Work Text:
Когда Цзысюань впервые, лишь вскользь, упомянул про собаку, выражение лица Цзян Ваньиня изменилось. Перемена мелькнула так неуловимо, что Цзысюань решил, ему привиделось.
С чего бы Цзян Ваньиню относиться к его словам внимательно, ловя каждое? Неприязнь провела между ними четкую черту, и примирения быть не могло. Но разве Цзысюань виноват, что ему не по душе решение матушки? Разве он виноват, что прохладен к его сестре? Масла в огонь подливал лишь Вэй Усянь — казалось, если бы не этот болтливый и жутко надоедливый петух, Цзян Ваньинь и вполовину не относился бы к нему с такой неприязнью.
Начхать, решил для себя в какой-то момент Цзысюань. Разве нужна ему компания в Облачных Глубинах? Обойдется. Он прибыл сюда преумножать знания, чтобы стать достойным наследником. И, по крайней мере, у него была собака. Уж она-то его любила.
Правила Гусу настолько закостенели, что даже наследника великого ордена на территорию не пустили с животным, каким бы воспитанным оно ни было. Поначалу Цзысюань рвал и метал. Поняв, что бессилен, он спустился в ближайший городок — Цайи, и крайне придирчиво выбрал двор, которому смог ее доверить. Конечно, он щедро заплатил, соответственно своему статусу — монет в шелковый мешочек вместилось предостаточно, и взгляд у старика так и светился, когда он взвешивал его в руке.
Так получилось, что с самого начала Цзысюань стал нарушителем. Сердце его терзалось: как там его щенок, да без него? Ей же всего около года. Поэтому при первой же возможности Цзысюань выбирался в Цайи, даже чаще дозволенного. Однако ни с кем не общался — в тайну были посвящены лишь несколько учеников из его клана.
— Собака?.. — все же переспросил однажды Цзян Ваньинь, и в тот момент Цзысюань окончательно понял: он не обознался.
Нахмуренный лоб разгладился, брови приподнялись, а в глазах появился неподдельный, заинтересованный блеск. На фоне доносился шорох одежд и вздохи облегчения — Лань Цижэнь их только что отпустил.
— Собака, — задрав нос, почти воинственно ответил Цзысюань, готовый обороняться. Пусть попробует сказать хоть слово!
— А… — неожиданно сказал Цзян Ваньинь и, кажется, впервые не ответил ядом на яд. Нападения не случилось, Цзысюань растерялся, поэтому лучшим для него решением стал побег. Он выпрямился, будто проглотил железный прут, и гордо пошел прочь.
Он старался ничего не помнить об этих двоих, но по дороге в библиотеку начал мучительно поднимать воспоминания, точно искал на полках старые, покрытые пылью, свитки.
Как-то в детстве матушка вернулась от госпожи Юй и обронила, что орден Юньмэн Цзян взял в ученики сына слуги, происхождение которого полнилось кривотолками. Сплетни, особенно в том возрасте, Цзысюаня интересовали мало, однако он расслышал, что у наследника ордена почему-то отняли любимых собак. Странно, подумал тогда Цзысюань. Он же наследник, как могли ему что-то запрещать?
Некоторые воспоминания были как пятна туши на свитке и ярко врезались в память. Так Цзысюань запомнил, как ему показалось, совершенно глупое и ненужное — у наследника ордена Цзян почему-то отняли собак.
Цзысюань не нуждался в друзьях, поэтому когда их отпускали на короткую прогулку в город, при первой же возможности и с легким сердцем он отделялся от остальных учеников, а ученикам клана Цзинь велел не путаться под ногами. Однако то и дело он ловил на себе задумчивый взгляд Цзян Ваньиня, и от него было неуютно. Цзян Ваньинь больше ничего не спрашивал и не пытался одернуть его за рукав, хотя иногда казалось, вот-вот так и сделает.
В лавке одной круглолицей и улыбчивой торговки Цзысюань брал любимые лакомства для своего щенка — сушеное мясо и сухожилия — и отправлялся на тот постоялый двор.
— Как ее зовут? — спросил однажды Цзян Ваньинь, роясь в книгах на полках. Сосредоточенно и даже… агрессивно? — Сборник «Чжуан-цзы» только что же лежал здесь… — пробормотал он под нос самому себе.
— Кого?
Цзысюань со свитком в руке замер по ту сторону высокой стойки и засмотрелся, как Цзян Ваньинь перебирал книги и свитки — его жесткие, длинные пальцы двигались ловко и быстро.
— Собаку, — отчеканил Цзян Ваньинь и скрылся за неровной стопкой книг, словно не захотел, чтобы его лицо увидели.
Цзысюаня захлестнул неуместный, сомнительный для наследника главы ордена, азарт. Он нырнул следом, чтобы заглянуть Цзян Ваньиню в глаза. Его охватило совершенно детское любопытство. Может, это как-то связано с той старой историей?
— С чего я должен тебе говорить? — Он по привычке ответил с вызовом в твердом голосе и вдруг обжегся о взгляд напротив — колкий и холодный, совсем не такой, каким он был при первом упоминании собаки.
— Действительно, — ответил Цзян Ваньинь с той же внезапной прохладой, точно ты только плыл по реке и вдруг почувствовал ногой глубоко внизу холодное и сильное течение. — Ничего не должен. Не хочешь, как хочешь.
Он отложил еще несколько книг и схватил самую верхнюю, первую попавшуюся, и пошёл прочь. Почти сразу Цзысюань заметил — нужный сборник все это время покоился рядом. Но не мог же такой, как Цзян Ваньинь, быть настолько невнимательным?
Цзысюань так и остался в растерянности, сверля книгу взглядом, будто решал, сунуть ли ему руку в кипящее масло.
Схватив треклятую книгу, он рванул следом. Может, он и не слишком хотел говорить с Цзян Ваньинем, но если был виноват, он должен объясниться. Гордость гордостью, но Цзысюань был за справедливость.
— П… постой! — он запнулся и от своей неловкости стал сам себе противен. Он так блестяще заучивал и декларировал трактаты, а когда надо — не мог и слова приглядного выдать!
Цзян Ваньинь лишь замедлил шаг, но, как назло, не обернулся.
— Я же сказал, стой! — взъярился Цзысюань. Никто не смел от него отворачиваться или отказывать. И уж тем более, когда он идёт с благими намерениями! — Книга!
Слово оказалось магическим, и Цзян Ваньинь с неохотой, но остановился.
Но вместо того, чтобы просто вернуть книгу, Цзысюань сказал:
— Хочешь в следующий раз пойти со мной на постоялый двор?
— Чего?
Лицо Цзян Ваньиня перекосило, а Цзысюань ощутил, как предательски заалели уши.
— К собаке, — поправился он.
Одним демонам известно, почему так легко вырвалось из уст Цзысюаня такое предложение. Он не собирался и не хотел укреплять связи с орденом Юньмэн Цзян, и отношения с Цзян Ваньинем, не говоря уже о Вэй Усяне, были более чем прохладными, если не враждебными. С самого детства общение между ними не задалось. Но и не больно надо — что в детстве, что сейчас. Однако то, как смягчилось лицо напротив, как вновь заблестели глаза, подтвердило, что Цзысюань не зря прислушался к своему порыву. Даже если предложил не слишком ловко.
Вэй Усянь был, конечно, против.
Перед тем, как разминуться в Цайи, они с Цзян Ваньинем о чем-то ярко переругивались, а Вэй Усянь то и дело метал острые взгляды в сторону Цзысюаня и до омерзения показательно фыркал.
Наконец оставшись наедине, они с Цзян Ваньинем первое время молчали, и никто не нарушал повисшую между ними тишину. Ругаться и хмыкать друг на друга выходило куда привычнее, даже за словом не требовалось лезть в карман. О чем с ним говорить? О собаке? Но он ее сейчас увидит. О техниках боя? Но они не на тренировочном плацу.
Их шаткое перемирие выражалось в том, как он вел Цзян Ваньиня по улицам, на развилках говорил «теперь нам сюда», а Цзян Ваньинь коротко кивал. Один раз его даже пришлось потянуть за рукав на себя, когда по узкой дороге пыталась проехать повозка с локвой.
Постоялый двор огласил заливистый лай, стоило им только пройти высокие деревянные ворота, а затем Цзысюаня едва не сбили с ног, бросившись вылизывать его ладони.
Он лишь мельком успел глянуть на Цзян Ваньиня, и Цзысюань помнил, как в тот миг у него дрогнуло сердце — перед ним будто был тот ребёнок из рассказов матушки. Может, и не настолько он был неприятен и угрюм?
На улице они нашли подобие небольшой беседки. Здесь Цзысюань обычно играл с собакой и наслаждался одиночеством. Когда они сели, его собака так и обнюхивала Цзысюаня, неустанно виляя хвостом, а сам он набрал в грудь воздуха и принял очень важный вид.
— Ее зовут Осенняя луна над озером, — с гордостью проговорил он. Вместе с отцом и матушкой он потратил уйму времени, чтобы придумать достойное имя. Шелковая шерсть ее была как раз цвета осенней листвы, а глаза сияли ярко, точно луна над озерной гладью. Ее имя прекрасно ей подходило, да только… ожидаемого эффекта он не произвел, а Цзян Ваньинь лишь закатил глаза. Как можно! В тот день, когда он его придумал, ему рукоплескала вся Сияющая зала, а Цзян Ваньинь сейчас сидел и фыркал! Раз уж он не разделил восторга, отчего-то и Цзысюань решил быть честным до конца: — Но отзывается она только на Пряник.
Это было для него настоящим горем. Однажды в шутку и с нежностью назвав ее лунным пряником, он подписал себе приговор. С тех пор эта упрямица совершенно не реагировала на свое настоящее имя.
— Это… прекрасное имя для собаки, — вдруг сказал Цзян Ваньинь серьезно и чинно, и Цзысюаню показалось, что он ослышался.
Этот язвительный и всем недовольный Цзян Ваньинь только что сказал, что это прекрасное имя? Не укладывалось в голове.
Пряник, тем временем, уже свыклась с новым гостем и ткнулась влажным носом в тыльную сторону его ладони. И Цзысюаню показалось, он тут же позабыл о его присутствии, полностью отдав внимание собаке. Рука Цзян Ваньиня нерешительно замерла, а на лице будто мелькнула старая тоска, смешанная с радостью. Затем он погрузил белые длинные пальцы в плотную шерсть и принялся медленно гладить Пряник, чутко наблюдая за ее реакцией.
Цзысюань, в свою очередь, внимательно смотрел на Цзян Ваньиня. Кажется, все это время он даже не дышал. За какие-то мгновения он увидел больше, чем за все годы их знакомства, будто заглянул в скрытую от чужих глаз сокровищницу. Пряник уже вовсю виляла хвостом, ластясь к нежным рукам. Предательница. Но отчего-то совершенно не хотелось ее окоротить. Цзысюань даже сам заинтересованно склонил голову, подперев ее кулаком.
— У меня тоже были собаки, — сказал Цзян Ваньинь.
Так Цзысюань узнал, что у него были свои Жасмин, Принцесса и Милашка. Странные вкусы, неудивительно, почему он оценил такое имя, как Пряник.
— И куда же они делись? — не удержался от мучившего вопроса Цзысюань.
Цзян Ваньинь помедлил.
— Отдали. Сейчас их просто нет. — Ответ его был сухим и даже, показалось, безразличным. Это было сигналом, что в эту дверь лучше не заходить. Цзысюань был воспитанным юношей и отказ принял с уважением. Однако он прекрасно помнил, что это было связано с появлением Вэй Усяня, и от одного этого имени в груди неприятно жгло. Приоткроет ли для него хоть когда-нибудь Цзян Ваньинь эту дверь?
Отвлекла их выскочившая из дверей хозяйка, которая решила предложить еды и питья для молодых господ. Так они просидели еще несколько часов. Кто бы мог подумать, что он сможет проболтать с Цзян Ваньинем так долго? Они ели закуски, пили сладкое вино, говорили о животных, обучении и ночных охотах. Невидимый камень упал с души Цзысюаня, обернувшись сначала смущенным, а затем искренним смехом.
Цзысюань был любимцем в ордене, но, кажется, впервые на своей памяти говорил так легко, словно дышал полной грудью.
— Знаешь, — сказал Цзян Ваньинь, и, Цзысюань никогда такого не видел, улыбался открыто, — я долго думал.
— И? — не утерпел Цзысюань.
— Никакой ты не павлин, — и едва Цзысюань не поблагодарил за снятие обидного прозвища, как Цзян Ваньинь его добил, — ты цыпленок. Самый настоящий. Маленький, желтый и бестолковый.
Цзысюань захлебнулся от негодования и принялся выдумывать прозвища для Цзян Ваньиня, и чтобы не хуже.
Однако привычной обиды не было. Тогда же закралась еще неосознанная и робкая мысль — может, у Цзысюаня появится друг?