Work Text:
Ему двенадцать, и он не может читать на старосунийском. Но он все равно пытается. Перед ним стопка листов, тонких, как папиросная бумага, скрепленных вместе хрупкой бечевкой. Он нашел их в полости левой руки Карасу, там, где должен быть клинок, фиал с ядом или что угодно еще, но только не пояснительная записка. Он сразу догадывается, насколько они важны, — он всегда был догадливым, пусть и витал немного в облаках, — и он расправляет их под прессом несколько дней, прежде чем положить в коробку, аккуратно проложив тканью.
Библиотекарь в Академии, тот, что помоложе, которому можно доверять и который пускает его в продвинутые секции, говорит, что это почерк мастера Сасори. На восточной стене висят репродукции схем его знаменитой незавершенной марионетки Энэнра, и даже неопытные глаза Канкуро видят, что это и в самом деле та же рука.
Он берет книгу по переводам со старосунийского и спешит домой.
***
И вообще, почему старосунийский?
Ему пятнадцать, и он потерял покой. Канкуро медленно понимает, где старые символы переходят в новые, и как новые соотносятся со стандартным японским письмом. Он просиживает много долгих минут над той книгой, которую он так и не вернул в библиотеку, только для того, чтобы изучить одно-единственное слово.
Но он не может остановиться. Каждое доставшееся таким трудом предложение — это проблеск жизни мастера Сасори.
Темари не понимает. Гааре все равно. Канкуро часто сидит вечерами один за кухонным столом и пролистывает тонкие, словно папиросная бумага, страницы, пытаясь привести их к подобию порядка.
Мастер Сасори становится его компаньоном.
Или старым другом.
***
Когда Канкуро приходит в себя, яд уже удален. Он просит одного из подчиненных достать коробку из-под его кровати.
Медсестра помогает ему установить чернильницу с вороньим пером на подставку, куда обычно ставят обеды и лекарства.
У него на коленях лежат бумаги и заметки, прикрепленные к дощечке из бальзового дерева и готовые к изучению.
Он читает. Читает быстрее, чем когда-либо: он слышал акцент мастера Сасори, и это ставит все на свои места. Он вспоминает небольшое придыхание, которое Сасори добавлял между звуками «ц» и «су». Оно отличается от того мягкого соединения, которому Канкуро обучили в начальной школе; это и есть символ, на котором он запинался на первой странице. В записях Сасори он используется щедро, как звук размышлений или неудовольствия — есть куски, в которых этот символ, его почти закрытая коробочка, занимает целую строчку.
Это дневник. А отметины от воды — пятна от слез.
***
Он не может удержаться от чтения дневника в ночь перед свадьбой Наруто.
Эмоции всегда приводят Канкуро в смятение, хоть он их и чувствует и подчиняется им. Может, именно поэтому он всегда возвращается к марионеткам: они простые, двигаются лишь до пределов заданного диапазона и никогда далее, реагируют, только когда приказано, лежат без движения, пока не велишь им обратное.
Если его жизнь в Суне была засухой, то Коноха — потоп. Все что-то чувствуют. Он ощущает, как целый спектр эмоций просачивается сквозь зазоры в его броне. Он смотрит на Наруто на мальчишнике, и его глаза влажнеют.
Что бы подумал мастер Сасори?
Канкуро читает. Он теперь бегло понимает старосунийский. Иногда он ловит себя на том, что называет части кукол устаревшими именами, и никто, даже кукольники, жившие во времена Сасори, не понимает его. Что-то мальчишеское внутри него приходит в восторг от того, что он говорит на том же языке, на котором, вероятно, говорил мастер Тикамацу.
А дневник Сасори не говорит ничего.
Среди страниц этой тонкой тетрадки спрятано воспоминание Сасори о свадьбе Четвертого Казекаге. Точные, механические описания цветов. Схематичный набросок свадебного платья. Полные ненависти и злобы слова, направленные на прослезившуюся бабушку. На этих страницах нет слез и не было уже многие, многие годы.
Сасори обращается со своими эмоциями, как с болезнью. Когда его слезные протоки подводят его, он заменяет плоть деревом. Боль в спине приводит к стальному позвоночнику. Его сердце — единственное, что он не может вырвать и заменить на деталь.
Но Канкуро думает о том, как его сердце щемит при мыслях о свадьбе, и о боли в груди, которую он чувствует, когда видит свою сестру рядом с Шикамару. Он думает о кукольном теле Сасори, спрятанном с свитке. И, черт возьми, он любит своих марионеток, как родных, но он не хочет этой вечной молодости, вечно распахнутых глаз, которые не заплачут ни над смертью, ни над закатом. Он и сам раньше был чем-то вроде марионетки, покорным сыном, следующим за преступником-отцом, и он не хочет вернуться к этому.
Когда солнце восходит, он аккуратно отделяет эскизы и чертежи от дневниковых записей. Пламя, которое он баюкает в своей ладони, надолго зависает над дневником, прежде чем луч солнца отгоняет темные мысли.
После свадьбы конохский библиотекарь обнаружит посылку. Он найдет в ней аккуратно обернутые листы и записку на официальном бланке Казекаге. «Подарок, — будет гласить она о приложенном дневнике, — от любящих врагов».