Chapter Text
У нее нет ни времени, ни сил горевать. Горе требует личного пространства — непозволительная роскошь в их условиях. Горе непродуктивно, горе не дает работать. Лея давит его железной рукой, опускает под воду и держит, пока оно не затихает хотя бы на пару дней. Только в самый первый раз она не была готова — при виде воссоединения семьи беженцев, обнимавшихся в главном ангаре, едва родители вышли из шаттла, а дети, смуглые мальчик и девочка, рванули к ним. Мужчина лет сорока подхватил девочку на руки, закружил, поцеловал в лоб. Пришлось закрыть глаза и размеренно подышать, циклично, заставляя себя делать вдохи и выдохи. Воздух горел в легких. Какое счастье, что она была одна, и никто не заметил.
Но это был единственный раз, и в дальнейшем Лея -- сама себе хозяйка.
Днем, по крайней мере.
Ночью хуже. Ожидая этого, в первые несколько недель Лея намеренно урабатывается так, чтобы засыпать, едва коснувшись подушки, и не видеть снов. Но вот чего никто не говорит о горе: оно хитро и эгоистично, и оно не проходит со временем.
Папа поет ей колыбельную, и от мотива хочется плакать.
Лея перебивает посередине куплета вопросом, почему песня такая печальная. Папа, кажется, удивлен тем, что Лея еще не спит, проводит рукой по ее распущенным волосам. Его глаза, обычно такие живые и лукавые, полны горечи.
— Все колыбельные печальны, — шепотом говорит папа, — потому что все родители боятся за своих детей.
— Не бойся, — отвечает Лея тоже почему-то шепотом. — Я могу за себя постоять. Я уже большая.
— Я знаю. — Папа смотрит куда-то вдаль, словно думает о чем-то, о чем можно думать только ночью, при свете ночного фонаря. Он приоткрывает рот, но ничего не говорит, передумав. У него теплые руки, большие и безопасные.
Он допевает колыбельную, целует Лею и гасит фонарь. Комната погружается во тьму.
От каждого такого сна Лея просыпается резко, как от удара, и заходится крупной дрожью. Это — единственное время, пред-утренний час, когда можно отпустить свой собственный поводок. Когда до побудки остается десять минут, Лея заставляет себя подышать и успокоиться. На сегодня достаточно. Норма выполнена.
Эти сны, по крайней мере, лучше тех, в которых кричит под пытками Хан.
*
После Эндора слишком много дел, чтобы тратить время и силы еще и на ненависть, а потому она отказывается от неё, как отказывается признать кровного отца. Она — Лея Органа, дочь Бэйла и Брехи Органа, взращенная ими в любви. Это всё, что имеет значение.
Но Люк — Люк, ее брат, ее кровь, ее близнец, пришедший на празднование в лесу с запахом дыма на одежде и неизбывной печалью в глазах. Лея не спрашивает его об этой печали, не спрашивает о дыме или о том, как он иногда сжимает в кулак правую руку. К чему спрашивать, если она знает ответ, и ответ этот ей не понравится?
Каждый раз, когда Люка спрашивают о его легендарном отце, его взгляд светлеет и тяжелеет одновременно. Они не знают, думает Лея с легкой ноткой истерики, звезды, никто не знает.
— Он бы так гордился вами, — убежденно говорят Люку даже те, кто слышал об Энакине Скайуокере, Герое Без Страха, исключительно из старых голоновостей времен Республики.
Люк скупо улыбается своей ненастоящей улыбкой, которую успел отточить после победы.
С Леей он не пытается говорить об отце, и Лея любит его за это, как и за многие другие маленькие черты его характера. Может быть, его такт частично следует из того, что он однажды видел один из ее многочисленных снов.
Это был совсем простой сон, очень реалистичный, к таким Лея бы даже могла привыкнуть, до того часто их видела: сверкающий изумруд Альдераана в иллюминаторе, такой беззащитный и драгоценный, и тяжесть руки Вейдера на ее плече. Смотри. Смотри внимательно.
Лея почувствовала, что двоится, за секунду до взрыва.
Только проснувшись, она поняла, что это был не ужас потери; она всегда ощущала его иначе. Её глазами в тот миг смотрел Люк, и Лея не хотела извиняться за это, хотя ей и стоило бы уже начинать ограждать свои чувства и мысли, как брат учил её. Почему-то эгоистичное желание, чтобы Люк увидел то, что видела она, преобладало над всем остальным.
Но Люк не отрицает ничего, ни боли, ни гнева, ни металла вместо своей правой кисти руки. Круги под его глазами становятся темнее, сами глаза — старше. Во время суда над высокопоставленными имперскими офицерами (процесс гремел на всю галактику, у Леи тогда в жилах вместо крови был каф) он молчит, пока посмертно оглашают преступления Дарта Вейдера, внимательно слушая и не пытаясь оспорить.
Он вообще все больше молчит.
Так или иначе, они не говорят об отце Люка, хотя и говорят обо всем остальном. Лея не позволит черной тени встать между ними, и так слишком много у нее забравшей; она — Лея Органа, и она любит своего брата со всей свирепостью, на которую способна, пусть и не сможет когда-либо понять или одобрить его выбор.
Однажды она видит его сон в ответ. Она сидит среди бесконечных древних песков под небом, белым от звезд, и смотрит ввысь с жадностью путника, увидевшего воду в пустыне. Она ждет кого-то. Кто-то может прийти с минуты на минуту, кто-то очень важный и любимый.
Она готова ждать всю жизнь.