Work Text:
Ну, целуй же! Так хочу я.
Утро молодого господина, последнего из династии Дин, начинается поистине великолепно: голова тяжелая, словно чугунный колокол, и гудит соответствующе. Bо рту поселился мерзкий привкус - управляющий отца не преминул бы заметить, что здоровый человек по утрам ощущает исключительно вкус собственной души. Kонечности изрядно затекли - скорее всего, он отключился в том же нелепом положении, в каком и свалился на постель. Hедоснятый галстук не слишком гостеприимно натирает шею, по ногам веет холодом, но с обеих сторон тянет жаром, от которого бросило в пот даже во сне: рубашка влажная и мятая, неприятно липнет к телу. Перед внутренним взором мелькает калейдоскоп образов: булыжная мостовая, велосипед заносит на повороте, от реки тянет сыростью, неистребимым запахом рыбы; светлое пятно в непроницаемой тьме водной глубины, перевёрнутое лицо с недоуменно нахмуренными бровями, от недостатка воздуха в легких полыхает огонь, и первый глоток чего-то явно покрепче чая вышибает дух не хуже удара под дых; гомон голосов, визгливый смех, пестрые рукава, белое полотно колышется под полуночным бризом, откуда-то издалека плывет звук гонга; пряжка ремня пребольно ударяет подвздошную кость даже сквозь одежду, яркие от алой помады губы, ногти пребольно царапают кожу, стыдно смотреть вниз, и он кусает пальцы, чтобы не стонать совсем уж позорно.
- Девчонки, - снисходительно тянет смутно знакомый голос, слышится сдавленный смешок, - ничему-то вы не учитесь, зато дерёте втридорога! Давай покажу, не дергайся... - а дальше его скрутило, оглушило, расщепило на атомы, протащило сквозь ослепительный шторм сенсорных ощущений и вышвырнуло на отмель утра изрядно помятым, но впервые за много месяцев отдохнувшим и, чего лукавить, почти довольным жизнью.
Генри Озборн, угрюмый американец с британскими корнями и наследством, вынужденный сосед по этажу в съемных апартаментах, поговаривал, что в некоторых жизненных ситуациях предпочтительна селективная амнезия.
Дин Мао открывает глаза и сердце его пропускает удар от ужаса.
---
Постороннему жизнь Го Дэю могла бы показаться наполненной праздным бездельем и чувственными удовольствиями: он волен спать допоздна, есть, что душе угодно - если в карманах водится наличность, вестимо, а уж за такими мелочами с его-то талантом находить как подработку, так и приключения на собственную задницу, дело не задержится. В немногочисленный круг его официальных обязанностей входит отлов трупов в реке, но, учитывая незаурядные способности и поистине собачью верность товарищей из команды, выполнение даже столь малопривлекательных задач не составляет особого труда.
Несмотря на обилие обязанностей неофициальных, частенько не совсем легальных и этически однозначных, бóльшую часть времени ему скучно, хоть вой. Вот почему растерянная физиономия сынка председателя, запутавшегося в водорослях в двух метрах под поверхностью воды, кажется едва ли не даром богов. Идеальным лекарством от скуки.
Го Дэю мог бы запросто припугнуть строптивого салагу, притворившись Речным Духом - благо мальчишка уже порядком порастерял запасы самоуверенности, кислорода, и хлебнул воды, а чего только не разглядишь в мутной от ила речной мгле на пороге удушья. Но взгляд напротив ясен и исполнен скептичного недоверия, и это неожиданно производит эффект, аналогичный ушибу незащищенного мизинца об угол, пока бредешь в темноте наощупь. Он фыркнул бы, будь они на суше.
Из борделя Госпожи Ху он уходит едва на востоке занимается хмурый рассвет. С неба сеется дождь, одежда пропахла сладкими духами и благовониями. При воспоминании о шокированном, почти постыдном всхлипе, который издал "достопочтенный господин наследник Торговой палаты", когда бестолковая Цзиньлай наконец-то прислушалась к дельным советам, перестала изображать оскорбленную невинность - это в публичном-то доме! и пустила в дело руки как следует, на душе делается здорово, пусть для этого, объективно говоря, нет никаких оснований. В серых сумерках Го Дэю шлепает по лужам, запихнув озябшие ладони в карманы почти по локоть, и на лице его расплывается самодовольная ухмылка.
---
Следующие несколько дней наглядно демонстрируют слова Учителя о том, что всякое доброе дело бывает наказуемо. И никакой развод на ужин с последующим запретом есть рыбу - лучшее, между прочим, блюдо в этой харчевне, не компенсируют ярость, спровоцированную нагловато-невинным взглядом в рамках сопровождения к подаренным часам. Немецкая дрянь мало того, что весила килограмм десять, ещё и разразилась в ночи таким жутким воем, что Учитель чуть шкуру с самого Го Дэю не спустил - как будто это он притащил в храм проклятую штукенцию и самолично ее завел.
Вот почему Го Дэю никак не может отказать себе в удовольствии позубоскалить:
- Чем богаче люди, тем больше мерзостей они совершают. Впрочем, куда уж мне - молодой наследник Торговой палаты должен знать об этом гораздо лучше, не правда ли? - проникновенно вещает он.
Дин Мао моментально начинает закипать, весь исходит красными пятнами от злости:
- Хочешь что-то сказать - ни в чем себе не отказывай!
Го Дэю даже жмурится от удовольствия, мысленно потирая руки. О да, ему-то есть, о чем поведать. Но Учитель смотрит на него с немым осуждением, да и куда это годится - выдавать чужие секреты старшим.
Стоит им остаться наедине, как богатенький зануда снова лезет на рожон:
- Ты-ы-ы! - верещит он не хуже старой шаманки - что и говори, талантливый парень. - Видел меня без одежды!
- Ой, как будто там есть, на что смотреть! - ответом становится ощутимый тычок под ребро с локтя. Го Дэю морщится, шутливо грозит пальцем.
- Но-но! Считай это благотворительным взносом, ответных любезностей я не жду.
- Ах ты!.. Куда вчера лапы тянул?
- Спятил?! Вообще тебя не трогал! - кое-кто здесь явно лукавит, но одной высокопоставленной заднице об этом ведь знать необязательно. Во всяком случае, пока: такие фартовые кости в виде компромата не каждый день приходят, лучше дождаться игры по-крупному - ну, или крупных же неприятностей - неизвестно ещё, чего раньше, с их-то общим везением.
- Да-а? А почему я проснулся в одной постели с двумя полуобнаженными женщинами?!
- Два полуобнаженных мужчины тебя бы больше устроили? - Го Дэю с наигранным любопытством склоняет голову к плечу. В воцарившейся тишине слышно, как хлопает створка ворот.
Уперев руки в бока, Дин Мао окидывает его взглядом, от которого любой свалился бы замертво - любой, но точно не Го Дэю, уж извините, - и продолжает значительно тише:
- Какой же ты придурок! В бордель меня зачем потащил?!
- А куда я тебя должен был тащить? В полицию? Или к себе домой?
- Почему бы и не туда?!
- То есть, перспектива проснуться со мной тебя пугает меньше, чем две милейшие безобидные девушки? Отрадно это знать.
- Что-о-о?! - от возмущения Дин Мао принимается тихонько пыхтеть, и Го Дэю стоит нечеловеческих усилий удержать на лице маску глумливого сочувствия.
- Между прочим, в отличие от них, я сплю вообще без одежды, - добивает он, двигая бровями.
От скоропостижной кончины во цвете лет его спасает лишь возвращение Учителя.
—-
"Что между вами происходит?" - потребовала Гуин ещё тогда, в день праздника Духа Pеки - всего несколько дней назад, а по ощущениям - немыслимо давно. И Го Дэю как мальчишка повелся на выпад, запнулся, отвёл взгляд - спасибо ещё, не покраснел.
"Что с вами двоими не так?" - в сердцах бросил Учитель не далее, чем сегодня утром, когда словесная пикировка за столом грозила перерасти в полномасштабную драку. В наказание приходится драить полы в храме, пока Дин Мао разбирает завалы рухляди в дальнем чулане. - Будет время поразмыслить над своей глупостью, - припечатал наставник, намереваясь подремать в кресле. От влажной пыли зудит в носу, ноет спина. Шуруя тряпкой в полутьме, Го Дэю умудрился загнать занозу под ноготь большого пальца, и она-то раздражает пуще всего. Не считая Дин Мао, конечно.
——
Он все ждёт, когда неловкость перерастёт в откровенную неприязнь, смущаясь собственных проявлений человечности. Даже прикасаться к «господину юному наследнику Торговой палаты», чтобы привлечь внимание к незамеченным ранее подробностям, позвать к ужину, передать палочки за столом, кажется чем-то вопиющим; поэтому когда тот сидит, будто в трансе, на пристани, потерянно вглядываясь в посиневшие лица выложенных неровными рядами трупов, Го Дэю от души лупит его открытой ладонью по предплечью, старательно избегая открытых участков кожи, одновременно стремясь причинить максимум болезненных ощущений.
Сложно не заметить, что Дин Мао откровенно пялится на него, старательно делая вид, что прохлаждается в тени, пока сам Го Дэю маринуется в свежеотремонтированной бочке как исходящий ядом злобный огурец. Его так и подмывает рявкнуть что-нибудь вроде "чо уставился?", но привитая наставником справедливость держит язык на привязи. Cам-то не лучше: пока Дин Мао добросовестно ползал по грязи, делая замеры следа вломившегося в храм неудачливого похитителя трупика младенца, даже язык высунул от усердия, бедный, Го Дэю не без удовольствия - не станем себе лгать - рассмотрел все интересующие подробности.
Дин Мао как-то обмолвился, что нравится женщинам - вдвойне забавнее наблюдать разливающееся краской по бледным щекам смущение оттого лишь, что его разглядывает ровесник.
В своё оправдание Го Дэю, цитируя опять-таки Учителя, мог бы высказать примерно следующее: не припомню, чтобы кто-нибудь требовал плату за то, что у человека просто-напросто имелись зрячие глаза. Однако вместо того, чтобы уйти под воду по самую макушку, он кладёт локти на набухшие от влаги деревянные края бочки и самым что ни на есть светски-непринужденным тоном осведомляется:
- Так что там у нас сегодня с... как их там... - он щёлкает пальцами, - маслинами?
Предсказуемо Дин Мао вскидывается с поистине неописуемым выражением - Го Дэю первым бы поставил на его мимику все деньги.
—-
- Скажи, - зовёт Дин Мао, - зачем мне только это все было нужно?
В этот момент Го Дэю осеняет: перед ним обычный парнишка, которого жизнь из беззаботного «золотого» наследника в три дня сделала потерянным сиротой. Клан Торговой палаты водит его за нос, покрывая преступления отца, оберегая от мутных секретов, которые рано или поздно, разумеется, всплывут в виде одним богам ведомо какой неприглядной правды. Ещё неделю назад тот был где-то на полпути из Европы, знать не знал ни о нем самом, ни об Учителе и храме, а сейчас вот лежит, скукожившись вокруг чьей-то анонимной черепушки, и все тяготы мира, кажется, навалились на его плечи. На сколько его хватит? Кто бы сказал наверняка.
- Я - обыкновенный ныряльщик, нашедший тело твоего отца, - роняет Го Дэю, опережая доводы здравого смысла. - Сам разве не хочешь узнать, как он умер?
Есть некое низменное удовольствие в непрестанных издевках, порой отнюдь не добродушных. И пусть он сам вырос на попечении Учителя, бoльшей частью, он был счастлив здесь. Да что там, он и сейчас вполне доволен жизнью, хотя никогда не знал собственных родителей, что, пожалуй, к лучшему. А парень не успел ни попрощаться с отцом, ни попросить прощения: последние его слова оказались жестоким упреком. Го Дэю становится стыдно до пунцовых ушей.
Слышно, как в крошечном внутреннем дворике шумят ребята, приветствуя вездесущую Гуин. За окнами давно стемнело, косые лучи фонарей ложатся на угол храмовой пристройки: картина с младых ногтей знакомая, упоительная в своей безмятежности. Что-то надвигается, все это чувствуют. Дух Pеки затаился, в воде словно разлилось нечто - даже по здравом размышлении Го Дэю не может охарактеризовать это иначе как предчувствие беды. Он будто стоит перед приоткрытой дверью, и не исключено, что обнаруженное за порогом может всем чертовски не понравиться: маятник реальности раскачивается, в сумрачной воде видений клубится тьма, и на мгновение Го Дэю хочется уйти от этого пронзительного ощущения момента, который меняет все, разделяя жизнь на пресловутые «до» и «после». Он тянет носом запахи вечернего воздуха: дым жаровни, палые листья, сырая вода в кадках, остывающие креветки в поддоне, изъеденные плесенью стены, горькие травы в мешочках по углам, формалин в стеклянных емкостях, что-то незнакомое, сладковато-терпкое - то, с чем, с недавних пор ассоциируется Дин Мао, пусть он сам и под страхом смерти не позвал бы того по имени.
Хочется по привычке поддеть, мол, чо, зассал, - нагло рассмеявшись, конечно.
Вместо этого он слышит: «Есть ещё один способ пробраться в госпиталь», - что самое стремное, произнесенное своим собственным голосом.
—-
В жизни так много неожиданных поворотов и стечений обстоятельств, никогда не знаешь, когда способность задерживать дыхание на довольно продолжительное время может по-настоящему пригодиться: от вони речного ила щиплет глаза. Неудивительно, что Дин Мао аж перекосило от отвращения - удивительно, что ему хватило самообладания не накинуться с кулаками на Го Дэю, который ни в коем случае не стал отказывать себе в удовольствии и от души размазал источающую тошнотворные миазмы жижу от чужого лба до шеи. Души оказалось ожидаемо много, вот почему большую часть поездки ничком на скрипучей телеге Дин Мао пытался нащупать размах приключившейся с его наследной физиономией трагедии.
Неуклюжие, хотя и абсолютно невинные трепыхания под общей простыней не оставили равнодушной даже в целом небрезгливую Гуин. Слушая ее возмущенное фырканье по поводу попранного благочестия, неловкие оправдания заметно порозовевшего ушами Дин Мао, Го Дэю испытывает двойственное чувство: с одной стороны, его разбирает подстегиваемое азартом авантюры веселье, с другой - шутка про отсутствующие буфера Гуин никогда не потеряет актуальности - тут уж и к гадалкам не ходи; но есть кое-что ещё, нечто темное и жадное, отчаянно смахивающее на ревность - не совсем лишь ясно, к кому.
——
Го Дэю нравятся предприимчивые неглупые люди, с которыми удобно иметь дело. Он как раз отходит от последствий интоксикации опиумом: два дня в постели, от одного вида еды внутрености выкручивало как у новичка в шторм на утлом суденышке, - когда госпожа Сяо собственной персоной навещает его в храме. Дин Мао завеялся по своим архиважным делам, Учитель отправился пропустить партию в игорный дом, даже Гуин куда-то запропастилась. Утренний бриз перебирает рисовую бумагу, обрамляющую высокие ритуальные фигуры, тонко позвякивают колокольчики. К обеду припекает солнце, лучи отражаются от поверхности воды в бочках. Госпожа Сяо улыбается почти искренне, вспоминая давешнее приключение в ресторане.
- ...Весь вечер проговорил о вас, - со смехом рассказывает она, - совсем не так я себе представляла первое свидание.
Го Дэю вздрагивает, словно под порывом ветра, хотя воздух почти недвижим. За невысокой каменной оградой чирикают птицы, в голове пусто, как никогда прежде.
Он и слов-то таких не знает, которые бы хоть отчасти выразили то, что он чувствует. Учитель звал его "лягушонком", когда Го Дею умудрялся напортачить, или "черепахой" - когда тому удавалось просидеть под водой на несколько секунд дольше обычного, выкрасть драгоценное время у реки. С девчонками в борделе не было нужды церемониться: "Давай. Так хорошо. Еще. Спасибо," - вот и все нежности. Для Гуин или ребят из команды и подавно незачем выдумывать любезностей. Несказанные слова жгут язык, и он неоднократно ловил себя на том, как пялится на развалившегося поперёк постели Дин Мао, на его нелепый шелковый халат цвета зимней ночи, на то, как скользят по строчкам глаза за линзами очков, как тот неосознанно шевелит большими пальцами ног, замирая, наткнувшись на что-то любопытное. Черт знает, как его называть, чтобы ничем себя не выдать.
- Вам, я вижу, нездоровится, - проницательно подмечает госпожа Сяо. - Те заметки... будут готовы к концу недели.
Го Дэю кивает, провожает взглядом узкую спину, ждет с детства знакомого скрипа петель ворот, поднимает плечи и зажмуривается до белых искр под веками.
——
- Человек утонул в участке, - говорит Те Ню.
Го Дэю кажется, что его кровь схватилась изморозью.
——
Ветер за окном крепчает, ливень припускает во всю мощь, когда промокший до нитки Дин Мао вваливается в его комнату без стука. Го Дэю поднимает брови так высоко, что несколько лицевых мышц начинает ныть. Он как раз хочет уточнить, давно ли между ними установились отношения подобной степени близости, когда Дин Мао вскидывает вверх руку и тычет пальцем в лицо:
- Заткнись!
- ...
- Что бы ты ни сказал, иди к черту!
- И вам добрый вечер, господин предс...
С протяжным стоном Дин Мао падает на аккуратно застеленную постель - прямо в мокрой и грязной уличной одежде, между прочим. А кому-то здесь потом спать.
- Я ж просил, - невнятно бурчит он в подушку.
- Ничего себе! Вот это манеры, оказывается, в Европе! - на языке Го Дэю вертится еще с полдюжины хлестких фраз, но внезапное и какое-то донельзя робкое "Давай выпьем?" начисто лишает его дара речи. Ненадолго, впрочем:
- Мне нельзя алкоголь, - и он вовсе не оправдывается, вот еще.
- Все под контролем, я же врач!
- Патологоанатом.
- Ты сам вылавливаешь трупы в реке, и что? - запальчиво перебивает Дин Мао. Что-то с ним не так сегодня, но никак не разобрать, что конкретно.
- Дело не в этом.
- Ой, просто заткнись и пей!
Когда просят столь любезно, как тут отказать?
- Ты... будь осторожен, - невнятно бубнит Дин Мао, отворачиваясь, созерцая паутину трещин на стене с таким благоговейным интересом, словно нежданно-негаданно обнаружил там оригинал "Искусства войны". Прямо на бамбуковых планках, ага. - Там, под водой... полно мертвецов.
Го Дэю открывает было рот, и неожиданно в первую очередь для себя самого давится воздухом. При мысли о том, что Дин Мао беспокоится о его жизни достаточно, чтобы переступить через засевшую метафорическим колом в заднице гордость, пусть даже пришлось изрядно накидаться, чтобы признать это вслух, делается жарко, и неловко, и просто здорово. Го Дэю осторожно откашливается, однако верная подруга-острословие, очевидно, на вечер покинула юдоль скорбей, в миру более известную как его, цитируя Учителя, "ослиную башку".
- Ладно, - едва слышно выдавливает он. Дин Мао смеривает его недоверчивым взглядом и, чуть помедлив, кивает.
Дождь барабанит по скату крыши, мелкие лужи во дворе разрастаются до небольшого озерца. Под стулом Дин Мао тоже собралась вода с одежды и сапог. Вино, должно быть, стоит целое состояние, аромат стоит умопомрачительный. Звуки, цвета, образы постепенно сливаются в непроглядную метель, веки тяжелеют, и Го Дэю засыпает, склонив голову на сложенные на столе руки.