Work Text:
Басунов вламывается в его сны точно также, как вламывался в его жизнь. Как танк, как пехотная машина. Заходит в квартиру, которую Ян снял в Чертаново, осматривается, ухмыляется, проходит в комнату, садится на стол и смотрит. Переводит глаза с оранжевых штор, которые оторваны с одной стороны, смотрит на его продавленный диван, на стул с ободранной обивкой, на полированную стенку. Ян видит его снизу вверх — зимняя одежда, тяжелые ботинки — все как в тот день, когда Басунов умер. Когда Ян его убил. Закрыл ему глаза рукой. Впрочем, Басунову все равно. Ян вжимается в диван и зажмуривается. У сна своя логика, он все равно видит, как на лице Басунова проступает отвращение.
— Ты, пиздец, помойку здесь развел, Ян. Хоть бы, — Басунов дергает плечом, — пол, я не знаю, помыл. Тебе самому-то не противно?
Яну все равно, Ян пытается отвернуться, спрятаться под одеялом. Ян не хочет видеть монстров. Басунов в одно плавное кошачье движение оказывается рядом и сдирает одеяло с его головы.
— Я квартиру выбирал, чтобы ничего о тебе, уроде, не напоминало, — Ян сдавленно шепчет, голоса нет. — Я тебя убил!
— Не добил! — ухмыляется Басунов и тянется к его лицу.
Ян просыпается с криком. Садится на сбитой простыне, откидывает с лица мокрое одеяло. Тусклый свет от фонаря со двора слегка освещает ободранную комнату. Ян видит свое всклокоченное отражение в зеркале, встроенном в стенку. Стул лежит на полу, Ян вспоминает, что сам уронил его вечером и поленился поднимать. На столе горит оранжевый ночник, не разгоняет темноту, так, обозначает себя. Спать без света Ян не может. Ноют сломанные в аварии ребра. Завтра пойдет дождь.
***
Когда Ян переезжал в Москву, ему казалось, что он справится. Сможет забыть и жить дальше, оставить позади Батуев, Ненастье, больницы, аппарат Елизарова, разбитую машину и ночную заледенелую трассу. Басунова. Ему казалось, он сможет забыть, сможет перешагнуть. Он думал, обживется, наладит жизнь. Попробует поговорить с Наташкой. Вернет ее, заберет из Тюмени. Так далеко не заглядывал, но словно где-то внутри сидело что-то теплое, родное. А потом пришли воспоминания.
Они цеплялись за знакомое — звуки, запахи, вещи. Первый раз его накрыло в такси, но он вроде справился. В больнице учили правильно дышать, чтобы успокоиться, вдох, счет, выдох, вдох, счет, выдох. Тогда он продышался и снова поверил, что справится и дальше. Много ли общего у Москвы и Батуева? Другой мир. Он пошел работать водилой к небольшому бизнесмену, нашел квартиру. Все складывалось на первый взгляд очень легко.
Но было нюанс, оказалось, общего у Москвы и Батуева гораздо больше, чем он ожидал. Машина у бизнесмена была почти такая же — тот же класс, тот же цвет. Квартира — панелька. Серия другая, но окна, подъезд, батареи — все похоже. Какое-то время Ян надеялся, что может быть подобное лечится подобным, после почти истерики в такси его не накрывало. Но потом Басунов заявился к нему в сон в первый раз — Яну снилось, что он стоит в душе, в теплой воде боль в сломанных в аварии ребрах отступала, так что теперь он зависал там часами. Басунов схватил его за шею со спины, прижал к себе и слегка придушил, как делал каждый раз, когда Ян пытался сопротивляться, наклонился к уху и прошептал, шум воды словно отошел на второй план: «Скучал?». Ян тогда проснулся в слезах, они уже пропитали подушку и текли у него по щекам. Он плакал первый раз после аварии, почти до утра, до икоты и новой боли в ребрах. Потом встал, шатаясь дошел до ванны, отдернул штору. Ванная была сухая. Ян шестым каким-то чувством понял, это только начало.
Дальше стало хуже. Басунов чудился уже днем, на работе. Новый шеф обычно ездил сзади, и Басунов появлялся на своем обычном месте справа, Ян видел его краем глаза, слышал его смех в ушах. Когда он часами ждал шефа в машине, Басунов все время был рядом. Смеялся. Молча смотрел. Тянул к нему руку и пытался дотронуться.
Иногда Ян путал сны и реальность. Только что был за рулем, а вот проснулся в квартире. Вот видел Басунова как живого перед собой, но очухивался в машине, за стеклом шумела вполне реальная Тверская. Иногда ему казалось, что Басунов не то что выжил, что ничего этого вообще не было, его отчаянной попытки, аварии, похорон и переезда. Он все еще привязан к батарее, он умирает, и его мозг в агонии показывает ему картинки освобождения.
Тогда Ян опять побежал. Из панельки переехал в Северное Чертаново, в крошечную квартиру на двенадцатом этаже, с огромным застекленным балконом, холодную, но очень светлую. Не все стекла на балконе сохранились, и предыдущий жилец закрепил на пустых местах фанерки. По ночам с балкона было видно красивые огоньки всего района. Ян боялся засыпать, Басунов все еще находил лазейки в его сны, поэтому, иногда он сидел там до рассвета, завернувшись в одеяло.
Работу тоже пришлось поменять. Он ушел от бизнесмена и устроился водить маршрутку. У желтой газельки постоянно ломалась дверь, Ян научился ее чинить, а еще одновременно рулить, курить, отсчитывать сдачу, и даже по особой просьбе отрывать бумажные билетики от большой бобины на торпеде. В час пик газель заваливалась на правый бок, в первые и последние часы смены обычно ехали одни и те же люди. Ян их уже запомнил. Такие же точно, как и в Батуеве — изработанные тетки с сумками, мрачные мужики-работяги. Несколько раз Яна пытались гопнуть с выручкой, на старых рефлексах тело отреагировало само вперед мозга, а слава о “ебанутом афганце” побежала вперед него.
Новая работа нравилась Яну, и дело было не только в Басунове, он не приходил если вокруг были люди. Просто довольно неожиданно ему понравилось простое дело, где все понятно — вот маршрут, вот расписание, которого желательно придерживаться, вот люди, которым надо ехать. Без разборок, стрелок, бесконечного ожидания, подчинения командиру, рынков, крышевания бесконечных этих ларьков, коммерсов — только желтая газелька, люди и маршрут.
***
До конечной Ян в этот раз едет пустым, пробки, в целом длинный какой-то день. Смена формально уже закончилась, но доехать до конца маршрута все-таки надо. Последняя пассажирка вышла остановку назад. Осталось еще три, потом проехать частный сектор, сдать маршрут и домой. Ян вымотан, Басунов приходит к нему вот уже третью ночь подряд, Ян почти не спит, не может толком есть, под глазами у него уже не тени даже — настоящие синяки. С утра Галя, подписывая маршрут, спросила, не болен ли он. Болен, только вот лекарства найти не может.
Яну очень хочется отстреляться побыстрее, проскочить оставшуюся дорогу, не сбавляя скорости, не всматриваясь, стоит ли кто-то на остановках. Но он одергивает себя, минус пятнадцать, десять вечера, его газелька вполне возможно чей-то последний шанс.
Голосующую бабульку он замечает в последний момент, ее белый платок, валенки и какой-то непонятный грязно-серый ватник сливаются с зимней остановкой. Ян дает по тормозам, жопу газельки немного заносит, хорошо что дороги уже пустые. Приходится даже немного сдать назад. Бабулька открывает переднюю дверь, закидывает баулы и сама довольно ловко запрыгивает. Ян обычно не любит, если садятся рядом, когда салон пустой, но тут понимает — замерзла. Выкручивает печку на максимум и тихо трогается. Бабулька шуршит рядом, укладывает сумки, усаживается, пристегивается, вот уж точно редкость, расстегивает ватник, поправляет платок, снимает толстые вышитые варежки. Ян лениво задумывается, сколько ей? Лет семьдесят наверное, а может и больше.
— Ох спасибо, милый, думала уж не дождусь, пехом придется топать, а ноги не те уж, сам понимаешь. Задрогла вся.
— В последний момент заметил вас. Я печку потеплей включил, сейчас быстро согреетесь. Вы до конечной?
— Ой почти, у меня дом недалече там, пораньше выйду, остановишь? Ну чтобы обратно мне не идти?
— Да без проблем, вы заранее только скажите, чтобы не как сейчас, — улыбается Ян. Бабулька чистенькая и пахнет от нее очень приятно, будто травами и свежестью.
— Как скажешь, милый, ох, махала я руками, махала тебе, не заметил.
— Да темно просто, вы простите, бабушка, не увидел.
— Да что я не понимаю? Ироды эти разбили фонарь наш у остановки, раньше хорошо было, а сейчас ничего не осталось, ничего. А раньше, ох, ноги раньше хорошо ходили, а теперь нет. — Бабулька вдруг хихикает. — И кровь молодая грела хорошо. Хорошо молодой быть. Старой плохо.
Они проезжают последнюю остановку перед конечной, поворачивают на улицу с частными домами. Избы в два окошка, разные наличники, палисадники, закрытые где невысоким заборчиком, а где сеткой. Яну всегда эта улица казалась совершенно не московской, даже не батуевской, а вообще какой-то улицей из старых сказок или школьных книжек. Из примет времени только решетки на окнах. Но местные их красят в цвет домов, так что смотрится это не так уныло как на панельках.
— Бабушка, вы мне только заранее скажите, где вам остановить, почти приехали уж.
— Да милый не беспокойся, скажу. Сразу скажу, не проедем.
Бабулька растирает пальцы, потом протягивает руки к печке, греется. Ян замечает, что у нее необычные руки, вроде бы старые, но красивые, суставы не распухшие, кожа в морщинах, но без пигментных пятен, Пальцы длинные, ногти чистые и аккуратные. Он незаметно рассматривает ее краем глаза. Он вообще постоянно проверяет, что происходит справа от него в машине. Спасибо Басунову. Живому и мертвому. Бабулька ловит его взгляд. И ответны й взгляд у нее острый и странный, белый платок закрывает лицо, но глаза блестят, как будто в них отражается свет, хотя на улице темно, только свет фар выхватывает небольшой участок дороги. Это странно, ночь, а окна у домов не светятся.
— Что, милый, мучает тебя? — Бабулька кладет руку Яну на локоть, и рука эта ужасно тяжелая.
— Что? — Ян непонимающе поворачивается к ней.
— Мучитель твой. Приходит к тебе. Спать не дает. Есть не дает. Жить не дает, да? Не убежать от него. Убил его, да не помогло. Ходит за тобой. Устал ты. Мучает.
— О чем вы? Я не понимаю. — Ян пытается сбросить ее руку, но эта нечеловеческая какая-то хватка как-будто давит не только на локоть, а на все его тело, на всего Яна.
Яну становится ужасно страшно, он смотрит вперед на дорогу, чувствует эту тяжесть и не может заставить себя посмотреть в заднее зеркало. Боится увидеть там Басунова. А потом вдруг до него доходит, что едут они по темной улице с черными слепыми окнами вот уже минут десять, а улица коротенькая, обычно он проезжал ее максимум за пять, что давно уже должен был показаться перелесок, перед поворотом на конечную, что радио, которое до этого тихо что-то говорило, сейчас молчит, что не может у бабки быть такой тяжелой и красивой руки, и не может она сидеть так тихо, чтобы совсем не было слышно дыхания. Это какой-то новый кошмар, Басунов нашел новый способ, Ян чувствует, как сердце бьется у него где-то в горле. Он вдруг вспоминает их первую поездку “на дачу”, это ощущение кошмара в реальности, страх, полная неизвестность. Сейчас это как-будто повторяется. Ему хочется бросить руль, нажать на тормоз и пусть газельку закрутит по скользкой дороге. Потом бабка сама убирает руку, и нечеловеческий ужас враз отпускает.
— Да ты не бойся, милый. Жаль мне тебя, намучился бедный. Я помочь хочу, не дело, чтобы так. Неправильно. Держишь его, он тебя мучает, сам мучается, уйти не может. Не отпускает тебя, да? По ночам смотрит? Днем смотрит? С собой зовет? Просит что?
Яну вдруг становится все равно, кто эта бабка, откуда она знает. Ощущение, как будто он снова на краю крыши, как тогда еще в панельке, когда в животной панике он выбежал из квартиры и вдруг увидел, что ход на крышу не закрыт. Взобрался по лесенке, толкнул головой люк и вывалился на мокрый рубероид. Была ветреная ночь, но холод не принес ему облегчения. Он тогда стоял на краю, цеплялся коленями за арматуру, смотрел вниз и думал — один шаг, и все. С него хватит. Он больше не может так жить. Всего один шаг. Потом подумал, что Басунов найдет его и там, со смертью ни черта не закончилось, и отошел от края, лежал на крыше и думал, что злости в нем было на одну аварию. Теперь остался только страх.
— Поцеловать, — тихо отвечает Ян. — Он просит поцеловать.
Он как будто делает шаг с этой крыши.
— Ишь! — Бабка смеется звонким, молодым смехом. — Ишь, поцеловать ему, хорошо устроился. Крепко ты его схватил. Не хочешь целовать его, да?
— Я забыть его хочу. Все это забыть. Я больше не могу.
Ян чувствует, как глазам становится горячо и больно. Как в детстве. Ты не плачешь, пока мама не спрашивает, что случилось. Он никогда и ни с кем об этом не говорил. Никто не знает. Никто не может знать. Фото и кассеты он сжег прямо там, возле джипа, боялся, что потеряет сознание, и кто-то, кто найдет их с Басуновым, увидит их в его сумке. Потому, наверное, и смог дождаться помощи.
— Э, милый, кабы могли мы по желанию забывать, как легче бы жилось, — вздыхает бабка. — Девки злятся на тебя. И Витьку к тебе ведут. — Она поворачивает голову и Ян снова ловит этот нечеловеческий блестящий взгляд. — Обидел ты их.
— Ка-какие девки? — Ян спотыкается.
— Забыл… — Бабка улыбается. Улыбка в этот раз недобрая, вообще ее лицо как-будто плывет с каждой новой фразой. Если бы Яна попросили описать, как бабка выглядит, он бы не смог. — Убил не на войне, походя. Не оплакал. Не повинился. Не думаешь о них, обижаются девки.
— Но я же… Басунов, он… он же из-за них это все. Я же не мог, у меня семья была, я же не мог!
— А ты думал твои мучения тебе за них зачтутся, что ли? Это не так работает. Тут тебе не базар, бартером не принимают. Витька свой крест сам понесет за все, что сделал. А ты лучше вспомни, жалел девок? Помнишь, что виноват? У тебя свое кладбище, Сучилин. Ты не безгрешный. За каждого ответить придется в свой срок.
— Я помню… — тихо говорит Ян.
Свое кладбище, правда. Когда-то он помнил их всех. Прощения просил, не у каждого конечно, но было. А потом забыл. Когда началось все это с Басуновым, он и правда забыл. Он тогда спрашивал куда-то в пространство, за что ему Басунов, за что это все, если он ничего плохого не делал.
— Ты сейчас думаешь, что Витек с тобой случился, потому что ты плохой, но это тоже неправда, — отвечает на его мысли бабка. — Каждый будет за свое отвечать. Ты за свое, а Витек за свое. Но перед девками повинись. Хорошие девки были. Хорошую жизнь должны были прожить. Если простят, не пустят больше Витька тебе в сны.
— Как? — тихо спрашивает Ян. — Как это вообще можно простить?
— А как умеешь, так и проси. Дело же не в словах. В душе дело. Душа у тебя не злая, Сучилин, хорошая душа. А значит шанс есть.
Душа, блядь. Кому какое дело было до его души? В Афгане? В Коминтерне? Витьку было дело? Последний раз про душу с ним говорила бабушка, он почти ее и не помнит. Молиться учила, обращайся, мол, к Богу, тоже как умеешь.
— Как умею, понятно. И что, Витька тоже прощать надо? — зло спрашивает Ян.
— Если захочешь, — вздыхает бабка. — Но я бы, наверное, не смогла.
Бабка замолкает и отворачивается к окну, а Ян понимает, что улица, кажется, снова стала нормальной, в окнах домов видно лампы, голубые отсветы телевизоров, во дворах горят фонари, радио перестало шипеть. Газелька медленно катится по улице, бабка шумно по-стариковски дышит, и вдруг снова кладет руку ему на локоть. И прикосновение это обычное, человеческое.
— Милый, вон у перекресточка впереди останови. Тут мой дом, спасибо тебе, не бросил бабушку замерзать.
И голос тоже изменился, старческий, дребезжащий. Обычный.
— Конечно, — медленно отвечает Ян.
Он тормозит, помогает бабке отстегнуться. Она надевает варежки, забирает свои сумки, аккуратно начинает вылезать и вдруг поворачивается к нему.
— А еще уезжай. Уезжай отсюда туда, где тепло. Займись простым делом, людям помога й, солнцу радуйся, морю. Проживи правильную жизнь. Полезную. И все у тебя хорошо будет.
Потом бабка спускается по ступеньке и шумно хлопает дверью. Резкий звук действует на Яна как чашка очень крепкого кофе. Он когда-то любил. В голове резко проясняется.
— А то я на юг на этот не нагляделся, — говорит Ян в пространство.
Он собирается трогаться, но замечает на сиденье пакет, черно-белый, обычный, “марианна”, видимо бабка забыла. Ян хватает его, выпрыгивает из машины, но бабки на перекрестке уже нет. Испарилась. Он залезает обратно, включает над головой свет и открывает пакет. Там фотографии, куча как попало сваленных полароидов.
Какие-то женщины, дети, семейные праздники, свадебные, какие-то вечеринки, море, дети на море, взрослые на пляже. Некоторые странные, сняты как будто за границей — там стеклянные здания, необычные машины. Фотографий много, они не подписаны, Ян перебирает их в тусклом свете потолочной лампочки газельки, и лица сливаются в одно цветное пятно. Почему у бабки был пакет фотографий? Без альбома, не перевязанных хотя бы в стопки? Почему она оставила эти фотки ему? Одна из фотографий вдруг кажется Яну знакомой. Он подносит ее ближе к глазам, присматривается, и узнавание как-будто ударяет ему под ребра. Даже дыхание перехватывает. На полароиде рыночная палатка, яркие куртки, синяя клеенка сверху вместо крыши, и две молодые улыбающиеся девчонки на первом плане. Те самые “его” девчонки. Ян судорожно начинает перебирать остальные фотки, и это страшнее, чем рука бабки на его локте, чем Басунов на сиденье справа, кажется, сейчас Ян бы ему даже обрадовался. Вот свадебные, одна выходила в длинном платье, вторая чуть ли не в мини, вот фотки с моря, свадебное путешествие? Вот еще с работы, с рынка, вот в положении, дети, дети пошли в школу, вот другая работа уже не рынок, чей-то юбилей, путешествия, еще дети, какие-то красивые цветы, Батуев, узнаваемый, но совершенно другой. Ян понимает что, держит в руках свидетельства двух жизней, которые не случились по его вине. Ничего этого не будет. Девчонки мертвы, вот уже почти два года как. Он не хотел, это была случайность, но легче от этого не становится. Ян чувствует, как по щекам начинают бежать слезы. Вот так, в реальности, не на границе между кошмарами и пробуждениями он не плакал уже очень-очень давно. Он откладывает пакет с полароидами и трогается, слезы бегут, Ян вытирает их рукавом. Надо все-таки закончить маршрут, и потом уже думать, что делать дальше. Мозг цепляется за привычное.
На конечной, разумеется, уже пусто. Полоса темного леса громадой возвышается вокруг раскатанной площадки, где днем собираются маршрутчики. Ян перебирает фотографии, не включая свет. кажется, каждая из них и так уже в нем отпечаталась. Слезы бегут, но он уже не вытирает их. Он оплакивает девочек с рынка, ту девчонку, которую из-за него убил Басунов, всех случайных жертв Афгана, и в конце-концов свою собственную жизнь, которая превратилась в полную чертовщину.
Решение, что делать приходит легко, не впервой. Ян закидывает фотографии обратно в пакет, выпрыгивает из газельки. Руки дрожат, на улице морозно, следы от слез на щеках моментально стягивает. Он идет к лесу, углубляется в него. Еще вчера Ян не смог бы пройти дальше опушки, испугался бы Басунова. Сейчас ему все равно. Полароиды занимаются легко и горят ярким костром. Искрами к вершинам сосен улетают жизни, которые не случились из-за Яна. Все было бы иначе, будь он другим, будь время другим, будь все другим. Но другого прошлого не будет, ни у него, ни у девочек с фото. Ян больше не забудет о них.
Ну а его будущее, вдруг бабка была права и действительно стоит уехать на юг? Ведь юг не исчерпывается Афганом. Есть еще море, есть Геленджик, куда родители возили его ребенком. Может быть есть еще у него шанс на жизнь без страха и ночных кошмаров. Басунов больше не пугает, после фотографий Ян верит бабке. Он не забудет, и Басунов больше не придет.
Все еще будет хорошо.