Work Text:
 |
 |
 |
Мало какие вещи раздражали Донкихота Дофламинго так же сильно, как старость. Для молодого человека двадцати с чем-то там лет преклонный возраст был не более, чем отдаленной действительностью. Почти мифом. Эго Дофламинго никогда не осмеливалось ассоциировать морщины с его благословенной небесами кровью. По собственному мнению, он был богом, пока не получившим свое бессмертие.
С течением времени тонкий фасад тщеславия разрушился, паутина трещин обезобразила некогда юную маску. В голове набатом звучал голос ублюдка-отца, шутившего, что возраст подобен крадущемуся хищнику. Ты никогда не узнаешь, что постарел, пока его клыки не вопьются тебе в горло. К концу третьего десятка лет Дофламинго стали преследовать ужасающие признаки старения.
Сперва дали знать о себе волосы.
Редкие волоски на раковине и на розовом гребне собирались в спутанные клубки. Однажды он чуть не затопил ванную комнату, когда, выйдя из себя, запихнул их в слив. Бутылка вина неподалёку оказалась как никогда кстати. В ярости выдернув пробку зубами, он так же яростно выплюнул её, словно отравленную, и пил, пил, не обращая внимания на текущие по подбородку и кадыку винные ручейки, на бордовые разводы на груди, на то, как вино пропитывает розовые полосатые капри.
В очередной раз сняв стресс вином, он с завистью рассматривал густые иссиня-чёрные волосы Крокодайла, которые поначалу от обилия дорогого геля можно было принять за парик.
Дофламинго знал, каково чувствовать на голове влажный гель, он тоже им всегда пользовался, укладывая короткие волосы. Ему с детства не нравилось, когда они падали на лицо, и странно было вспоминать заросшего и растрёпанного младшего брата, не любившего стричься.
После волос пришло время суставов.
Суставная боль не оставляла в покое особенно по ночам, терзала кошмарами наяву. Утро встречало Дофламинго негнущимися коленями, дневные передвижения сопровождались онемением и покалыванием в ногах; потягиваясь, он слышал, как хрустит позвоночник.
Боль была достойна только презрения, но он ненавидел её — и слабую пульсирующую, и резкую, пробирающую до костей. Точечная, словно маленькие выстрелы взрывалась по телу тут и там, когда он, готовый убивать всех и вся, покачиваясь, брёл в туалет, разбуженный мочевым пузырём в третий раз за ночь.
«Слишком много полуночных кутежей», - нашёптывал здравый смысл. Года обратились проклятьем, с насмешкой скалились, снимая с него волосок за волоском, скручивая от боли. Года глумились над богом.
Зеркало тоже включилось в жестокую игру. Выставило напоказ седину, что не спрятать и в светлых волосах, отразило глубокие складки вокруг сердито поджатых губ, обнаружило притаившиеся под очками в уголках глаз вороньи лапки.
Но Дофламинго всё же бог, а боги правят вечно. И пусть из-за отца-ублюдка он вместе с матерью и братом потерял законное бессмертие, сейчас его ничто не остановит: он вернёт себе свою вечность. Просто надо найти Ло.