уже не настолько молод, чтобы вести себя как обиженный мальчишка — и так всю юность подпортила эта тень обид. А о мыслях никто не узнает, хотя даже за них стыдно.
В жизни у него было и есть только одно слабое место — Вэй Усянь и все с ним связанное. Цзинь Лин тоже был слабостью, но совсем другой. Один как старая рана, отнимающая силы, другой как сокровище, которое надо беречь.
Просто иногда все путается так, что не разберешь, что болит. Но он теперь приучился распутывать.
— Давай, — сказал Цзян Чэн, когда Цзинь Лин уже успел нахмуриться — так затянулось его молчание. — У меня тоже… терпит.
Они помолчали; в сумерках все ярче горели фонари — в виде лотосов, после сожжения Пристани Цзян Чэн специально заказал такие же, как были раньше, пусть ушлый торговец заломил за них неслыханную плату. Теперь их делали тут же, в своих мастерских.
Цзян Чэн сам был как Пристань Лотоса — восстанавливал себя, как свой дом. Все, что он есть сейчас, он построил на руинах.
Пристань Лотоса получилась неплохо.
— Дядя?
Цзян Чэн скосил глаза с усталой обреченностью: судя по тону, Цзинь Лин снова собирался выдать нечто… разрушающее.
— Ты ни разу не сказал, что сломаешь мне ноги.
— Тебе этого не хватает? — удивился Цзян Чэн, все еще чувствуя настороженность. — Мне не сложно.
— Нет. — Цзинь Лин улыбнулся, и в этой улыбке было мало от его матери, зато хватало отцовского зазнайства. — И мы почти не ругались.
С утра они поругались не больше трех раз, действительно. Скоро от них будет исходить наипристойнейшее благолепие, как от Стены правил в Гусу Лань.
— И к чему ты это?
— Просто так, — пожал плечами Цзинь Лин. — Я рад, что ты взял щенка.
— Буду отпугивать твоего Вэй Усяня от Пристани, — сказал Цзян Чэн, но недостаточно зло. По крайней мере, Цзинь Лин оказался нечувствителен к яду.
— Он такой же мой, как и твой. Твой куда больше!
Щенок тявкнул, словно бы отвлекая от зарождавшейся перепалки, и Цзян Чэн вздохнул, поглаживая толстый, неловкий живот.
— Только вечер испортил.
Цзинь Лин виновато опустил глаза — хотя бы на это у него хватило совести.
— Прости. Но я… Это был подходящий вечер.
— И чем он более подходящий чем вчерашний или завтрашний?
— Чем вчерашний… Знаешь, дядя, сразу после всего ты за разговор о Вэй Усяне точно сломал бы мне ноги. Полгода назад, наверное, выгнал бы из Пристани Лотоса. Ты бы себя видел! Но сейчас ты взял щенка.
Цзян Чэн поднял бровь, ожидая продолжения, — Цзинь Лин отчего-то замялся. О чем, стало понятно, когда он решительно продолжил:
— Цзинь Гуанъяо говорил смотреть на поступки, а не слова.
Не худший вариант того, как назвать мертвого, проклятого всеми родича. Но как будто Цзян Чэн не говорил ему того же!
— В тебе слишком много от Цзиней, — недовольно сказал он, поднимая щенка на ладонях. Тот пискнул, но тут же освоился, удобно свесив задние лапы.
— Я Цзинь. — Племянник даже выпятил нижнюю губу, словно бы в негодовании от претензии. — Я глава ордена Ланьлин Цзинь!
— Оно и видно.
Прошел год, подумал Цзян Чэн, и стало легче, настолько, что Цзинь Лин заметил. Он был внимательный, когда ему было надо, и знал, наверное, Цзян Чэна лучше всех.
Прошел год, у Цзян Чэна теперь был пес, а шрамы стали грубы и надежны, лежа на прошлом как доспехи. Он вспомнил, когда чувствовал что-то похожее — расставляя таблички на резном алтаре в заново отстроенном Храме предков. Тогда казалось, что дальше все будет хорошо.
Годы спустя Цзян Чэн не особо поумнел. Ему снова казалось, что все будет хорошо.
И охота вышла на славу, словно на целый день удалось забыть о тенях прошлого и настоящего. Словно не было больших бед, чем цапнувшая за руку мелкая дрянь из заболоченного озера, или натиравшие сапоги — он так и не вспомнил с утра, что собирался их выбросить.
Цзинь Лин носился как ветер, наперегонки с Феей, и это тоже было из хорошего — с детства за ним было не угнаться, в первую охоту с ним десятилетним Цзян Чэн едва не потерял его в знакомом как собственный кабинет лесу.
После полудня они остановились на берегу реки, и Цзинь Лин вместо отдыха, конечно, полез в воду вместе с радостно лаявшей Феей. Мокрая она выглядела куда более худой, чем казалась… Но все равно — никаких сухарей.
Можно было искупаться и самому, Цзян Чэн даже сбросил сапоги и остался стоять на песчаной отмели, глядя на Пристань. С этого берега была видна лишь западная стена со сторожевой башней — словно мазок туши на фоне белесого неба. В Пристань следовало приходить либо с востока — там были причалы среди бесконечных лотосовых зарослей, либо с севера — через главные ворота под пурпурными стягами. Западная стена была глухой, вода подступала к каменному валу, испещренному иероглифами защитных заклинаний, ничего поражающего воображение.
Цзян Чэн любил западную стену. Он любил Пристань Лотоса всю, от резьбы на колоннах в Зале Мечей до грубо обтесанных камней конюшни. От причалов до девятилепестковых лотосов на воротах.
Он любил ее шум, ее запахи, ее людей.
Вэнь Нин был прав, он бы не смог сравниться с Вэй Усянем и отказаться от всего этого, отдав ядро. Отказаться даже от попытки вернуть, отомстить, сделать не невозможное, а просто — должное.
Это смерть принять легко, что может быть легче смерти? Цзян Чэн скривился, чувствуя болезненную тяжесть в животе, как каждый раз, стоило представить, на что решился Вэй Усянь. Добровольные бессилие, безнадежность, конец всего.
Стать никем — ради кого-то другого.
— Дядя! — Цзинь Лин вынырнул недалеко от берега, подняв кучу брызг. — Ты идешь или нет?!
Научил на свою голову плавать, подумал Цзян Чэн, и покачал головой. Настроение переменилось — так с ним бывало, к счастью, все реже. Наверное, теперь каждый счастливый миг будет омрачен мыслью, что расплатился за него Вэй Усянь.
Цзян Чэн вздохнул — всей грудью, словно готовясь к медитации, — и стал расстегивать пояс, пока Цзинь Лин нетерпеливо переступал ногами на мелководье. Пальцы не слушались, и это раздражало, как и неотвязное чувство вины.
Зная обо всем — отпустил бы он Вэй Усяня на Луаньцзан? Согласился бы с изгнанием?..
Вэй Усянь или Пристань?
У него слишком много долгов перед всеми.
Солнце обожгло плечи, стоило скинуть нижнюю рубашку, — Цзинь Лин много раз видел его шрамы и даже не смотрел на них. Наверное, для него они были такими, будто дядя с ними родился. Неотделимыми от всего остального.
Фея выбежала из воды и крутанулась у ног, торопя, — ей хотелось играть и радоваться. Цзинь Лин крикнул «Фея!», но не одергивая, а тоже радуясь, а потом «Дядя!», и Цзян Чэн улыбнулся. В три шага дошел до реки — теплая вода облизала ступни, и от предвкушения руки пошли гусиной кожей. На глубине будет прохладно, так что после жары перехватит дыхание…
Фея беззаботно прыгнула рядом, обдав брызгами с головы до ног, и Цзян Чэн отскочил в сторону, едва не оступившись — под хохот Цзинь Лина.
— Ноги сломаю! Обоим! И хвост!
Река приняла его как своего — Цзян Чэн не помнил времени, когда он не умел плавать. Он сразу нырнул, не заботясь о волосах и заколке, — темную, мутную воду пронизывали солнечные лучи, доставая до песчаного дна, проплыл вперед, пока песок не сменился черной, колышащейся массой водорослей. Такие заросли любят гули, да и просто запутаться в них опасно.
Цзян Чэн вынырнул, с удовольствием вдыхая легкий после водной тяжести воздух, и осмотрелся. Цзинь Лин отплыл далеко, явно собираясь заманить его на глубину — на мгновение тревога сжала сердце. Под гладкой, будто шелковой поверхностью было неспокойно; тут потому и не строили причалов — течения сплетались коварным, изменчивым узором.
Как-то они с Вэй Усянем наткнулись на гуля, которого занесло к западной стене таким течением, и, к счастью, он был настолько мелким и слабым, что с ним справились даже десятилетки. Вернее, это Вэй Усяню как раз стукнуло десять, и как он орал, когда гуль цапнул его за пятку!.. И как им потом досталось от матери за беспечность, недостойную адептов Юньмэн Цзян.
Но получилось тогда хорошо — Вэй Усянь умудрялся держать скользкого гуля, не давая вырваться, а Цзян Чэн колошматил по бледной, раздувшейся голове, в кровь сбив костяшки. Отец, в отличие от матери, был доволен — не растерялись, сработались, молодцы. Сейчас смешно было вспоминать, как маленький Цзян Чэн лопался от восторга и гордости, пусть отец и положил руку на макушку Вэй Усяня, а не его.
Это был их первый гуль, такое не забывается.
Цзян Чэн неторопливыми, размеренными гребками поплыл за Цзинь Лином, который, кажется, хотел добраться до самой стены. Вода — прохладная, словно бы маслянистая — ласкала кожу, и тело чувствовалось легким, свободным и ничем не стесненным.
Пряди у лица намокли, прилипнув к щекам, но Цзян Чэн не обращал внимания — чем хороши река и племянник, так это тем, что перед ними нестрашно показаться смешным. Фее тоже не нужны все его попытки хранить достоинство, уж какое ни есть.
Он снова нырнул, поглубже, аккуратно проплыл между черными тучами змеящихся водорослей и вынырнул на поверхность там, где по его расчетам должен был быть Цзинь Лин. Блестящая на солнце рябь на мгновение ослепила, и Цзян Чэн зажмурился, стирая с лица воду. Огляделся — безмятежность реки не нарушал никто, кроме него. Ни мальчишки, ни собаки.
Ничего особенного — они тоже любили нырять, Цзинь Лин плавал не хуже местных и даже иногда выигрывал заплывы к стыду исконных юньмэнцев, но тревога привычно сжала сердце.
Цзян Чэн снова оглянулся, высматривая, где вода излишне бурлит, выдавая ныряльщиков, но все было спокойно. Будто он остался один в реке.
— Цзинь Лин! — позвал он, зная, что его никто не услышит. — Фея!
Мелкие волны бились в грудь, тишина вокруг казалась угнетающей.
Цзинь Лин слишком хорошо знает реку вокруг Пристани, чтобы найти себе в ней неприятностей, тем более, с такой собакой…
— Цзинь Лин! — крикнул он громче. Страх оглушил на мгновение, Цзян Чэн почувствовал, что сам уходит под воду, и тут же забил ногами, лихорадочно оглядывась. Надо нырять за ними, что если гуль?.. Если водоросли?! Мог запутаться, и собака, его глупая собака!..
Под водой было так же страшно и безмятежно, как и над ней. Солнце широкими полосами рвалось сквозь ее толщу, медленно колыхались водоросли, серебристые рыбины сновали среди них целой стаей — значит, гулей рядом нет.
Цзян Чэн вынырнул с отчаянной надеждой увидеть смеющегося и отфыркивающегося Цзинь Лина, и думать не думавшего о дурацких страхах дяди, но вокруг было все так же пусто. Стало холодно, будто вода замерзла, будто не лето было, а зима…
Цзян Чэн уже почти готов был ударить заклинанием-сетью, вычесывая все живое крупнее мальков из реки, когда сзади послышался громкий плеск и крик «Испугался?!», и за шею схватились холодные мокрые пальцы.
Фея радостно гавкнула, подплывая под руку, и Цзян Чэну захотелось ее утопить — вместе с хохочущим Цзинь Лином, который, к счастью, не видел его лица. Понадобилось несколько долгих, глубоких вздохов, чтобы высвободиться из чужой хватки и обернуться. Наверное, по нему все равно что-то такое было заметно, потому что Цзинь Лин вдруг перестал смеяться и уже просто улыбался, чуть хмуря брови.
Алое пятно Цзинь не выдержало купания, над переносицей остался только розоватый круглый след.
— Дядя, ты злишься?
Цзинь Лин не был виноват, знал Цзян Чэн, разве что в ребячливости — не по возрасту, не по статусу, но кто осудит за маленькое счастье? Это все внутри него самого. Темный, бесконечный, неистребимый страх.
— Сам утоплю в следующий раз, — мрачно сказал он, сглотнув пересохшим горлом. Цзинь Лин с облегчением снова рассмеялся, едва удержавшись, кажется, чтобы не плеснуть в него водой. Как пять лет ему!..
— Но сначала переломаешь ноги? — уточнил он нахально, и Цзян Чэн, не удержавшись, сам окатил его водой — прямо в довольный, открытый рот. — Дядя!
— Цзинь Лин, — с той же интонацией передразнил его Цзян Чэн. Страх отступил, совсем. Он снова сглотнул, чувствуя, как ослабели руки, когда все схлынуло.
Они медленно поплыли рядом — течение мягко подталкивало к середине реки, приходилось то и дело загребать к берегу — и Цзинь Лин несколько раз показательно отфыркивался и мучительно щурил глаза, показывая бессердечному дядюшке, как пострадал. Но на страдания его долго не хватило, он снова нырнул — на этот раз Цзян Чэн не спускал с него глаз.
Если бы ничего не случилось, вдруг подумал он, они бы, наверное, до сих пор так плавали с Вэй Усянем. Тот бы вытаскивал его из кабинета, небрежно отпихивая бумаги и отсылая слуг, и уж точно он бы пропустил мимо ушей все его раздраженные крики, мол, глава занят и ему ну совершенно некогда! Или, если бы совсем ничего не случилось, отец бы занимался скучными бумагами и просителями, а они бы ходили на ночные охоты и тоже плавали, утомившись и пресытившись сражениями.
На мгновение это представилось таким реальным, что Цзян Чэн тряхнул головой, хмурясь, — он был не из тех, кто раздирает сердце счастливыми воспоминаниями и мечтами, с чего вдруг накатило…
Цзинь Лин вынырнул, отвлекая от глупых мыслей, и заявил, отдуваясь:
— Я хочу есть.
Цзян Чэн тоже хотел. Есть, гладить щенка, который все так же оставался щенком без имени, и не думать о несбывшемся.
***
Они возвращались в тот час, когда у главных ворот было оживленнее всего — торговцы пытались сбыть последний товар, сменялись патрули и уходили за добычей ночные охотники. Не так шумно, как раньше, при отце — отчего он сегодня о нем все время вспоминает? — но площадь перед Пристанью Лотоса всегда была многолюдной.
Пурпурные стяги не шевелились в разомлевшем от жары и безветрия воздухе, и как всегда их вид заставил сердце биться чаще. Надо обновить защитные заклинания, мимоходом подумал Цзян Чэн и нахмурился, почувствовав неладное.
На площади было тихо, а вот людей словно бы стало больше — их взгляды цепляли и жгли, он всегда был к такому чувствителен. Цзинь Лин, до того ворчавший про смывшуюся точку на лбу и про то, что в этом смысле колокольчики и ленты гораздо удобнее, замолчал и огляделся.
— Глава…
Подскочивший десятник, люди которого сегодня были на воротах, беспокойно сжимал и разжимал кулак на мече. В который раз за день тревога холодом осела в животе.
Сколько бы Цзян Чэн не думал об этом, он не был готов.
Недалеко от ворот в широком круге пустого пространства стоял осел, то и дело недовольно встряхиваясь и позвякивая нелепой упряжью. Рядом застыл человек, которого Цзян Чэн не ожидал увидеть еще лет пятнадцать и уж точно не в одиночестве, без маячившей рядом белой каменнолицей тени.
Цзян Чэн даже сделал несколько шагов в его сторону и остановился совсем недалеко от Вэй Усяня, сцепившего руки у пояса и смотревшего прямо на него. На площади стало еще тише, и десятник отступил, не дождавшись приказа и не осмелившись нарушить молчание.
Наверное, они могли простоять так очень долго, но Цзинь Лин шумно вздохнул, и это словно разбило тишину.
— Ну вот. — Себя Цзян Чэн слышал будто со стороны. — Стоило только завести собаку.
И Вэй Усянь улыбнулся. Он, наверное, не расслышал его слов.