Work Text:
Марио был рад приезду учителя. Настолько рад, что, когда проснулся от заполошного крика чаек за окном — от души улыбнулся. Улыбка была сродни чуду, потому что голова его раскалывалась от похмельной боли и во рту будто стая котов нассала.
Марио давным-давно не напивался. Уже года два такого с ним не случалось. И вот, пожалуйте — старый любовник притащил из Рима не только свой бедовый зад, но и присущее ему веселье — глупое и беззаботное, каким обладают только малые дети да завзятые пьяницы. И понеслась нелегкая...
Марио тихонько застонал, потер виски и лоб, заклиная боль уйти. Поспать бы ещё, но сна не было ни в одном глазу. А ведь улеглись они за полночь! А до того куролесили в городе целый день!
День встречи римского беглеца прошел бурно. Микелетто столько всего хотел рассказать Марио, а Марио в ответ хотел познакомить учителя со столькими прекрасными сицилийцами, что под вечер они обошли все кабаки, какие только были, и в каждом им наливали по чарке.
Падая в постель, Марио был уверен, что продрыхнет до обеда. Голова шла кругом и желудок был до того полон, что среди ночи пришлось тащиться к окну и блевать. Микелетто проснулся, посмеялся над его слабостью и предупредил, что разлеживаться с утра не даст — лучшим лекарственным средством от похмелья великий Караваджо, как и прежде, почитал работу.
Марио повернулся на бок и тихонько чмокнул учителя в кончик носа. Тот улыбнулся, не открывая глаз, и притянул Марио под бок. Они начали целоваться — грубо и сладко. Поцелуи очень быстро возбудили в них жаркую страсть. Любовник начал толкаться в кулак Марио твердым членом. У того член тоже стоял крепко, а главное — возня отвлекала его от головной боли.
Сказать по чести, Микелетто за шесть лет разлуки ни капли не постарел. Да, выпала пара зубов и жёсткие курчавые волосы слегка поредели, но телом он был крепок как сатир — так же непоседлив и похотлив. И Марио так же хотел его — а может быть, даже больше, чем прежде.
Вскоре любовник кончил, да так обильно, что залил руку Марио по самый локоть. И — вот ведь развратник — немедленно поднес его испачканные пальцы ко рту, начал вылизывать и обсасывать фаланги. В глазах потемнело, сердце Марио застучало о ребра, как молот кузнеца.
— Ох, Святая Дева! — моргнуть не успел, как тоже кончил.
— Ну и окорока ты себе наел... — сказал Микелетто, когда они наконец разлепились, и Марио встал, чтобы немного ополоснуться. — Теперь с тебя только архангелов писать...
— Не имею ничего против, — пробурчал «архангел», почесывая голый зад. Тут за окном проорали соседские петухи, Микелетто сладко потянулся и объявил, что у него наконец-то встало на "Погребение Святой Лючии».
На том Микелетто ушел в нижние комнаты — Марио было слышно, как учитель запинается внизу о ведра и горшки, отыскивая вожделенные остатки вчерашнего вина.
Марио не спешил присоединяться к нему. Поплескав на лицо из полупустого кувшина, он обтерся рубахой, обмотал ей бедра и высунулся в окно.
Дом его неспроста был построен на холме. Всё с тем расчетом, чтобы обозревать из окон и небо, и море, и горы. Этот вид Марио бесчисленное количество раз писал на своих картинах, но отчего-то он не приедался. Бухта, полоса песка, далёкие верхушки горной гряды — всё напоминало ему Сиракузы, город, в котором он родился.
— О чем задумался, чёрт кучерявый?
Микелетто вернулся по своему обыкновению весь мокрый и голый. Повалился на постель и призывно похлопал рукой, призывая Марио присоединиться. Сотни раз повторялась эта сцена, только Марио в ту пору был совсем мальчишкой и частенько рядился в богов и пажей, чтобы позировать великому Караваджо для картин. Теперь же он был самим собой, да и лет уже сравнялось двадцать пять — а глаза любовника блестели на его зрелые прелести и «окорока» даже ярче, чем десять лет назад. Удивительно.
— Иди сюда, я соскучился.
— Если хочешь трахать меня в зад, подойти и возьми его сам, — с улыбкой ответил Марио и, облокотившись на подоконник, позволил тряпке скатиться вниз по стройным ногам. Микелетто проследил за ней взглядом и лучезарно улыбнулся. Его член был уже в беспокойстве, но ещё не настолько, чтобы пронзать тугое отверстие.
— Ты похорошел... — сказал Микелетто, удобнее устраиваясь на подушке. Веселые карие глаза скользили по телу Марио с тем особым вниманием, которое отличает обычного блядуна от тонкого ценителя живописной натуры.
— Ты так говоришь, потому что полысел и растерял зубы в драках. Посмотри, что сделал с тобой Рим! — Марио невольно всплеснул руками. Ведь он переживал за учителя, хоть тот и был всегда сам с усам. — Прошло шесть лет, а вид такой, будто тебя в аду черти драли.
— И это слова благодарного почтительного ученика учителю? — Микелетто хрипло захохотал. — Никогда не сомневался, что за добро в этом мире чаще отплачивают дерьмом, чем золотом.
Марио иронично повел бровью, давая понять, что услышал сейчас что-то очень глупое.
— Не я ли помог тебе вчера получить заказ на роспись церкви?
— Пф! — Микелетто никогда не был склонен к скромности, и Марио уже знал, что сейчас услышит. Да, именно это:
— Ты всего лишь представил меня заказчику, — заявил великий Караваджо. — Все остальное сделали мои репутация и слава.
— Пусть так, — не стал спорить Марио. — Мне все равно. Я рад, что ты тут, и хочу, чтобы задержался подольше. Это пойдет тебе на пользу, вот увидишь. На Сицилии хорошо — жить у моря здорово...
— Говоришь прямо как мой кузен, — усмехнулся Микелетто. Марио перевел взгляд на его член, тот был вполне в настроении заняться любовью. Только чуть-чуть помочь ему губами и языком...
Микелетто еще не понял его намерение и продолжал болтать:
— Так вот, Энрике, земля ему пухом, любил пофилософствовать. И говорил мне так: вот живешь ты, брат, в Риме, в большом городе, в этом муравейнике из камней… А куда ты денешь труп, если вдруг что? Никуда. А у моря жить здорово.
Учитель весело расхохотался дурацкой шутке, а Марио она совсем не понравилась.
— Не поминай ты о смерти в этом доме, умоляю, она и так за тобой по пятам ходит. Глупая шутка — аж мурашки по коже...
— Так иди сюда, — Микелетто лучезарно улыбнулся и раскрыл объятия. — Согрею.
Марио не стал больше ломаться, и они жарко занялись любовью под крики чаек, петухов, и стук зеленщицы в дверь.
Потом был долгий утомительный день и обустройство мастерской для Микелетто, все как он любил — в дырявом сарае с пробитой крышей. И всё шло отлично целых три месяца, но, когда Микелетто закончил «Лючию», шуточки о трупах вновь посыпались с его языка. И Марио даже пришлось раздобывать ему тело покойника, потому что гениальному и безумному учителю приспичило рисовать мертвеца с натуры...
И всё же Марио был рад приезду учителя и горевал, когда Караваджо покинул Сицилию — чтобы уже никогда не вернуться.