Work Text:
В полумраке «Люпина» кошачьи глаза горят сверхъестественным, звериным светом. А взгляд — человеческий, проникающий под бинты, под кожу, к самым потрохам.
Дазай улыбается и призывно постукивает льдом о край стакана: стеклянный звон дрожит в такт звучащему джазу.
— Ну же, Сэнсей, присаживайтесь, — приглашает Дазай, смахивая с соседнего стула несуществующую пыль.
Кот раздумывает несколько мгновений, после чего запрыгивает на барную стойку, беззвучно подходит к Дазаю, садится и пристально смотрит в глаз, не закрытый повязкой.
Кот знает, за какую мудрость Дазай отдал второй.
— Выпьем? — предлагает Дазай с мягко обречённой улыбкой. — Всё равно времени осталось не так уж много.
— Саморазрушение даже когда рушится мир? — голос у Нацуме удивительно спокойный для подобного вопроса.
— Саморазрушение — выбор. А в остальном выбора нет, — неуместно бодро отвечает Дазай.
Словно эти слова предсмертная судорога.
Нацуме качает головой и отпивает молоко из стоящей на стойке чашки. Он не изменяет своим привычкам, особенно, когда очередная повесть подходит к концу.
— Сэнсей, вы же знаете про кота, запертого в ящике? Который и жив, и мёртв одновременно? — спрашивает Дазай, устало растекаясь по стойке.
Нацуме молча кивает, побуждая продолжать.
— Наш кот мёртв. Даже если жив. И не в ящике, а в мешке, — Дазай отхлёбывает виски и заходится в приступе удущающего кашля. — Мне эту шутку Достоевский рассказал.
«Перед тем, как я убил его» остаётся невысказанным. Сибирской метелью зависает в воздухе, отражая скупой свет. Нацуме молчит, ожидая конца. Эту речь он уже слышал.
— Наша судьба — мёртвый кот в мешке, понимаете, Сэнсей? Мешок — это бесконечные варианты вселенной, записанные в Книгу. А мёртвый кот…
Выстрел звучит сухо, приглушённо, замороженно. Нацуме прикрывает глаза, чтобы не видеть как алая кровь мешается с молоком, становясь отвратительно мутной.
— Мёртвым котом будете вы, — глухо роняет Дазай, убирая пистолет в кобуру.
Нацуме мягко улыбается. Он знает, что из мешка нет выхода.