Archive of Our Own

Глаза у него были черные, как сама ночь, и обжигающие: рассердишь такого - пощады не жди. Юра пощады просить не привык, дело свое всегда стремился выполнять отлично, но даже его зацепила, закружила та огромная сила, которую излучал этот человек.

Юру он разглядывал как старого знакомого, хотя они точно не могли встречаться прежде. Юра бы запомнил.

Поэтому он позволил себе дерзость обернуться украдкой - мрачный, со взглядом исподлобья, нелюдимый, незнакомец все равно магнитом притягивал к себе. Не партийный работник, не военный... В нём ощущался какой-то надлом и одновременно поражала его цельность. Он был как уравнение с двумя неизвестными - откуда-то пришла на ум эта школьная формула.

Марк Лазаревич загадочного незнакомца принял как старого товарища, что дало Юре еще один повод к размышлению: неужели лётчик?

Тренировка быстро выбила из него всякое любопытство, но вечером, по дороге домой, он снова вспомнил эту странную встречу: взгляд, которым наградил его незнакомец, - пристальный, оценивающий - врезался в память. Юра даже думал выспросить что-нибудь у Галлая, но Марк Лазаревич пустую болтовню не любил, обрывал ее коротким: "Разговорчики!"

***

Июль в Москве выдался жаркий - на севере они уже отвыкли от такой погоды. На всю ночь оставляли открытыми окна. Чтобы не летели насекомые, натянули на раму марлю.

Автобус до Лётно-исследовательского института уходил в 7 часов утра.

Тренировки стали еще жестче, чем когда-либо, к обычной физической подготовке добавились барокамера, сурдокамера и центрифуга, а у черных глаз было теперь имя.

Сергей Павлович.

Возвращался Юра затемно - догорали поздние летние закаты. Леночка сидела посреди комнаты на ковре - единственная ценная вещь в их интерьере, свадебный подарок родителей, который прошёл с ними Луостари и теперь вот приехал сюда, в Жуковский, - и клевала носом, но никак не желала засыпать без папы: в полтора года у нее уже был твердый характер. Юра хотел, чтобы у нее скорей появился братик - одной, без приятеля, среди взрослых ей будет скучно.

В августе они купили новые шторы и чайный сервиз.

В сентябре Сергей Павлович - или, как все его тут звали за глаза, "СП", - взял его с собой на стендовые огневые испытания ракетного двигателя. Они опоздали к началу, но их ждали. Испытания не начинались без СП. Кажется, ничего в этом загадочном мире ракетной техники не начиналось без СП – он был главным звеном, «ключом на старт» этого большого сложного механизма.

Юра был поражён мощностью камеры сгорания двигателя, - на ракете, на которой кто-то из них, может быть, Юра, полетит в космос, было тридцать две таких камеры - и это только на первой ступени, - и величием этого «генерала ракетных войск», как потихоньку называли Королёва коллеги: всё устройство космического корабля, до последнего болтика, было известно СП - он всё понимал, контролировал и держал в своих руках.

Юра не успел еще толком осознать масштабы этого величия, как главный конструктор одну за другой сбросил все маски. И оказался обычным человеком, знающим и усталость, и сомнение, и минуты отчаяния. Вдвоем они проговорили целый час в заводском сквере на лавочке, и СП рассказывал об изнанке мира, в котором Юра жил до этого дня: о предательстве, Лубянке, Колыме и «шарашках»...

Многое в этот момент прояснилось в королёвской системе координат: Колыма была его точкой надлома, баллистическая ракета - тем цементом, что склеил его жизнь заново.

И эта чужая боль, невольно вырвавшаяся наружу, вдруг стала для Юры как своя.

Дома Юра натыкался на мебель и отвечал Валентине невпопад.

Через несколько дней буря улеглась. Картина его мира обогатилась подробностями, но краски на ней несколько потускнели.

***
СП исчез на пару месяцев, вернее сказать, перестал появляться в Лётном институте. Марк Лазаревич как-то намекнул, что работа в ОКБ идет очень напряженная, и не всегда всё ладится.

Лётчикам и самим некогда было вздохнуть - один тренажёр сменялся другим, увеличивались нагрузки. Но Юра все равно успевал читать. Почему-то рядом с Сергеем Павловичем Юра не хотел чувствовать себя недоучкой: у Королёва был широкий кругозор, он мог свободно говорить на любые темы, не только о технике, но и об экономике, о культуре, спорте, и разлука давала хорошую фору наверстать все, что не добрал в школе и техникуме. С семьей и приятелями его знаний вполне хватало, но Королёв был птицей иного полёта. Его дружбу нужно было еще заслужить.

И Юра старался, грыз гранит науки: вставал раньше, ложился позже, читал по ночам. Молодой организм и крепкое желание стать лучше помогали выдерживать трудный режим.

В октябре их перестали отпускать домой. Семью он видел теперь только по выходным дням, в увольнительных, и то не каждый раз. Валя всё понимала. Может, обижалась, может, скучала, но никогда ни словом его не упрекнула: он сам выбрал этот путь, самый трудный, самый неизведанный, - всегда выбирал только такой.

В середине октября Марк Лазаревич объявил ему: сурдокамера, срок - две недели. И позволил ввиду обстоятельств на денек смотаться домой, единственному из отряда. Валентина, услышав известие, даже всплакнула, впервые за всё время с момента их переезда в Подмосковье. На севере терпела, а тут не сдержалась. И впервые сказала, что ей не нравится его работа.Он крепко ее обнял и ответил: "Так надо, Валюша. Долг велит".

Долг был для него всё. Его основа, его стержень, его мотор. Долг руководил его поступками.

Но женские слёзы кого угодно выбьют из колеи. Валя ждала второго ребенка, а он не мог со своей работой уделять им больше внимания. Это было сложно, ничуть не легче тренировок. Вечером накануне сурдокамеры он был измотан - не столько центрифугой, сколько Валиными словами. Зашел в душ и простоял под холодной водой минут пятнадцать в каком-то забытьи. Никто его не торопил - из института все давно ушли, они остались вшестером - основной отряд, "избранные из избранных", предназначенные для пока не вполне понятной, но высокой цели.

Впервые за много лет он признался себе, что раскис. Нужно было собраться. Сурдокамера требовала больших душевных сил. Как и вся их профессия. Полет в космос - не для слабаков. И не надо, чтобы товарищи видели его в этом настроении.

Так он уговаривал себя, возвращаясь в "Лабораторию". В здании было совсем тихо, и только из их комнаты доносились оживленные голоса. Он открыл дверь: вся мебель была переставлена, тумбочки сдвинули в центр, койки расположили вокруг, так что конструкция получилась вроде деревенского стола с лавками, или планеты Сатурн со своими кольцами, а на одной из коек сидел Сергей Павлович. Ребята хлопотали, доставая свои запасы, - намечалась вечеринка. В этой суете Сергей Павлович, неподвижный, как скала, был словно точка отсчета, постоянная величина в уравнении. Он сидел и смотрел пристально, прямо на него - и Юра впервые в жизни первым отвёл взгляд, почувствовав неловкость. Потому что во взгляде Сергея Павловича был вопрос. И, может, Юра расшифровал его не вполне верно, но сразу забыл обо всём на свете: о своих страхах, о сомнениях, и домашние неурядицы показались ему мелкими и неважными. Он был прежде всего солдатом, а Королёв - его командиром.

В этот момент в голове его пронеслось, что если СП прямо сейчас скажет пойти и умереть за него, он сделает это без промедления и раздумий. "Я отдам тебе всю мою жизнь, только попроси", - что-то такое было у Чехова... Нет, не так: "Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее".

Это был его новый, личный долг - это было впервые. Он присягал в эту минуту не стране, не партии, а человеку - одному, единственному. И еще в этот миг он понял для себя, что человек этот никогда больше не будет для него ни безличным "Королёвым", ни таинственным "СП". Теперь только "Сергей Павлович".

Сделав о себе эти открытия, он, подобно горьковскому Данко, разъял свою грудь, достал из нее пылающее сердце и направился туда, где ждал его настороженный и ласковый взгляд. И сразу провалился в чёрный омут, целиком.

В толпе легче спрятать свои эмоции. Он шутил и смеялся со всеми, а может быть, даже немного больше, чем обычно, потому что внутри него зрела новая энергия, с которой он не умел пока управляться. Подобно пилоту в незнакомом воздушном потоке, Юра сейчас как будто потерял штурвал. Ему вдруг вспомнилось, как после первого собрания с Королёвым ребята сказали в один голос: "Юра, он выбрал тебя", - и как он не верил, спорил, смущался. Он и сейчас был смущен, потому что черные глаза - это ведь самые красивые глаза на свете, никакие другие не способны быть такими глубокими, внимательными, нежными, - смотрели на него так ласково, словно он уже чем-то заслужил это.

"Как много пришлось испытать этому человеку, - думал Юра, вслушиваясь в спокойный, размеренный голос главного конструктора и вновь вспоминая страшный рассказ о Колыме, - ведь он единственный из всех был посвящён Королёвым в эту тайну. - И он не сдается, идёт вперёд, мечтает, действует...".

И Юре еще сильнее хотелось стать достойным дружбы Сергея Павловича, его расположения, которое он получал сейчас авансом, ничем особенно не отличившись, не заслужив...

После вечеринки Юра вызвался проводить СП до автомобильной стоянки, наскоро выдумав какой-то повод, - хотел еще немного отсрочить расставание, сказать ему наедине, как сильно скучал... Это он только сейчас понял - он очень скучал по СП.

Но, едва они остались наедине, Сергей Павлович стал задумчив и молчалив.

Юре казалось, вот сейчас, теперь между ними должно произойти какое-то объяснение, откровенный, доверительный разговор - разве могло всё остаться по-прежнему после той заводской скамейки? Но СП не сказал ему ничего определенного. Наверное, время для такого разговора еще не пришло. Юра знал, что главный конструктор улетает на полигон, что мыслями он уже там, и прощание вышло торопливым и скомканным.

А на следующий день, уже в сурдокамере, он узнал, что на полигоне взорвалась ракета и много погибших. Ребята рассказали ему, нарушив устав - с узником сурдокамеры никто не имел права разговаривать. Но все они любили Королёва, все испугались за него. Юра готов был прервать эксперимент прямо сейчас, но что он мог бы сделать отсюда, из Жуковского, для далекого секретного военного полигона?

Два дня неизвестности прошли как в аду. К счастью, уже утром третьего дня прибежал Гера и сказал, что это на другой площадке, что СП уже в Москве, что звонил справиться о Юрином заточении и передавал ему привет.

Юра почувствовал, как защипало в глазах, и впервые за несколько лет, в нарушение всех возможных уставов, прочел про себя молитву.

***

На полигоне цвели тюльпаны. Цепляясь корнями за пески и солончак, они росли сильными, потому что каждый день выживали в степи, среди засухи и бурь. И от их внутренней силы, от их смелости по степи распространялось благоухание - даже лучшие садовые цветы не пахли так, ведь в степных цветах была борьба, ежеминутная борьба со стихией - за жизнь, за право расти тут и давать потомство. Тюльпаны были как советские люди, пережившие войну, - с виду неказистые и простые, но стойкие.

Юре хотелось обнять их все, как товарищей, хотелось лечь в них, спрятать лицо в их душистых волнах. Сверху, из самолета, во время тренировочных прыжков с парашютом, тюльпановые поля казались рыжим ковром.

Юра в первый же день узнал, где живет Сергей Павлович - по иронии судьбы, их домики оказались прямо по соседству. Но свет в окне главного конструктора не горел ни утром, ни вечером.

Спустя несколько дней колебаний и сомнений Юра все же пошел к нему, не дожидаясь приглашения. В распоряжении у него был всего один свободный час, но он рискнул - и был вознагражден: едва он сел на крыльце у запертой двери, как из сумрака явилась знакомая фигура.

Сомнение в своей уместности вновь охватило Юру, когда он поднялся навстречу, но вмиг рассеялось без следа, когда СП подошел ближе. Во всём мире не осталось в этот момент ничего, кроме чёрных глаз - не потому ли, что глаза эти всю жизнь всматривались в далекий космос?

Теперь Юра не сомневался, что расшифровал всё правильно. И словно камень упал с его сердца. Но на смену воодушевлению быстро пришла привычная, остужающая мысль: "Я не заслужил. Пока ещё - нет". СП по-прежнему раздавал авансы.

На следующий день имя Юры прозвучало на Государственной комиссии по космосу. Во взгляде Сергея Павловича впервые появилось страдание: он боролся теперь не только со внешними обстоятельствами - сроками, исполнителями, скептиками, не верившими в его мечты, - главный враг оказался внутри него. Теперь он боролся еще и с собой.

"Этот полёт нужен всему человечеству, но он также нужен вам, чтобы с вашего имени навсегда были смыты любые обвинения, подозрения, чтобы никто больше не лез в вашу работу, и он нужен мне, чтобы я мог возвратить вам все авансы. Пока я не стою всего того, что вы мне дали", - хотел бы сказать ему Юра, но не сказал, потому что всё ещё был сопляком, мальчишкой, его слова, не подкрепленные поступками, не имели веса. Понимая это, он говорил: "Я вас не подведу, я всё сделаю как нужно, вы можете положиться на меня", и с радостным удивлением видел, что даже этого пока достаточно, чтобы склдка на переносице Сергея Павловича разгладилась, а в глазах появился спокойный свет.

"Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь...". Время пришло. На календаре было 11 апреля.

***

Чёрный космос раскинулся перед ним во всей своей глубине и полноте. У него было лишь маленькое окно иллюминатора для обзора, но и этого хватало, чтобы увидеть всю его бесконечность. Он был один на один со всеми стихиями мироздания, маленькая точка во времени и пространстве - и он был не один: телеметрические системы передавали на землю каждый его вздох, каждый удар его сердца.

Утро перед полётом было очень трудное. Сергей Павлович просто с ума сходил. "Если что-то пойдет не так, код на ручное управление - сто двадцать пять. Ты понял? Запомнишь?" - говорил он шепотом, и в его глазах было одно - осознание невозможности всё развернуть назад.

Юра улыбался ему и утешал как мог, он понимал, что в беспокойстве главного конструктора куда больше личного отношения к пилоту, чем опасений в надежности ракеты.

В толпе на полигоне среди военных его сразу перехватил главный теоретик пилотируемой космонавтики Келдыш - красивый статный человек с копной уже седых волос, в свето-сером костюме. Едва Юра выбрался из автобуса, громоздкий и неловкий в своем скафандре, Келдыш отвел его в сторону.

"Юра, - сказал он взволнованно. – Ни о чем не беспокойся. Корабль надёжный. Но я хочу, чтобы у тебя был цифровой код для переключения на ручное управление: сто двадцать пять. Повтори, пожалуйста".

"Сто двадцать пять. Спасибо, Мстислав Всеволодович", - ответил Юра, стараясь не улыбаться слишком явно. От этой совершенно отеческой заботы, выходившей за рамки всех уставов, потеплело на сердце.

После Келдыша Юра попал в руки Марка Лазаревича.

"Будь молодцом", - напутствовал полковник.

"Как учили", - едва успел ответить Юра. Марк Лазаревич быстро сгреб его в объятия и прошептал на ухо:

"Код на ручное управление - сто двадцать пять".

Четвертым, кто сдал ему секрет, был молодой инженер из бюро Королёва Олег Ивановский. Он дежурил на нулевой отметке и вместе с Юрой поднимался на лифте наверх - в его обязанности входило закрыть люк космического корабля. Краснея и бледнея, он пожелал космонавту удачи и выдал-таки тайну, чувствуя себя, наверное, дерзким нарушителем, - но его человеческая симпатия пересилила запрет.

Юра был очень растроган. Он понимал, что любой на космодроме - и сам маршал Москаленко, и ребята из отряда, и каждый инженер на фермах обслуживания поступил бы так же, знай они этот код. Он чувствовал за своей спиной всю эту огромную армию людей, их поддержку, их веру в него.

Последний час перед полётом он провёл как и хотел бы больше всего на свете - с Сергеем Павловичем. Пока шла заправка ракеты топливом, главный конструктор говорил с Юрой по радиосвязи, то и дело сбиваясь с официального тона, и сердце у Юры от этого начинало предательски частить.

- Юра, что с пульсом? - спрашивал Сергей Павлович беспокойно.

- Все нормально, - говорил Юра, и через некоторое время врачи подтверждали: действительно, нормально. Юра умел справляться с эмоциями. Поэтому его и назначили первым, не так ли?

Потом Сергей Павлович объявил минутную готовность. Сквозь треск помех было слышно, какая тишина стоит в центре управления полётами. А потом возник, нарастая, гул и на землю обрушилась огненная лавина, заставив Юру на мгновение оглохнуть.

Их невысказанный роман вознесся в этот день на многие километры ввысь, туда, где не бывала прежде ни одна человеческая душа.

Потом его вдавливало в кресло, крутило как мяч, тащило через слои атмосферы - а он думал только о том, чтобы в докладах не выдать своего состояния: он понимал, что Сергею Павловичу сейчас любое волнение может стоить жизни.

Когда он ушел за радиогоризонт и связь с "Зарей" пропала, ему даже стало как будто легче, если только это не было облегчением отчаявшегося. Механически трещал эфир, вдруг его прорезали "Амурские волны", через некоторое время откликнулась "Весна", потом не стало и её.

Спускаемый аппарат загорелся. За стеклом иллюминатора бушевал огонь. Термометр показал пятьдесят шесть градусов в кабине, и температура продолжала расти. Связи с Землёй уже не было, но Юра всё равно, выполняя свой долг, отбил последний отчёт: "Я горю. Прощайте".

***

А потом началась вторая жизнь - какая-то другая, не его: ковровая дорожка и трибуна Красной площади, парады в его честь, делегации, митинги, поездки за границу... Для девочек нашли няню. О доме стало некогда думать. Валя сказала, что сына не хочет - и вообще не хочет больше детей.

Сергей Павлович смотрел на него теперь как на фарфоровую статуэтку, вроде тех, что были в его коллекции - Юра знал, что тот собирает фигурки... И Юре вдруг показалось, что он снова теряет штурвал, что СП больше не нужно всё то, на что они оба потратили столько сил: Юрины знания, тренировки, прочитанные ночами книжки...

Он думал так до тех пор, пока однажды, летом, Сергей Павлович не позвонил ему сам. И Юра понял - не СП отдалился от него, не он от СП, их разделили обстоятельства, но разве не были они оба советскими людьми, хозяевами своей жизни?

СП не требовал расплатиться по своим авансам, а Юра ничего особенного не сделал - просто слетал и вернулся. Ракету создал СП и его конструкторы, инженеры, техники и рабочие на заводах, и именно она была чудом, а не он, Юра. Но он мог и хотел быть полезен, и это он собирался сказать СП, когда ехал к нему на дачу на пригородной электричке, ловя на себе изумленные взгляды бабушек с корзинками и загорелых школьников.

СП пригласил его с женой и детьми, но Юра рассчитывал на объяснение и приехал один. Хозяина он застал в беседке, задумчиво склонённого над газетой. Заслышав шаги, СП газету тотчас отбросил - и вышел навстречу. Они обнялись, чего не делали уже давно, и не размыкали объятий дольше, чем того требовала простая формальность. Юра чувствовал дыхание на своей шее, и это волновало его, не так, как полёт, по-иному, но глубоко и мучительно.

Потом была терраса на даче, и шепот листвы, и поздний ужин, и родители СП, милые интеллигентные старички, пресекавшие все разговоры о работе... И СП позвал его в дом, потому что он-то как раз хотел говорить о работе: они так и не обсудили тот полёт и всё остальное, что осталось не сказанным... Все авансы были розданы, долг - выполнен, и оставалось только разойтись в разные стороны или начать с начала.

Но там, на втором этаже, в дачном кабинете Сергея Павловича с мансардной крышей, где мошкара кружила возле забытой на подоконнике лампы, Юра понял вдруг, что разговор, которого он ждал, уже состоялся. Ведь СП позвал его, а он - приехал.

Он сказал - ведь надо же было что-то говорить: "Вы мне стали как отец", и умолк, запнувшись о фальшь собственных слов. Нет, не как отца он любил СП.

Королёв даже в минуты сильного душевного волнения подходил ко всему с размеренностью исследователя. Он гладил Юру по щеке и смотрел на его реакцию. Юра, чьи мечты за этот год - всего год, что они были знакомы, - ушли намного дальше этих мягких целомудренных прикосновений, должен был проявить чудеса выдержки, чтобы не упасть на колени, умоляя завершить начатое или прекратить эту муку навечно.

Он уже готов был принять исследовательскую скрупулезность за издевку, пока не увидел на дне глаз СП сомнение, страх и все ту же борьбу с самим собой... Точный, собранный, решительный на полигоне, сейчас он был словно в каком-то забытьи, словно не понимал, что это – наяву.

- Я не знаю, - сказал ему Юра и не узнал собственный голос, - что нужно, чтобы сделать вас счастливым. Но я готов на всё.

Он боялся, что СП теперь потребует с него обещание никогда больше не летать. К счастью, Сергей Павлович никаких клятв не требовал. Просто привлёк Юру к себе и поцеловал. Это происходило у них впервые, но Юра понял, что СП уже множество раз в своих мыслях делал это, делал именно с ним. Ошибиться было невозможно, потому что Юра и сам давно мечтал, чтобы это невероятное – такое же невероятное, как полёт в космос - сбылось.

Это и было похоже на полёт: так же темнело в глазах, так же ослепительно сияли звёзды, так же закручивало и несло по незнакомой, кем-то другим рассчитанной орбите, - только без того накатывающего чувства одиночества. Теперь Сергей Павлович был рядом. Близко, как никогда прежде. Так близко, как Юра и мечтать не смел. Теперь, когда чувство долга не стояло между ними, они могли принадлежать друг другу так, как принадлежит волна песчаному берегу - нераздельные, неслиянные.

Уравнение, которое задала им сама жизнь, имело бесконечное множество решений, но они нашли единственно возможное для своей - их общей - системы координат.