Work Text:
Сичэнь называет их “песни сердца” и это ваш с ним секрет. Незамысловатые мелодии, без заклятий, вплетенных в ноты, без пронизывающей всё вокруг магии звуков. Вернее со своей особой магией. Брат начал придумывать их ещё когда вы оба были детьми. В те дни, когда Лань Цижень строго наставлял вас в самых азах заклинательства, и прежде прочего в том, что чувства - недолжное. Вы хорошо усвоили его уроки, но каждый на свой манер. Ты скрепил сердце лентой и замкнул его ею. А брат… Он придумал “песни сердца”. Сначала ты не понял, потом понял и рассердился, что Сичэнь жульничает, а потом ничего не сказал наставнику.
Первый раз он играл такую песню, когда ты был совсем мал и тяжело заболел. Метался в муторном полузабытьи, звал маму, которая не могла прийти, и не пришла. Зато пришла тихая неспешная мелодия, дарившая прохладу заботливых рук, гнавшая прочь голодных демонов, таившихся у изголовья. Любовь, забота, стремление помочь, поделиться силами. Полные ими звуки дозвались тебя, вернули дух к телу.
Позже их было ещё не мало. Веселых. Злых. Обиженных. Ласковых. Радостных. Насмешливых. Любопытных. Когда не хватало слов, дозволенных или просто слов, брат брался за свою Лебин, и её низкий чистый голос говорил с тобой за него. С ним самим, с миром, с братом. Только с братом, ни с кем другим.
Когда не стало мамы, ты в впервые услышал, как плачет Лебин. Брат был образцом смиренной скорби, а флейта рыдала по невосполнимой утрате. И тебе было странно, что слезы не текут по её стройному телу. Брат ловит твой взгляд, и мелодия меняется, становится не такой надрывной, голос флейты теплеет. “Я знаю твою боль. Она и моя. Нас двое. Так легче.” И правда, чуть легче.
Проходят годы. У брата всё чаще находятся слова, точные, хлесткие, но даже дяде не придраться к ним. А “песни” звучат всё реже. Только, когда происходит что-то действительно особенное.
Вот только что может быть особенного в проклятом Вей Усяне с его проклятой “Улыбкой Императора”. А Лебин звонко смеется в вечерних сумерках, полная непонятной радости и любопытства. Подталкивает, вторя словам брата. “Тебе стоит подружиться с молодым господином Веем”.
Или вот. Военный лагерь, брат устало выходит прочь с совета у главы Не, опускается на случайный камень чуть в стороне от общей сутолоки. Лебин послушно ложится в загрубевшие от меча пальцы, а на коленях брата зачем-то листок с тем самым донесением, что он только что зачитывал на совете. Донесением от тайного соглядатая среди Веней. Разве не должно оно быть у главы Не?... Непонятная улыбка трогает губы Сичэня при взгляде на сухие иероглифы, написанные рукой шпиона. И эта же улыбка слетает первым созвучием “песни”. Странно дробятся в ней тревога и радость. Верно брат предвкушает скорое наступление? Но прежде дела войны не трогали его настолько. И ещё что-то звучит в песне отголоском, неясным, необъяснимым. Ты не знаешь слова для этого чувства. Только отчего-то невольно ищешь в сутолоке лагеря знакомый серо-красный силуэт и, найдя, чувствуешь вдруг ровно то, что звучит в голосе Лебин.
Когда ты слышишь этот голос снова в нем усталость и надежда, та что сродни отчаянию. Зовет, тянет тебя, от края бездны, в которую так хочется соскользнуть. “Песня” её так похожа на ту, самую первую, из детства. Только теперь мелодия сильнее и строже. И то же несет тебе, поддерживая, помогая поднять голову, подняться на ноги, продолжать жить. И лишь едва укутывая утешением острые края черной бездны. Настойчивые, почти упрямые созвучия этой “песни” ты выучил до полутона за тот год.
Когда гибнет глава Не, сяо теряет голос. И это страшнее любых слёз. Немое горе предгрозовой тяжестью лежит на склонах горы. А потом Сичэнь отправляется в Башню Кои и по возвращении немота проходит. В голосе Лебин бесконечная печаль по ушедшему и бесконечное же уважение, и гордость, что звался братом. Только вот, возможно, тебе просто кажется, но ты словно слышишь лишь половину мелодии, будто эта “песня” для двух инструментов.
И совсем иная “песня”, а может всего лишь показался отзвук в эхе, звучит тебе в спину, когда ты ведешь “молодого господина Мо” попрощавшись с братом у ворот. Легкое удивление, намек на робкую надежду.
После храма Гуаньинь Лебин смолкает. Навсегда? Ты уходишь и возвращаешься, проходят сезоны, но ты точно знаешь, в твоё отсутствие ничего не менялось. Молчит сердце сяо. Молчит сердце стянутое лобной лентой.
Ты приходишь к нему на закате, когда багряное солнце касается губами ещё не раскрывшихся пионовых бутонов. Темное дерево гуциня ложится прямо поверх рабочих бумаг брата, и ты касаешься струн.