Chapter Text
Прошлое кричит сильнее, чем будущее, но для Малика будущее безмолвно.
Настоящее, однако, гораздо шумнее.
Малик поднимает глаза и натыкается на усеянную детьми извилистую дорожку и внутренне стенает от их непрекращающейся болтовни. Это его место пребывания в парке, его маленькая башня из слоновой кости. Что-то привязывает его к этому месту, к этой старой скамейке на травянистом холме, который спускается вниз прямо к журчащему ручью.
Ребенок взвизгивает от восторга или страха, когда из кустов выскакивает бродячая кошка с симпатичным золотистым ретривером на хвосте и мчится мимо толпы вниз по тропинке. Подняв бровь, Малик следит за погоней, прежде чем животные исчезают из его поля зрения.
Он поднимает взгляд выше и щурится.
В суровом небе, с кое-где кружевными облаками и редкими порывами ветра, пылает знойное солнце.
Он ненавидит эти оттенки голубого. Они слишком сильно напоминают ему о Кадаре, и мысли о потере начинают терзать.
В жизни Малика произошел огромный разлом.
Он человек, который владеет всем, но не имеет ничего. Он настолько беден, что единственное, что у него осталось, — это деньги. Он выиграл венец мученичества, гордо возложив его на свою голову. Малик, король боли. Есть такая домашняя поговорка: “страдание делает тебя сильнее”, которая подразумевает, что в конце концов ты становишься лучше. Но никто не говорит, что ты становишься ничтожным и мрачным, злым и недоверчивым.
На пике его учебы и в самом начале карьеры (которая обеспечила ему солидное семейное наследство) произошел несчастный случай. За несколько месяцев, последовавших после смерти брата, Малик постарел на дюжину лет — потерять брата было все равно, что потерять часть себя, словно потерять конечность и даже больше.
В результате этого несчастного случая, унесшего его брата, Малик получил травму, не поддающуюся лечению, и повреждение гортанного нерва закончилось полной потерей голоса. Он все еще мог смеяться, вздыхать, плакать. Но никакого звука при этом не было.
Страхование жизни Кадара покрывало расходы на его операцию и лечение, оставляя ему громоздкое наследство, которое теперь не на что тратить. Он сохранил свою работу лишь по той простой причине, что был квалифицированным техником-чертежником и потому, что его специальность невербальна.
Невербальный.
Без голоса.
Вот как обычно о нем говорят люди, когда хотят приукрасить это. Малик так и не приобщился к этому термину. Он немой и не находит в этом ничего оскорбительного. В лучшем случае он может издать слышимое дыхание, если достаточно сильно выдохнет, но по существу не может издать ни звука, что и означает немой.
Когда они узнают о его затруднительном положении, мало кто утруждает себя разговорами с ним. Насчет неспособности, насчет усилий, которые она требует и его характера. В эти дни люди редко с ним разговаривают. Он не может решить, благословение это или проклятие. Теперь он стал социальным неудачником. Как только опустеют первые кабинеты он сразу же уходит с работы. В коридорах всегда слышится шум суматохи, люди смеются и разговаривают, но все-таки идея пойти туда, приклеить большую фальшивую улыбку и притвориться, что все в порядке, не кажется привлекательной. Никогда не казалась. Он не любит окружающих его людей и не любит себя за то, что не любит их. Простые знакомые оставляют его неудовлетворенным, и мало кто готов принять бремя дружбы так, как ее себе представляет Малик.
Те, кому он не нравился, называли его “мальчик из пустыни”. Во многом из-за его оттенка кожи и семейного происхождения. Но между пребыванием в пустыне и наличием пустыни внутри себя есть огромная разница.
“Большинство людей никогда не умрут, потому что они никогда и не были рождены”, — это то, что обычно говорил ему покойный брат, девиз, который он набросал во время урока философии и так никогда не использовал на бумаге, потому что смерть забрала его. Малик привык думать, что однажды он был рожден, но погиб вместе с Кадаром, и не уверен, ждет ли теперь перерождения или смерти. Глубоко внутри он уже мертв. Пустая оболочка бытия — это все, что он из себя представляет.
Люди каждый день надевают на себя зверинец масок: макияж, одежда, улыбка. Он надевает на себя хмурый вид. Это его способ сказать “нахуй тебя” жизни. А жизнь в ответ говорит лишь: “Поздравляю. Вы прожили еще один ужасный день. Увидимся завтра”. Он прокричал бы громкое “иди нахуй” каждому вокруг, если бы только мог. Чего ему иногда не хватает, так это звука своего голоса. Он даже не посмотрит на последнюю запись, которая у него есть с воспоминанием об этом. На ней есть Кадар.
Когда его впервые проинформировали о потере голоса, было слишком мало времени и мотивации, чтобы думать об этом. Кадар умер, и он умер вместе с ним. И только после того, как ослепительная боль его горя утихла, он осознал все, что потерял.
Попытки объясниться и выразить себя с годами становились все более и более ужасающими. Из-за невозможности найти нужные слова и невежества других людей у него развилась почти страсть к молчанию.
Малик, кажется, готов был убить за хороший разговор. Он хотел бы с кем-нибудь поговорить, но он один.
Наслаждаясь солнцем, он продолжает сидеть на скамейке. Он держит руку на странице, ставшей жертвой своенравного июльского ветра, прежде чем обратиться к книге — единственному верному другу, который успокаивает его взволнованные нервы — и возобновляет чтение с того места, где он в последний раз остановился перед этим отвлечением.
Малик едва успевает закончить первое предложение, когда слышит шелест рядом с собой, хруст сучков и шорох веток в огромных кустах по левую сторону.
Нахмурившись, он смотрит, ожидая увидеть очередного плохо воспитанного питомца.
Человек, который, спотыкаясь, выходит из кустарника — яркий пример человеческой глупости.
Молодой человек, шатаясь, выходит из-за двух тяжелых ветвей ели и попадает в поле зрения Малика. Вид у него неуклюжий, походка слегка покачивается, глаза крепко зажмурены в комичном выражении.
Этот человек выглядит так, будто рыскает в темноте в поисках утраченного, словно застрявшая под кроватью гантель, достоинства.
Малик закатывает глаза, наблюдая за идиотом. Еще слишком рано для сумасшествия. Впрочем, он выглядит слишком молодо, чтобы быть пьяным в такое время.
Его глаза направлены на мужчину, но Малик не замечает, что следит за его действиями с тяжелым хмурым видом. Мужчина сгибается в поясе, вытягивает перед собой руки и пальцы, словно хочет дотронуться до чего-то.
Никто не останавливается, чтобы помочь. Ни одна душа.
Люди выстраиваются вокруг него широкой извилистой дорожкой, не желая иметь с ним ничего общего, за исключением пары, которая удостаивает его взглядом и поворачивается, чтобы посмотреть ему в лицо, и лучшее, что они могут предложить, — это жалость или отвращение. Иным образом он почти не привлекает внимания.
Малик чувствует, что его тянет к нему безо всякой на то причины.
Выражение лица напряженное и болезненное, и Малик с каждой минутой осознает, что это совсем не похоже на пьяные приступы, свидетелем которых он был в своей жизни.
Этот человек не похож на кого-то, кто просит помощи или терпит жалость. Он опускается на корточки, пока кончики его пальцев не соприкасаются с тротуаром, и на ощупь пробирается к ближайшей скамейке чуть правее, соседней с той, что стоит рядом с Маликом. Когда он наконец садится, Малик осознает — его глаза были закрыты на протяжении всего испытания. Мужчина хватается за облезлую древесину, из которой сделана спинка, делает несколько глубоких, но дрожащих вдохов через нос, его тело согнуто в поникшей позе. Скорее всего, у него кружится голова.
Он вызывает у Малика сочувствие.
Мысленно Малик уже в полушаге от того, чтобы испытать всю роскошь хороших поступков — осмелиться и спросить все ли с ним хорошо, когда мужчина набирает полный рот воздуха и кричит так громко, что у Малика почти закладывает уши.
— МАРИЯ! МАРИЯЯЯ!
Малик роняет свою книгу.
Когда он наполовину подходит к скамейке, чтобы спросить, что случилось, мужчина несколько приглушает свой крик, и в его голосе появляется нотка отчаяния.
— Мария! Плохая девочка, ко мне!
Малика словно ударяет молнией, когда он вспоминает о золотистом ретривере, что умчался вслед за кошкой.
Мужчина сидит лицом к газону и держится за край скамейки, одновременно наполняя легкие воздухом, и Малик хватает его за плечо как раз вовремя, чтобы прервать приближающийся вопль.
— Мари–а?!
Широко раскрытые глаза, повернувшиеся к нему, слишком яркие и расфокусированные, чтобы выглядеть нормальными. Что-то внутри Малика переворачивается.
Малик думал, что этот человек идиот. Но теперь, обнаружив, что тот слеп, он знает, что этот человек идиот.
Сделать явным что-то вроде этого. Противостоять тяжелому миру и спотыкаться повсюду без другого человека или трости. Отказываться просить о помощи.
— Кто здесь? — требует мужчина. Малик настойчиво тянет его за плечо, но тот просто не двигается с места.
Его попытки с треском проваливаются.
— Чего ты хочешь, придурок? Говори!
Он смотрит примерно в направлении его лица, ожидая ответа, которого у Малика нет.
Малик открывает рот, но тщетно. Он даже не может начать говорить, что хочет.
— Какого хрена? — слышит Малик слова своего невольного спутника, когда яростно хватает чужую руку со скамейки и переворачивает ее в своей собственной.
‘Н-Е-М-О-Й’, — осторожно выводит он в раскрытую ладонь мужчины.
На несколько мгновений тот замолкает, пытаясь понять знаки, отпечатавшиеся на его коже, а затем его рот складывается в удивленное “о”.
— Извини за то, что назвал тебя придурком. Я не мог знать, — выражает он свое сожаление, и его пальцы заключают руку Малика в теплое рукопожатие, которое другой тут же возвращает. — Слепой и немой, какая любопытная компания у нас получилась, — говорит он, чтобы заполнить пустоту молчания.
Малик стоит немного неловко, забыв, зачем он вообще подошел к этому человеку.
— Меня зовут Альтаир, кстати.
Малик снова притягивает руку Альтаира и пишет собственное имя, но в этот раз медленнее.
— Матик? — пробует Альтаир. Малик соединяет пальцы своей руки и шлепает по ладони Альтаира в порыве отчаяния.
— Даже не знаю, будет ли это “дай пять” или “нет”.
Малик хлопает сначала по лбу себя, а потом три раза подряд протянутую ладонь Альтаира.
— Ладно, это определенно значит “нет, тупица”.
Вздохнув, Малик снова пишет указательным пальцем на руке Альтаира с большими перерывами между буквами.
— Малик, — наконец произносит Альтаир, с теплой улыбкой на губах, словно солнце, что светит Малику на затылок. Альтаир переворачивает запястье в руке Малика, чтобы снова пожать ему руку и он почти боится, что холод его собственной ледяной кожи просочится в тепло Альтаира.
— Ас-саляму алейкум, Малик, — говорит он едва ли громче шепота, и Малик даже не может вспомнить, когда в последний раз кто-то приветствовал его так.
— Ва-алейкум ас-салям, Альтаир, — пишет он.
Пока Малик помогал Альтаиру разыскивать Марию (его собаку-поводыря), Альтаир объяснил, что на самом деле не он ее хозяин и что она начинающий поводырь, еще стажер, обучение которого началось слишком поздно.
По какой-то причине Альтаиру не разрешили иметь собственную служебную собаку, но он подал заявку на общественный доступ к собакам-поводырям, и Мария была назначена ему учебным центром. Альтаир любит ее, хоть она и непослушна. Она будет слушать Альтаира, просто у нее сердечная неприязнь к поводку и живой дух, вызывающий у него головную боль или даже две.
Мария игривая, сильная и ласковая. Когда Малик опускается на корточки, чтобы погладить ее, она поваливает его на землю и облизывает его шею, тем самым демонстрируя непосредственную привязанность.
Они вместе возвращают Марию в учебный центр и, когда они выходят из него, Альтаир приглашает его выпить в знак благодарности.
Обычно Малик бы рефлекторно отказался. Но, наблюдая за тем, как неловок Альтаир даже со своей прогулочной тростью, у него появилось желание проводить этого человека до дома. Тем более Альтаир утверждал, что живет совсем рядом.
Альтаир живет в бедном районе города.
Он обитает на первом этаже тусклого здания, которое на деле так же неприветливо, как и выглядит. Внутри пахнет сыростью, стены коридоров отслаиваются вслед за наступающей черно-зеленой плесенью.
Когда Альтаир наконец отпирает дверь, внутрь через открытое окно врывается легкий ветерок.
Жилище Альтаира (Малик решительно отказывается называть это квартирой) — это то место, где не должен жить никто, не говоря уже о слабовидящем человеке. У него есть только самое необходимое. Маленькая кухонька и то, что, по мнению Малика, является гостиной, так искусно и одновременно неумело сливаются, что он не может понять, где заканчивается одно и начинается другое. Между стенами нет даже четырех шагов расстояния. Имущество Альтаира — это набор из неподходящих друг другу вещей: серые стены, облупившиеся белые изделия из древесины, грязно-коричневый выщербленный ковер, мебель хлипкая и тесно прижата друг к другу. Коридор разветвляется на две оставшиеся комнаты. И, честно говоря, его можно назвать “коридором” с большой натяжкой.
Ванная комната слишком маленькая, тесная для двух взрослых. Она такая же тусклая и потрепанная, как Малик и ожидал, и пахнет старыми трубами. Сероватый фарфоровый туалет, плесневелый душ, а раковина так мала, что Малик не удивляется лежавшему под ней полотенцу, — cкорее всего, оно для того, чтобы впитывать избыток вытекающей из этой раковины воды. Спальня Альтаира — самая большая комната в квартире, если ее вообще можно рассматривать большой относительно чего-либо.
Электрические лампочки висят на проводах, но это далеко не самая странная вещь. Верхняя часть выключателей света крепко, хотя и неуклюже, приклеена к стенам скотчем. Малик чувствует себя достаточно освоившимся, чтобы спросить об этой странности.
— О, — вспоминает Альтаир, — один раз я случайно включил свет, и он оставался включенным днями и ночами, что стоило мне кучи денег. Так я могу быть уверен, что этого не повторится.
Если есть то, что Альтаир умеет делать лучше всего, так это покупать только самые необходимые вещи. Он был на грани прожиточного минимума. Теперь Малик понимает, почему ему не позволили оставить Марию.
Но Малик не из тех, кто принижает чей-то дом, даже если он шаток и находится в бедном районе.
Когда Альтаир с предложением протягивает свою руку, Малик пишет “воды”. Он не совсем уверен, что Альтаир может предложить что-то другое.
Он хмуро смотрит на забавное растение с седыми листьями, сидя на протестующем диване, но вскоре его глаза переключаются на хаотичную ходьбу Альтаира по кухне.
Его грубые джинсы местами потерты, сильно изношены и выцветши. Простое белое худи лишено каких-либо деталей, а футболка под ним ужасно помята. Как будто утюг никогда ее и не касался, будто…
Малик мрачно хмурится, пока Альтаир ставит на стол кувшин с водой из-под крана и стакан со сколом на нем. Он берет его руку сразу после того, как Альтаир занимает свое место рядом с ним на скрипучем диване.
— У тебя есть выглаженная одежда?
— Ну, не совсем. Никогда не умел хорошо это делать, и я не думаю, что мои навыки улучшатся в ближайшее время, — усмехается Альтаир, скрывая эмоции, которые Малик пока не совсем может понять. — Я не хочу ничьей жалости, Малик.
— Жалость к тебе — это зря потраченная жалость.
— Спасибо тебе.
Разговор между ними идет медленно. Малику требуется терпение, чтобы выписывать все на руке Альтаира, а Альтаиру приходится прилагать усилия, чтобы разобрать написанное.
— Как ты готовишь?
— Иногда я придумываю что-нибудь.
Опущенная часть предложения повисла в воздухе между ними.
— У тебя есть деньги?
— Я получаю достаточно, чтобы платить за аренду и не голодать, если это то, что ты хотел знать.
Рот Малика складывается в мрачную линию, которую Альтаир не видит, и он держит его руку, не делая никаких записей. Альтаир вздыхает:
— Мне много не нужно. Вещи ничего не стоят. Мы сами приписываем им ценность.
Малик хочет покачать головой в полном недоумении. Здесь сидит человек, который отказывается лечиться с серьезностью, на которую имеет право его состояние. Он сказал, что презирает саму мысль о том, что кто-то может следовать за ним весь день.
Малик даже не злится, он просто поражен. Поражен и обеспокоен.
— Ты смелый человек, — пишет он на ладони Альтаира, размышляя о том, во что ввязался.
— Иначе я был бы трусом.
Это говорит гордость. Малик не любит чрезмерной гордыни.
Сказать, что он привязался к Альтаиру, было бы преувеличением, но сказать, что он ненавидит его, было бы ложью.
Малик думает, что его глупое сердце выбрало самый странный момент, чтобы снова согреться. Он не может оставить этого человека на произвол судьбы. Альтаир будет протестовать, он будет кричать, брыкаться и рычать, как капризный ребенок, но Малик примет все это и останется рядом с ним.
— Тебе не помешало бы побриться.
Альтаир смеётся.
Малик посадил хорошие семена, он посмотрит, что из этого вырастет.