Chapter Text
«…остров Агмарен и Седые Земли покрыли ледники.
В Золотые Земли хлынули переселенцы — агмы, за ними вариты.
Теперь мы именуем их бергерами, марагонцами, дриксенцами и гаунау.
По слухам, вместе с ними прибыли некоторые птицы и звери,
но мне не случилось подтвердить это в своём путешествии.
Впрочем, добытчики пушнины охотно посещают обезлюдевшие Седые Земли и теперь…»
Из «Путевых заметок о путешествии
по отдельным областям Талига и Золотых Земель»
Карло Рафианского
Пролог.
375 год Круга Скал.
На границе Дриксен и Бергмарк.
Ему часто снился снег.
Это могло бы навевать скуку — снег на севере лежал большую часть года. Но сны ощущались правильными. Снег, зимний лес, едва заметная тропинка, убегающая вдаль.
***
Зверь проснулся в предрассветном лесу. Потянул носом воздух, пошевелил затёкшими лапами, отряхнулся. Стоило возвращаться. Время одиночества заканчивалось, его ждали там, за опушкой. И он слишком далеко забрался — это становилось опасным.
Что-то беспокоило.
Он повёл головой. Замер. Прислушался. Нет, не померещилось.
Тонкий-тонкий скулёж, почти писк, еле различимый на краю сонного сознания. Уже слабый, отчаявшийся. Зверь оглянулся — и белые лапы взрыли нетронутый с ночи сугроб. Нужно было спешить.
Сперва он увидел следы. Такие же, как оставлял сам. Лапы, которые свободно бежали по подмерзшему или прибитому ветром насту, на мягком снегу проваливались неясными отпечатками. Вернее, такие же следы, но не совсем — внутри его собственного любой из этих поместился бы с легкостью, и место ещё бы осталось.
На открывшейся поляне снег пятнала алая кровь. Оледенелые сучья были сдвинуты и обломаны, нижние ветки ели зеленели, лишившись привычного покрова. Небольшой щенок ещё боролся, но враг оказался не по силам — ржавый капкан был вдвое тяжелее и мог удержать зверя куда крупнее до подхода охотников. Малыш повернул голову к незнакомцу, насколько получилось, и хрипло тявкнул. Голос сорвал, отметилось зверю, но это он понял уже потом. Одни глаза встретились с другими, и старший вздрогнул, понимая и не веря.
***
…в тот день лёгкая, снегу не растаять, оттепель закончилась, и ударили морозы. Потому-то егеря и охотники, которые решили проверить старый капкан среди прочих, увидели на снегу всю картину. И после долго спорили.
Следы на поляне походили на лисьи, но смотрелись менее чёткими, лунки когтей виднелись глубже, а сам след немного расплылся по краям. Видно, звери, и взрослый, и детёныш, щеголяли густым пушистым мехом, который согрел бы и в более лютые холода. К тому же в капкане застряла пара клочков чисто белой, а не рыжей или серо-чёрной шерсти. Выходило, что зверёныш по глупости или любопытству угодил в ловушку, безуспешно пытался выбраться, и как бы не всю ночь; обломанные, поцарапанные сучья и обрывки коры на разжатых зубьях рассказали, что старший зверь оказался умнее зайцев, которые иной раз оставляли в капкане лапу.
А если склониться низко-низко к петлям… Опытный глаз с трудом, но различал, что снег прямо у ловушки был примят не лапами зверя — чем-то потяжелее. А затем тщательно выметен поверх еловой веткой или пушистым хвостом. Словно что-то закапывали или старались скрыть.
Сдвоенная цепочка следов, маленьких и побольше, уводила к деревне и ближайшему поместью. Не в лес, как стоило бы ждать от зверей. Через четверть хорны маленькие отпечатки исчезли, а большие сделались глубже и заметнее, особенно у передних лап. Иногда их будто размазывало что-то пушистое — или кто-то, кого тащили в зубах. На расчищенной тропинке, неподалеку от жилья, следов было не разглядеть совсем. С другой стороны от тропы их тоже не нашлось.
Уже поздним вечером, зябко поёживаясь у камина, старший егерь крепко задумался.
Дриксен. Регинхайм.
Пожилой, но ещё вполне крепкий мужчина в свободном сером облачении тяжело поднялся из кресла, и его взгляд обратился к молодому парню за столом. Тот вопросительно поднял голову от листа бумаги и отложил перо.
— На сегодня всё, Мартин. Сложи к остальным, как обычно.
Он пожевал губами, прошёлся по кабинету. Прокрутил на пальце наперсный знак с изображением эсперы и мыши со свечой. Заколебался, но всё же кивнул собственным мыслям.
— Не отправляй пока. Очень мало сведений. Да и людям свойственно ошибаться. Какие-то звери, незнакомые следы. И потом, верить слухам, которые дошли от бергеров… У них свои приметы, и мало кто из них принимает Создателя нашего сердцем.
Его собеседник подался вперёд, желая спросить о чём-то. Дождался, когда настоятель монастыря одобрительно кивнет.
— Отец Йоханн, я мог бы разведать подробнее. Порасспрашивать людей…
— Не выйдет, — досадливо поморщился настоятель. — Другая страна, хотя мы не слишком далеко от границы. Несколько деревень и баронское поместье, там нет ни крупного тракта, ни городка. Любой путник будет на виду. Расспросы принесут больше вреда тебе, чем пользы ордену. Да и обнаруживать наш интерес… Леворукий смущает сердца людей. А вот в разум своих слуг, сознательных или нечаянных, вкладывает вполне здравые соображения. Страх, что их разоблачат, внушает им изворотливость. Твари являются в облике зверином и человеческом и тревожат души. Они осторожны, мы не знаем, какие они и сколько их. Орден издавна считал, что именно они прячутся среди обычных зверей в обличье кошек. Но эти следы оставили не кошки — егеря так не ошиблись бы.
Его голос набрал силу и вдохновение. Он будто говорил не с секретарем, который и без того внимал каждому слову, а читал проповедь с амвона.
— Тот, чьё сердце открыто Истине и слугам ее ордена, защищён. Мы можем и должны сделать всё, что дозволит нам Создатель, для сокрушения слуг Врага.
Он осёкся, остановив себя явным усилием воли.
— Пока мы не уверены, что в том лесу проявили себя именно они — стоит помалкивать. Нельзя давать ложных надежд и вызывать… ненужное оживление.
Настоятель снова поморщился, с усилием надавил ладонью на поясницу. Ссутулился, стараясь дать усталым мышцам отдых.
— Опять беспокоит спина? Я скажу брату Ансельму, он подогреет мазь для растирания, — с готовностью поднялся из-за стола Мартин.
— Сам скажу, — отмахнулся настоятель. — Прибери бумаги и хорошенько всё запри.
Мартин прислушался к удалявшимся шагам, ещё раз быстро пробежал глазами строки с названиями деревень и именами хозяев поместья. Запомнил, сложил лист к остальным, запер ящик стола. Задул свечу, вышел из комнаты и закрыл дверь на замок.
«Барон и баронесса Райнштайнер», — значилось на бумаге аккуратным почерком.
Глава 1.
382 год Круга Скал.
Талиг. Оллария.
– В юности я также бывал несдержан, – торжественно объявил Райнштайнер.
«Правда стали, ложь зеркал»
Полковник Дюваль выглядел непривычно строго. Рано поседевшую шевелюру прикрыла шляпа, знакомого гнедого мерина сменил белый линарец. Жеребец сердито мотал головой, пока на увитой кедром и гвоздиками галерее усаживались придворные. Под зычный голос герольда среди них улыбался король.
Полковник не глядя успокоил жеребца, ещё раз обвёл взглядом замершие на чёрно-белых плитах фигуры, убедился в последний раз, что всё в порядке, и сообщил зевакам и почтенной публике, что прибывшие с ним юноши ждут приказаний и готовы служить.
— Двадцать девять доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство. Кто из Лучших Людей Талига изберет их в оруженосцы?
Один из доблестных дворян, черноволосый и растрепанный, несмотря на унарскую стрижку и утренний туалет, повернулся к соседу. А вот светлые, будто выгоревшие на солнце волосы его соседа были аккуратно приглажены. Лучший из фабианцев и второй в списке, лишь ему и уступивший в фехтовании, еле заметно, но весьма ехидно ухмыльнулись друг другу.
Ойген знал — Мишель Эпинэ просил отца не договариваться о том, кому будет служить. И вроде бы маркиз Эр-При обещал подумать над просьбой сына. Но лучший из всех, да ещё и внук Повелителя Молний… Им обоим было, по меньшей мере, интересно, кто назовет его имя.
Мишель поёжился. День был ясным, но ветер с Данара, влажный и пронизывающий, наверняка донимал уроженца солнечной Эпинэ. Парадная форма унаров не предполагала тёплых плащей, в отличие от нарядов гостей, которые наблюдали за ними с галереи. В Лаик Мишель не жаловался, но любви к холодным стенам унарских комнат и промозглым коридорам определённо не питал. Ойгену, понятно, и куда более неприятная погода была бы нипочём, и его улыбка стала заметно шире.
— Я, Генри, граф Рокслей, прошу и выбираю Марселя, виконта Валме.
Ну, насчёт этого наверняка сговорились. Сам он тоже не выглядел удивлённым. Хоть Рокслей и полковник, но до настоящих военных, как и до их опыта, ему далеко — он предпочитал отсиживаться в столице. Ойген покосился на друга. Мишель как раз перевёл взгляд с русой головы Валме на молодую даму в жёлтом, жену полковника. Та заинтересованно изучала приобретение мужа. Кажется, воинская карьера оруженосцу Рокслея не грозила.
Ойген поднял взгляд на чужого эра, опустил — на поднимавшегося унара и кивнул Мишеля: эти двое отлично подойдут друг другу. Представить Марселя как в сражении, так и просто на зимних торских перевалах мог только человек с очень богатым воображением. Вроде самого Марселя.
Мишель в нарушение всех правил посмотрел на отца. Маркиз Эр-При потянулся было к усам, но, не закончив движения, принялся отряхивать невидимые соринки возле застёжки плаща. Тоже переживает, подумал Ойген, и как бы не жалеет, что исполнил — теперь уже понятно, что и вправду исполнил, — просьбу сына. Маркиз вдруг выпрямился: полковник Себастьен Шарли, командир прославленных «вороных», уже какое-то время ловил его взгляд. Уверившись в том, что маркиз не будет против, Шарли подался вперёд, набрал воздуха в грудь...
— ...прошу и выбираю Мишеля Эпинэ, лучшего из фабианцев, — хорошо знакомый Ойгену размеренный голос раздался откуда-то сбоку.
Мишель, засмотревшись на отца и Шарли, прослушал имя будущего эра и встрепенулся только на собственном. Повернулся в сторону голоса, прищурился против солнца, пытаясь разглядеть цвет перевязи. Опознал оранжевый, и тёмные брови дрогнули в изумлении. Впрочем, он тут же кивнул сам себе и направился к обитым сукном ступеням.
Галерея еле заметно, но всё же оживилась. Эпинэ — и в артиллерию!
Ойген тем временем удивлялся и улыбался про себя. Он не брался предсказать, как поладит порывистый друг со спокойным дядюшкой. А тем более с тётушкой. И всеми многочисленными детьми, населявшими гостеприимный бергерский дом, — по крайней мере, пока не отправится вслед за эром по военной надобности. Однако рядом с ним Мишелю не придётся скучать. И уж совершенно точно никто не скажет потом, что Эпинэ праздно провёл следующие три года и не вынес из них пользы. Даже если он и не будет ежедневно гарцевать на плацу, покоряя сердца северных барышень. А с новым эром ему и не придётся, найдут чем занять.
Курт Вейзель приходился Ойгену дальним родственником со стороны матери, но Ойген с младшими братьями и сестрами с детства привыкли для простоты называть его просто дядей. Именовать его супругу баронессой Вейзель они как раз не возражали. Но вот это категорически запретила тетушка Юлиана, и никто из них не был готов выслушивать её крайне пространное мнение на этот счёт больше одного раза.
Мишель уже принёс присягу и встал за спиной у генерала Вейзеля, оказавшись с ним одного роста, уже забрали Иорама Ариго и назвали имя Иоганна Мевена, а Ойген всё ещё думал о своём и жалел, что его не сможет увидеть покойный отец.
Высокая, немного сутулая фигура поднялась совсем рядом с королевским троном, солнце высветило чёрно-белую перевязь, и хрипловатый голос, привыкший отдавать приказы, с лёгкостью прорезал негромкий гул площади.
— Я, Рудольф, герцог Ноймаринен, Первый маршал Талига, прошу и выбираю в оруженосцы Ойгена, барона Райнштайнера.
Нет, сегодня решительно день сюрпризов! Поднимаясь в свою очередь по ступеням, Ойген успел встретиться взглядом с Мишелем, ошарашенно — и радостно! — смотревшим на него. По крайней мере, они не разъедутся в разные концы страны. Хотя Первый маршал, наверное, большую часть времени пребывает в столице? Особенно сейчас, когда даже на северной границе относительно тихо. Впрочем, никогда не узнаешь заранее, что тебя ждёт.
Ойген, конечно, предполагал, что его имя назовет кто-то с севера, но Ноймаринен! После смерти Карлоса Алвасете он, тогда ещё маршал, оруженосцев не брал. Наконец Ойген устал думать, пожал плечами и решил больше не загадывать: только сегодня жизнь дважды показала, что её повороты куда замысловатей, чем любые домыслы.
***
В особняк Ноймариненов Ойген попал только к позднему вечеру: после окончания церемонии Первый маршал последовал за королем в Ружский дворец и провёл остаток дня там. Новоиспечённый оруженосец, разумеется, был вместе с ним.
Донесения, письма, приказы, адъютанты, просто офицеры и — отчёт полковника Дюваля по итогам прошедшего смотра. Всё верно, кому его направлять, как не Первому маршалу.
На следующий день герцог Ноймаринен принимал дома, и Ойген добросовестно сопровождал визитеров, исполнял поручения, а после двух пополудни — Первый маршал поднялся ещё до восхода солнца — уехал с несколькими письмами. Вернулся, когда уже вечерело, и обнаружил в общей приёмной друга — тоже в новеньком и отлично подогнанном черно-белом мундире.
— Корнет Эпинэ! — раздалось с лестницы. Мишель слетел со стула и вытянулся в струнку, прежде чем Ойген успел что-то сказать ему или собственному начальству. — Зашли навестить приятеля?
— Никак нет, господин Первый маршал. Привёз донесение для вас от генерала Вейзеля, — он протянул небольшой футляр тёмного дерева. — Надеюсь ещё увидеться с корнетом Райнштайнером до отъезда.
— Отбываете завтра? — кивнул Ноймаринен, забирая футляр.
— Послезавтра утром, господин Первый маршал.
— Значит, увидитесь. — Он смерил взглядом Ойгена, потом вернулся к Эпинэ. — Корнет… — и махнул рукой. — Эпинэ, служба службой, успеете ещё в Торке наслужиться. Райнштайнер, свободны на сегодня. Идите попрощайтесь с другом, вы задержитесь в столице на некоторое время. Завтрак в девять.
Эпинэ очень старался не улыбаться слишком широко, и у него даже почти получилось.
— Благодарю вас! — запоздало спохватился Ойген.
— Ладно, веселитесь, — напутствовал их Ноймаринен уже с лестницы.
Выйдя на улицу, оба прыснули, а потом расхохотались от души.
— Куда? — с любопытством обернулся к Мишелю Ойген. До Лаик он не бывал в Олларии и своими знаниями о столице был обязан другу.
Мишель на мгновение задумался и решительно тряхнул обросшей головой:
— «Две куропатки»! — и ухмыльнулся: — а потом заглянем ещё в одно место.
Эпинэ не в первый раз заводил этот разговор — ровно с тех пор, как пару месяцев назад отпущенные в город унары засиделись в трактире, и после очередной бутылки кто-то взялся разглагольствовать о своих любовных похождениях. Они успели перескочить на другую тему, прежде чем обсуждение стало слишком сальным. Но на обратной дороге Мишель вынул из примолкшего Ойгена душу и добился признания — никогда, ничего и ни с кем. Он добродушно высмеял попытку прикрыться тётушкиными внушениями о первой и единственной, которые Ойген попытался выдать за свои:
— Да никто ж не говорит, что нужно, как Валме толковал! Любой девушке нравится, когда к ней ласково и с обращением, а не только на сеновал. На сеновал она кого угодно найдёт. Но кто же тебе мешает на других смотреть и за ними ухаживать? А если согласны — так и не только ухаживать, пока свою единственную не встретишь?
На протяжении всей тирады Ойген старательно удерживал на лице безразличное выражение. Мишель покосился на него и фыркнул:
— Ладно, как тогда по-твоему? Встретил, женился. И вот у вас первая ночь — и что? Что ты будешь делать? Ну как я могу уехать в Торку и оставить тебя такого? Всё, ничего не хочу слышать, поехали! — он пришпорил коня, и Ойгену волей-неволей пришлось последовать за другом, чтобы не отстать.
***
В особняк с коронованным волком на воротах Ойген вернулся далеко заполночь.
Мишель оказался прав. Хорошо посидев в выбранной им таверне, они переместились в небольшой уютный особняк, где их немедленно окружили очень милые барышни. Мишеля там, судя по всему, неплохо знали. Ойген спрыгнул с жеребца, стер со щеки след помады, улыбнулся собственному упрямству — было и было. Ничего такого, но хорошо вышло, что уж тут.
Ему не давало покоя странное чувство, которое прочно обосновалось под ложечкой часа полтора назад. Очень хотелось ото всех спрятаться. Не просто закрыть за собой дверь, а прямо залезть под одеяло, а лучше под кровать. И потом уже — под одеяло. Ойген настороженно покрутил головой: он привык доверять ощущениям тела, но это было совершенно непонятным, хотя зудело всё отчётливее.
Он нарочито медленно поднялся на крыльцо, прошёл по притихшему коридору, аккуратно прикрыл за собой дверь комнаты. Зажёг свечи. Сбросил плащ и перчатки на сундук у входа, расстегнул и пристроил на кресле колет. Шагнул к зеркалу: пока он доказывал телу, что с ним всё в порядке, оно словно взялось спорить с ним, и теперь Ойгену сделалось совсем не по себе.
Стекло отразило белевшую в полутьме рубашку, бледное лицо, волосы, которые растрепали девичьи руки и взъерошила сорванная шляпа.
Ноги окончательно перестали его держать; он опустился на кресло рядом и уставился в зеркало, силясь понять, что происходит.
И внезапно всё разом исчезло.
...Сначала Ойген ощутил, что чем-то накрыт. Не иначе одеялом, к которому так стремился. Но нет, ткань была слишком тонкой, и сквозь неё сверху, над головой, проглядывали огоньки свечей. Сверху?
Он поворочался, выпростал из-под рубашки, которая только что была на нём, правую… лапу? Снова бросил взгляд в зеркало, и не поверив своим глазам, резко шагнул к нему. Нет, не шагнул. Неуклюже прыгнул вперёд. Зацепился за одежду, потащив её за собой, потряс лапами, скидывая зацепившиеся ботфорты. И оказался на свободе перед всё тем же зеркалом. Оно хоть и почти доставало нижним краем до пола, но теперь сделалось для него слишком высоким.
В темном стекле отражалось белое тельце, пушистый встопорщенный хвост, уткнувшиеся в стекло любопытные глаза и нос. Белый мех — даром, что на дворе был разгар весны, невпопад вспомнил Ойген.
В детстве Хильда, нянька, рассказывала перед сном сказки его сёстрам. Ойген считался уже большим, ему исполнилось десять. Но он всё равно пробирался в спальню к младшим, устраивался на шкуре у камина и слушал. Петух и курица в орешнике, прожорливая кошка, Фрикк-коротыш и его скрипка, морской змей и находчивый Ганс… Иногда Хильда рассказывала и другие сказки. Про горных ведьм, троллей, что прячутся в пещерах, и прочих чудовищ. Анне с Ингрид натягивали одеяла на носы, едва выглядывая наружу. Ойген, понятное дело, хорохорился, смело выпрямлял спину и задирал нос. Но и ему порой делалось не по себе — не одна Хильда болтала с ними о колдовских созданиях. При детях слуги говорили свободно. Если не обращать на себя внимание, можно было услышать много интересного и на конюшне, и в людской. Ойген быстро понял, что есть сказки — а есть то, во что люди верят. И во что верит он сам.
Тогда, поздней осенью, почти перед Изломом, о чём-то шептались егеря, вернувшиеся из леса. Они зло шугнули дворовую девку, крутившуюся рядом, — не твоего ума дело, мол. А нянька вечером рассказывала: есть обычные звери, а есть твари закатные. Седоземельские песцы, а может, и какие ещё, кто ж их, тварей, знает. Притворяются людьми, прячутся, а в нужный момент превращаются в зверей… Кроха Ингрид, видно, устав бояться, спросила, чем могут навредить пушистые лисицы. Прежде чем Ойген успел вмешаться, Хильда рассердилась:
— Девочек маленьких едят! Вот таких недоверчивых! И прямо в кровати!
Малышка Анне немедленно расплакалась, и утешать её кинулись все втроём.
Выходя из комнаты сестёр, Ойген, прежде чем вернуться к себе, ещё успел услышать сердитое шипение няньки снизу:
— Вот сам им и объясняй, чтоб понятно было!
Он тогда загорелся мыслью тихонько пробраться в лес, хотя бы до ближайшей опушки — ясно же, егеря нашли что-то в чаще, и няньку упросили их постращать. Он непременно встретил бы ту закатную тварь, того зверя. И победил бы его, если б не отвлекся на что-то! Отвлекся, а потом и вовсе позабыл.
По рассказам Хильды он представлял себе, как страшно превращается оборотень, как выворачиваются кости и мышцы, утробно воет от боли зверь, рвется одежда.
Нет — все случилось очень быстро, и он, выбравшись из-под вороха вещей, видел в зеркале желтые глаза, нос на вытянувшейся морде, вставшие торчком уши.
И словно нахлынувшей с приливом волной, его накрыло воспоминаниями.
Егеря искали закатную тварь. Зверя.
Это он был тем зверем.
Ему было десять, и он проснулся посреди ночи — словно от толчка. Сначала стало неудобно на кровати, и он спрыгнул-соскользнул вниз, на скамейку у изножья. И тут же увидел собственные лапы. Оглядел белое пушистое тело. До зеркала на стене он точно не дотянулся бы — то есть не допрыгнул — и решил, что это, разумеется, сон, и презабавный, а значит, надо повеселиться как следует, пока не разбудили.
Он помнил, как тихо выбрался из комнаты, спустился с лестницы. Даже скорее скатился, с трудом дотягиваясь до следующей ступеньки. Прополз мимо отвернувшегося Маркуса у ворот.
В ночном лесу он дал себе волю. Бежал, проваливаясь в сугробы, втягивал черными ноздрями зимний воздух и тысячи запахов, зарывался в снег мордой, потявкивал от суетного, восторженного возбуждения.
И вдруг сказки не стало.
Резкий лязг, его собственный непроизвольный визг и задняя лапа, на которую обрушилась отчаянная боль.
Ойген очень быстро понял, что не вырвется. Его не брали вместе с егерями в лес, но здоровые тяжёлые капканы, которые они приносили с собой, он видел и помнил. И всё же, останавливаясь передохнуть на минуту, две, десяток, не мог сдаться — пытался расшатать зубья, надеясь на тонкость щенячьей лапы, упирался остальными тремя, старался протиснуть застрявшую вперёд.
И плакал, безостановочно плакал, подвывал и не мог перестать.
Он не поверил, когда в ясневшем просвете деревьев увидел взрослого зверя. И только поняв, что тот такой же, как он сам, наконец сопоставил пушистые белые лапы с образом с картинок.
...маленький Ойген никогда раньше не видел вживую песцов, даром, что был бергером; только подбитый густым, длинным мехом плащ матери да пышные воротники и муфты, оторочки поверх накидок других дам.
Ещё через мгновение он осознал, что неожиданный гость полянки не просто выглядел так, как он сам — он и был таким же. Не просто зверем. Он не взялся бы сейчас описать, как это понял — просто знал, что это было так. Почувствовал.
И разом кончились силы, и он опустился в изрядно утоптанный и перепачканный кровью снег.
Дальше всё слилось в смазанную историю без начала и конца: сердитая возня взрослого песца у капкана, подтащенный сук. Внезапное острое ощущение кого-то другого за спиной и изменившийся запах. Снова, как за несколько часов до того, раздался ржавый лязг. В уже занемевшую лапу сотнями колючек вгрызлась боль, и он, хрипло взвыв, наконец освободил её, поджал под пушистый живот, окончательно перепачкавшись кровью. И тут же его подхватили сильные руки, подняли высоко, на несколько мгновений прижали к живому телу, погладили по спине и ушам — и опустили обратно.
— Всё, малыш, надо выбираться, пока не рассвело и тебя не хватились.
Слова незнакомца прозвучали как-то непривычно, чуждо. Уловить странность слух смог, а вот измученное сознание не поняло и не запомнило, что именно не так.
И дальше рядом снова был зверь.
…наверное, какое-то время они бежали вместе — и откуда только силы взялись! — но после Ойген запомнил, как мотался в его зубах, как потянулся всем телом к знакомой двери, едва завидев. Его бережно опустили на порог, подтолкнули носом. Как он забрался по лестнице, как прятался от людей в просыпавшемся доме, как запрыгнул, снова пискнув от боли в лапе, на кровать, как уснул — уже не помнил.
И не помнил ничего из этого, когда проснулся, и вспомнил только сейчас! Но раз никто в доме не поднял крик, наверное, он проснулся уже человеком?
Человеком. Он вдруг понял, что снова стоит на ногах и смотрит на пол и одежду под ногами с высоты привычного роста.
Воспоминания теснились в голове; он как был, обнаженный, осел в кресло, сгрёб с пола и потянул к себе белье, сапоги, принялся натягивать обратно рубашку, пытаясь хоть как-то собрать мысли в кучу. И вдруг понял ещё кое-что.
Наутро никто не высказал никакого удивления, глядя на него, — ни слуги, ни мать, ни отец. Потому что он встал с кровати как всегда, оделся при Уве, спустился вниз… Как обычно. А разодранная до кости нога? То есть лапа? Его никто не перевязывал и не лечил — ни дотащивший незнакомец, ни тем более он сам — в десять-то лет. Но ведь не осталось ни-че-го. Он даже не хромал.
Тогда всё можно было списать на сон и его выверты, но сейчас-то увиденное в зеркале такую возможность опровергало.
Так выходит, что?..
Ойген скинул уже надетую было рубашку, оглянулся на стол. На дубовой поверхности лежал длинный, на медведя, доставшийся от отца кинжал.
Дриксен. Метхенберг.
В спальне небольшого домика на окраине Метхенберга было душно и темно, и человека на постели было почти не разглядеть среди вороха подушек и покрывал.
Тишину нарушили торопливые голоса снизу, затем быстрые уверенные шаги вверх по лестнице, вскоре открылась дверь. Высокий мужчина глянул в сторону кровати, шагнул к окну, раздёрнул занавески и распахнул створку. В комнате сразу же резко запахло морем, солью и водорослями; слышнее стали нетерпеливые возгласы голодных чаек, хлопанье парусов по ветру и привычный шум порта.
Вошедший мужчина присел на край кровати, тронул шрам на щеке.
— Если бы Марта не послала за мной, я бы так и не узнал, верно? Сколько вы не хотели со мной встретиться, мэтр Ларсен, года три или больше? Хотя бы какое-то известие получил бы… потом?
Человек на кровати пошевелился, устраиваясь так, чтобы удобнее смотреть на гостя. В полутьме вечера трудно было определить его возраст, но то, что он давно перешагнул порог старости, угадывалось сразу.
— Я старался беречь тебя. Всё, что мог и знал, я рассказал. Больше нам видеться незачем.
Он кивнул в сторону небольшого бюро в углу:
— Как пойдёшь, возьми там, сверху, два конверта. Твой с подписью «Шаутбенахту Кальдмееру», не ошибёшься, — он слабо улыбнулся. — И второй — его отвезёшь сам. В Эйнрехт. В резиденцию ордена Славы, на конверте указано, кому. Не торопись, пусть пройдёт время, ничего срочного в нём нет. Отдавать из рук в руки его нельзя. «Львы» не должны видеть тебя и знать о тебе. Хватит и того, что я разболтал в своё время по глупости.
Он чуть задохнулся к концу речи, но от подавшегося к нему гостя сердито отмахнулся.
— Вы думаете, они не знают, где вы сейчас, мэтр? — смирившись с упрямством больного, вернулся тот к его словам.
— Не знают. С тех пор я хорошо научился прятаться, раз меня до сих пор не нашли ни они, ни те… другие. Слишком мало осталось… нас.
— Я встретил одного… Семь лет назад. — Кальдмеер увидел, как сразу подобрался под одеялами собеседник. — Мальчик ещё, ребёнок. Не знаю, сколько ему было, я видел только зверёныша. В лесу — он попал в капкан, сильно раздробил лапу. Я дотащил его домой, куда он показал, прямо до порога, и ушёл.
— И не вернулся поговорить потом?
— Нет. Мне нужно было возвращаться к своим, чтобы не начали искать. Я велел им ждать меня два дня, и время было на исходе. Мальца нужно было вернуть домой до утра, его хватились бы, а я наткнулся на него уже к рассвету. Прийти потом тоже не вышло бы: мы были у границы, бергеры не фрошеры. Да и кто бы пустил меня говорить с чужим ребёнком? — он досадливо повёл плечами. Несмотря на все собственные доводы, он всё же сожалел о разговоре, которого не случилось.
— Это ничего, это нестрашно, — заметно оживился хозяин комнаты, — он наверняка обернулся обратно почти сразу, как попал домой. Ни следов не осталось, ни раны. Но вот то, что ребёнок… Он же не вспомнит наутро ничего. Сколько ему сейчас?
— Должно быть от шестнадцати до восемнадцати, но я мог и ошибиться.
— Значит, уже знает или узнает скоро. Особенно если женят рано… Или не женят, а загуляет сам. Где это было? Найти бы его, если жив до сих пор.
— Не знаю точно. Уже в Бергмарк, но где именно? На границе, между перевалами, но там полно небольших поместий. Хотя это показалось крупным. Но ориентироваться в таком виде у меня выходит не очень, и места вдали от берега незнакомые. Куда возвращаться из леса к своим — помнил.
Больной покачал головой.
— Ты по-прежнему упираешься и терпишь до последнего? Не боишься внезапно обернуться посреди моря и потом обнаружить себя в воде, потому что команде в детстве рассказывали сказки про чудовищ, которые по ночам загрызают невинных младенцев в их кроватках? Мало этих рассказов, так «мыши» в своих проповедях нет-нет да упомянут тварей, которых любой истинно верующий эсператист должен немедленно извести и им донести непременно, — он поморщился и коснулся эсперы — серебряная звезда на тонкой цепочке почти терялась на шее. — А уж седоземельские звери в здешних лесах не могут не привлечь внимание… И вместо того, чтобы заранее выбрать место, спокойное, уединенное, где никто тебя не увидит...
— Раз в год вполне достаточно, вы сами сказали, — упрямо буркнул Кальдмеер. — И вот как раз тогда я оказался там именно потому, что уже срок поджимал. А отгулял бы заранее — и не пошел бы туда, и его бы не спас.
— Ладно, уговорил. Но если бы не эта насущная необходимость, ты бы, вероятно, вообще до излома Кругов постарался об этом не думать? Ты же помнишь?
— Помню, — Кальдмеер впервые с начала разговора вспылил. — Я помню и всё сделаю, как бы странно это ни звучало. И где и у кого искать помощи, если она понадобится — помню тоже. Но до тех пор я просто моряк на службе Дриксен.
— Дриксен верит своим морякам? — больной покосился на него и быстро продолжил: — Я не смеюсь. Я тоже верю, тебе — верю. Раз я не доживу, то должен хотя бы ты. Хотя бы один должен. И постарайся умереть в собственной кровати. Или хотя бы от раны, — он вздохнул, — ну или просто утонуть. Если про тебя прознают «истинники»… Ты не выйдешь от них живым. И они умеют, они сделают это так, что потом, где-то в другом месте, не родится ещё один зверь. Нас станет ещё меньше. Знать бы, зачем им это — под собой же рубят сук, и под всеми остальными тоже.
Кальдмеер пожал плечами.
— Иногда не стоит искать скрытых причин там, где все может объясняться простой глупостью или суеверием.
— Хотелось бы мне, чтобы ты был прав. А насчёт «простого моряка» — это ты врёшь, конечно, господин шаутбенахт. — Больной резко вдохнул, выдохнул, сильно закашлялся.
Через минуту приведённая «господином шаутбенахтом» Марта поила хозяина дома чем-то тёплым; ему явно становилось легче, но служанка не прекращала журить его — впрочем, не очень громко.
Марта ушла, и они договорили уже спокойно — взрослые люди, которые знали, что один прощается с другим навсегда.
Через пару месяцев хлопья первого снега опускались на непокрытые русые волосы, уже заметно тронутые сединой.
Последние комья земли легли на свежую насыпь.
Когда все ушли, он осторожно тронул тяжелый камень, пристроенный на только что зарытой могиле.
— Уже год как вице-адмирал Кальдмеер, мэтр Ларсен. Спите спокойно.
Дриксен. Эйнрехт.
Адрианианец — алый лев на шапе не оставлял места сомнениям — спустился по лестнице Двух Лебедей, прошёл парком вдоль Эйны и уже через четверть часа стукнул в калитку у ворот резиденции ордена Славы. Черты лица надежно скрывали темнота и капюшон, хотя быстрая походка и уверенные движения выдавали молодость мужчины.
Он сказал что-то в приоткрытую дверь, шагнул внутрь, уверенно прошёл через приёмную. Задержался возле выпрыгнувшей откуда-то кошки, ещё почти котёнка. Та им совершенно не заинтересовалась, и он свернул в один из коридоров. Снова постучал, теперь уже в дверь кабинета, и не дожидаясь ответа, скинул с головы капюшон и вошёл.
— Мартин? — сидевший за столом аббат поднялся, увидев его. Заметил льва на плаще. Выглянул за дверь, что-то прикрикнул. — Садись, — он кивнул в сторону стула напротив. — Доброй ночи, брат Орест, — он обернулся к вновь вошедшему монаху. — Заприте дверь.
Он дождался, пока щёлкнет замок.
— Рассказывайте, Мартин.
— Отец Йоханн скончался неделю назад.
Орест задумчиво нахмурился. Аббат теперь уже более понимающим взглядом окинул запыленные сапоги и платье гостя, остановился на небольшом сундучке, который тот поставил рядом с собой на пол.
— Я уехал, как только услышал и смог. И увёз с собой все записки и донесения, которые вел и сортировал лично. Кажется, за мной никто не следил, но я не могу знать, посвящал ли отец Йоханн кого-то ещё в свои... исследования, — его живое лицо выражало, как он не согласен с таким названием.
Аббат понимающе кивнул.
— Будем надеяться, он достаточно доверял тебе, мой мальчик. Но предосторожность будет нелишней. Впрочем, у меня тоже есть новости — и для тебя, и для вас, брат Орест.
Он перебрал бумаги на столе, вытащил один из листов.
— Нам передали письмо от мэтра Петера Ларсена. Передали так, что мы не смогли узнать, кто его привёз, и этот кто-то не новичок в таких делах. Может быть, военный, а может, кто из торговцев — тех, кто промышляет в обход таможен.
Мартин оживился.
— Ларсен? Аптекарь из Киршенбаумена, который уехал внезапно, да так, что никто больше и найти не смог? — переспросил Орест. — Сам объявился? И где он теперь? Что случилось, раз он написал сам… И если уж связался, то почему такая таинственность?
Аббат вздохнул.
— Теперь — на метхенбергском кладбище.
Орест заметно помрачнел. Глядя на него, не порадовался новости и Мартин.
— Ларсен — был одним из… — Орест махнул рукой. — Одним из песцов. Тех. Остались ли ещё другие...
Мартин встрепенулся, и его движение не ускользнуло от присутствующих. Он наклонился, сунулся в сундучок, щёлкнул затейливым замочком.
— Это мы всё потом подробно прочитаем, сын мой, — спокойно кивнул аббат. — Расскажи сам.
— Да тут одно донесение и только-то, — не согласился Мартин. — Почти восемь лет впустую!
— Ничего не бывает напрасным, мальчик мой. Если ты не увидел пользы в том, что сообщал всё это время, зря — поверь, она была, и немалая. И недаром едва ли не первой в нашей обители тебя встретила Гудрун.
Мартин, уже найдя нужный документ, так резко выпрямился, что встретился затылком с краем стола. В голове загудело. Он поморщился, с силой растёр ушибленное место, глядя на сочувственные лица.
— Гудрун? Это тот котёнок, что ли? И почему такое имя? — он недоверчиво улыбнулся. — Неужели в честь принцессы?
— Имя определяет сущность, — назидательно сообщил аббат, улыбнулся, но тут же посерьёзнел. — Читай, Мартин.
Дослушав, оба адринианца надолго замолчали.
— Значит, сразу двое зверей. Если повезёт, и если егерь не ошибся, — поднял глаза на аббата Орест.
— Вот именно — если, — пожал тот плечами. — Впрочем, твои сведения, Мартин, вселяют надежду. О странностях вроде рассуждал только старший егерь. Но разжатый палкой капкан и следы к людям, а не в лес видели все егеря. Да и в том, какой зверь их оставил, они сомневались.
Аббат снова взял в руки отложенное было письмо.
— Ларсен пишет, что задолго до смерти встретил ещё одного. Рассказал что мог. Про то, что нужно становиться зверем время от времени, как они узнают друг друга во всех обличьях, ещё что-то. Мы сами всего не знаем. И об Изломе тоже рассказал. Он надеялся дожить сам…
Орест недоверчиво перебил:
— И во сколько он поднялся бы на борт, почти в девяносто? Полтора десятка лет он никак бы не протянул!
— Это уже неважно, брат мой, — снова вздохнул аббат. — Если сведения Мартина — те, про зверей и капкан в лесу, — и письмо Ларсена об одном и том же человеке, то это может быть только старший из двоих. Может быть, он и передал письмо?
— Ларсен всю жизнь знался в основном с моряками. Но поди сыщи того конкретного — половина Дриксен, — несмотря на собственное скептическое заявление, Орест перебирал варианты в голове. — Пишет о нём что-то ещё?
— Что ни за что не сообщил бы нам, кто это, и как его найти, — невесело усмехнулся аббат. — Рассказал ему, как я просил в своё время, что здесь всегда можно найти помощь и убежище, если они ему понадобятся. Но ведь сам упрямец, и, чует моё сердце, этот наверняка ему под стать. Если только случайно узнаем.
— Человек, о котором не написал мэтр Ларсен, должен быть сыном этого неизвестного моряка? — Мартин тоже пытался думать хоть в какую-то сторону.
— Если бы всё было так просто, мой мальчик… — сощурился Орест. — Впрочем, и нашим собратьям по вере, но не по ордену тогда тоже легко было бы добиваться своих целей. Никто не знает, где и у кого родится такой ребёнок. Но чем больше их погибает не своей смертью, а тем более от руки брата ордена Истины, который знает, что и как делать, тем меньше потом появляется на свет, это известно точно. Мы ищем их, чтобы уберечь, но и отцы Йоханны тоже не оставляют попыток. Избавить мир от демонских созданий, как они говорят, — он поморщился.
— А сколько их вообще… осталось? Десять, двадцать, больше?
— Мало, очень мало. Боюсь, если загнутся все пальцы на одной руке — будет за благо. То, что ты рассказал, позволяет рассчитывать чуть на большее, чем раньше.
— Кстати, о том, кто где родился. Мартин, если я правильно тебя понял… Речь в донесении, который ты нам зачитал, шла о землях уже по ту сторону границы? Выходит, паренек, тот, что младший, не наш, а бергерский, — аббат снова оживился.
Мартин кивнул.
— Тогда этого мы, скорее всего, не найдем вовсе. Разве что уж очень повезёт. Смешная и грустная история — пытаться защищать тех, кого люди именуют закатными тварями, от этих самых людей, не зная, кто они и где. Но я отвлёкся. Тебе лучше пока уехать, сын мой. Отправишься в Агарис с заданием от ордена.
— Но я только что прибыл...
— Вернёшься непременно, Мартин. Тут ты слишком близко к тем, кто может помнить тебя у «истинников» в Регинхайме. Никто не призывает тебя прятаться навсегда — но бездумно рисковать тоже не стоит. Вернёшься — и продолжишь нести веру нашу и хранить мир словом…
— ...и делом, — решительно закончил разговор брат Орест. — Мэратон!
И аккуратно прикрыл за собой дверь.
