Work Text:
— Пресвятая Дева, Богородица! Заступница! Умоляю вас, ангелов всех небесных… Господи! Господи, да что ж это такое-то… что ж это такое… что ж такое…
Шел седьмой день, как Айлив ушла из хижины лихих людей. Она окончательно выбилась из сил и жутко замерзла. Ее все время трясло. Точно благословения, она ждала рассвета, и как только стали различимы очертания деревьев вокруг, девушка слезла с низкой ветки старой черной ивы, на которой протряслась всю ночь, то впадая в дрему, то спохватываясь от ночных шорохов, отличных от шелеста дождя, и, повернувшись лицом к чаще, сложила руки в молитвенном жесте.
— Это последняя ночь, последняя, Господи! Больше я не выдержу…
Айлив плакала, преклонив колени и размазывая слезы по грязным щекам. Наверное, она молилась. По крайней мере, эти всхлипы и причитания, несмотря на всю горечь, ее хоть как-то успокаивали, пусть даже Господь ее не слышал. Плакать больше не было стыдно, седьмой день как… особенно учитывая, что она ходит по кругу. За неделю Господь создал Землю, а она лишь умудрилась заблудиться. Две ночи назад Айлив уже ночевала на этой огромной низкорастущей ивовой ветви. Именно тут ей впервые пришла в голову мысль о том, что отсюда не выбраться.
Подол платья напоминал лохмотья, чепец серой сбившейся тряпицей покрывал спутанные сырые волосы, а насквозь промокшая шаль едва прикрывала голые плечи. Повязанная узлом на тощей груди, шерстяная ткань пахла мокрыми овцами. В селении, когда шел ливень, даже овцы спали в теплом хлеву и ели из яслей, а вот она еще одну бессонную ночь, наполненную раскатами грома, без огня и еды не переживет. Теперь Айлив и сама не знала, что хуже: обслуживать Чинче, пронырливого главаря шайки лесных разбойников, или упасть замертво от холода и голода под соседним кустом. Эти прохвосты ее хотя бы кормили…
— Пресвятая Дева Богородица, в чем я согрешила? За что Господь так наказывает меня… За что… чиста я, чиста осталась, Господи, не легла с проклятыми! Так за что же?!
Чинче с гнилыми зубами, с головой, обвязанной красной тряпкой, точно у какого-то пирата, и с серьгой в ухе когда-то был милым мальчиком, росшим по соседству с домом отца Эмилио. Сейчас от того милого паренька его отличали рост, черные кудри, убранные под платок, и глаза убийцы. Так вот. Жил он по соседству со священником. Отец Эмилио был священником в местной церкви Святого Духа, очень по-доброму относился к прихожанам, и даже к Марии, вдове Алехандро Сэррано, бывшей теперешнему главарю лесного люда родной матерью. И вот однажды Мария сильно приболела, и иссыхала бедная женщина на глазах у всего селения ровно девять месяцев. Люди говорили — с голоду пухла, отдавая последний кусок хлеба маленькому сынишке Фернандо, которого за малый рост и необычайную ловкость прозвали Чинче, что значило «клоп». Когда мальчик возмужал, от его малого роста остались смутные воспоминания, а тяжелая жизнь превратила в сурового и опасного человека, широкого в плечах и тяжелого на руку. Однажды крепко повздорив с отцом Эмилио, Фернандо вынужден был уйти из селения, а вскоре до пастора дошли слухи, что Чинче начал людей на лесных дорогах грабить и добро их к рукам прибирать.
Через какое-то время Чинче держал в страхе всю округу, и обиды от отца Эмилио никогда не забывал. При каждом удобном случае разбойник отправлял тому весточку, что, мол, лихой человек Чинче помнит, что старик должен ему по гроб жизни, и он найдет способ однажды поквитаться. В чем там было дело, никто не знает, но в смерти матери Чинче всегда винил священника, и об этом все знали. Знала об этом и Айлив.
«Заболев» от доброты священника, бедная Мария оправиться так и не смогла, и тогда на пороге у отца Эмилио появилась корзина со свертком, пищавшим на все лады, и запиской, написанной рукой Марии с просьбой прийти в бывший дом Алехандро Сэррано с «отходной». Говорят, кто-то из соседей видел, как десятилетний Фернандо нес эту самую корзину, но наверняка никто не знает. И только теперь Айлив уверилась, что скорее всего, это было единственной причиной, по которой Чинче и его люди не тронули её. От Чинче веяло опасностью — он был всегда ненормально веселым, с эдаким оскалом на лице, не сулившим никому ничего хорошего, и Айлив его ужасно боялась. Чинче слишком громко хохотал, слишком крепко обнимал и в рукаве прятал не один нож. Хотя в логове разбойников ни сам главарь банды, ни его люди девушку не трогали, с каждым днем она все отчетливее понимала, что не стоит так уж сильно рассчитывать на благородство человека, с улыбкой отрезающего путникам пальцы, если с тех не снимались золотые перстни.
— Скучала по мне? — спрашивал он каждый раз, возвращаясь, порой заляпанный не только грязью, но и с бурыми пятнами на одежде, о происхождении которых Айлив не хотела знать, до хруста обнимая ее и приподнимая над землей маленького дворика, устроенного перед хижиной. Там у них бегали куры, постоянно выклевывая несуществующие семена из пыли.
— Господь простит все твои прегрешения, Фернандито¹. Отпусти меня, и я скажу отцу Эмилио, что ты был добр ко мне! — вглядываясь в горящие азартом черные глаза, каждый раз при встрече говорила Айлив.
— Как скажешь, — резко от улыбки переходя к ярости, отвечал Чинче, опуская ее на место. — Видишь, я тебя отпустил. Ну иди! Иди куда хочешь!!! Куда ты хотела пойти, а? В лес? К волкам? А может, с кем-нибудь? Может, я не так понял тебя, Пречистая моя Айлив! Эй, Пэпэ, гляди! Какая невеста! Пэпэ парень хоть куда, с полруки его елда!
Он хватал ее за локоть и тащил по двору, толкая в руки ржущим как кони головорезам, предлагая то одного, то другого, а Айлив, бледная как смерть, только и могла, что повторять:
— Прости, прости, Фернандито! Пресвятая Богородица! Защити меня… не злись, Фернандито, умоляю тебя, не надо! Я все поняла! Не надо! Я скучала по тебе, «эрманито»²! Не злись!
— Так-то… — зло сверкая глазами, в итоге «успокаивался» Чинче. — Пшла быстро в дом, чертова шлюха! Жрать охота! Я устал, а ты мне этим дерьмом голову забиваешь, а должна забивать ЖЕ-ЛУ-ДОК! — орал он ей вслед, пока насмерть перепуганная Айлив бежала со всех ног в хижину, чтобы разлить по деревянным плошкам сготовленную похлебку и затем спрятаться в погребе.
Хуже всего было, когда Фернандито напивался, а последнее время это случалось все чаще. Тогда он начинал звать Айлив — «Корасон»³, и на ухо ей рассказывать, что у него зарыт кое-где клад, о котором не знает ни единая душа, и когда-нибудь он уедет отсюда с ней и с кучей золота, а после, дойдя до кондиции, вдруг вскакивал с криками: «Что, смеешься надо мной, шлюха? Не веришь мне?» — и особенно рьяно начинал предлагать Айлив своим головорезам. И вот однажды кто-то из них имел глупость согласиться. Чинче криво улыбнулся, отпустив локоть Айлив, у которой кровь застыла в жилах от появившегося на лице мужчины оскала, и пристально взглянул на выискавшегося «жениха». И это был день, точнее вечер, после которого девушка решила, что ей нужно бежать, куда угодно и как можно быстрее, лишь бы не оставаться рядом с ним. Недолго думая, Фернандито полоснул горе-товарища навахой, а затем пару раз провернул нож у того в животе.
— Свиней, что ли, завести, чтобы падаль жрали? — задумчиво предложил Чинче в гробовой тишине, как ни в чем не бывало обтерев о штанину мертвеца лезвие и затем с щелчком сложив наваху в рукоять. — Эй, Корасон, убери-ка здесь, а то воняет…
Убитого выволокли во двор, а с рассветом один из людей Чинче положил труп поперек седла и отвез подальше в чащу. Кровь от половиц так и не отошла, хотя Айлив оттирала ее весь день с песком и мыльным корнем, а затем тряпицей, вымоченной в горячей воде.
Айлив никогда не забывала, как сама попала к Чинче и как ее привычный мир встал с ног на голову.
Девушка, сколько себя помнила, помогала при церкви отцу Эмилио, бывшему, по ее мнению, милейшей души человеком, взявшим ее на воспитание. Будучи ему благодарной, она с удовольствием выполняла различные мелкие поручения падре: следила за чистотой, раскладывала по скамьям «Священное слово» перед службой, вела книги хозяйственного учета и помогала с детишками в приходской школе. В сравнении со многими другими девушками её возраста Айлив была достаточно образованной, конечно, не без участия падре Эмилио. Священник обучал ее с самого детства, так что читать и писать Айлив научилась гораздо раньше своих сверстников, воспитывавшихся в зажиточных домах. Она прекрасно осознавала, как повезло ей, сироте, что священник принял ее и заботился, словно о родной дочери, и жизнь ее была безоблачна до той поры, пока она случайно не стала свидетельницей разговора падре Эмилио с одним молодым мужчиной. Фернандо, который жил по соседству с домом святого отца, по правде говоря, и раньше пугал Айлив: то, как он смотрел на нее, то, как при этом усмехался. Сын вдовы Сэррано будил в ней тревогу. Девушка боялась, что помыслы Фернандо не чисты в отношении нее, и часто молилась о прощении для себя и исповедовалась, чтобы очистить свои мысли от страха и напраслины. Тем более, что падре Эмилио убеждал ее, что Фернандо ее не тронет. И священник был прав, почти прав. В том смысле, в котором она опасалась, Чинче ее так и не тронул и никому другому не позволил.
Так вот. Однажды, когда Фернандо еще жил в селении, он зашел в церковь, чтобы о чем-то переговорить с падре Эмилио. Раньше появлялся он редко, но что-то произошло, и Чинче к нему зачастил. И по странному совпадению, после визитов соседа, Айлив замечала нестыковки в хозяйственных приходно-расходных книгах. Периодически из церковных средств исчезали определенные суммы, и девушка получала от падре Эмилио один и тот же ответ: «На непредвиденную благотворительность». В тот день, когда Фернандо снова пришел к священнику, она случайно задержалась в церкви дольше обычного. Похоже, ни падре, ни его гость не заметили, что Айлив, усевшись на низкую скамеечку, перебирала свечи в ящике, обычно хранившемся в церковной лавке, и поэтому слышала каждое слово, вылетавшее из их уст, точно неуловимые воробьи.
Фернандо был зол и требовал у падре денег: те самые, на неучтенную благотворительность, как догадалась она, а отец Эмилио смиренно предлагал ему повременить, объясняя, что сейчас ему ничего дать не сможет.
Почти двадцать лет назад, когда Чинче осиротел, в селении откуда ни возьмись появилась некая сеньора Вита, сухая, высокая старуха ростом с иного мужчину, с серыми глазами и низким голосом. Люди говорили, что она странная — то ли отшельница, то ли травница, умела лечить людей и до этого жила в хижине где-то далеко в лесу. Никто не знал, сколько ей на самом деле лет. Люди Виту опасались, но часто обращались за помощью, когда молитвы не помогали.
Оказалось, что старуха была повитухой, хорошо известной в соседнем селении, и принимала в свое время роды у юной матери Фернандо, так что оказалась первой женщиной, взявшей на руки новорожденного Фернандито. Откуда-то прознав о смерти вдовы Сэррано, повитуха оставила свою лесную хижину, без объяснений пришла к Чинче в дом и взялась за ним присматривать. Хмурая и неразговорчивая Вита вместо его матери начала вести хозяйство. Женщиной она была суровой. Не гнушалась методами воспитания в виде доброй хворостины и лишения еды за непослушание, нагружала мальчика работой по дому и вне его, и была единственным человеком, которого Фернандо хоть как-то слушался. Часто старуха отправляла его в лес за одной ей известными травами и особыми грибами, необходимыми в деле. И Айлив прекрасно понимала, отчего падре Эмилио повитуху, которую за глаза все звали ведьмой, не любил. Высокая, крепкая старуха со светлыми северными глазами и грубыми чертами лица сильно отличалась от местных. Падре подозревал, что в тайне она молится каким-то своим нечистым духам, а заодно занимается колдовством и дурно влияет на юного Фернандо. Но каждый раз к концу недели Вита, увешанная крестами всех мастей и костяными оберегами, которые падре Эмилио почитал еретическими, входила в церковь, опускала пальцы в чашу со святой водой, скупо крестилась, а затем усаживалась в самом дальнем углу слушать проповедь, пристально наблюдая за паствой. При этом она не притрагивалась к книгам на скамьях, разложенных Айлив перед мессой, но в остальном вела себя благопристойно, так что обвинить в ведовстве, колдовстве и прочих прегрешениях сеньору Виту было невозможно. От святой воды кожа на пальцах повитухи не шипела и не лопалась, в церкви она появлялась регулярно, правда не исповедовалась и «Священное слово» в руки не брала, но лишь оттого, что в принципе никогда не умела читать, а разговаривать с падре Эмилио попросту не любила, почитая его человеком с гнильцой.
Участие этой железной старухи в жизни Фернандо было единственной причиной, по которой он не остался на улице и сохранил за собой родительский дом. Впрочем, у падре Эмилио были свои мысли о том, как распорядиться небольшим куском земли по соседству, на случай провидения Господня, если бы сироту Фернандо какие-то добрые люди взяли в свой дом, а хозяйство осталось бы без хозяина. Когда «добрых людей» не нашлось, падре много хлопотал о том, чтобы Фернандо приняли послушником в монастырь Сан-Диего, находившемся в шести неделях пути от его дома. Но письма шли слишком долго, как и ответы на них, так что Вита появилась в селении быстрее, чем от настоятеля монастыря пришел ответ.
Долгие пять лет повитуха провела в доме Сэррано, не позволяя никому забрать мальчишку, и в один прекрасный день, когда ему исполнилось пятнадцать, и Чинче превратился в крепкого молодого мужчину, Вита собрала свои сушеные травы и исчезла из селения точно так же внезапно, как и пришла. С той поры прошло тринадцать лет.
И теперь Айлив сидела на скамеечке со свечами в руках, укрытая за деревянной переборкой, затаив дыхание, слушала разговор двадцативосьмилетнего Чинче и священника. Фернандо упоминал некий секрет, который поведает всем в округе, если падре Эмилио продолжит упорствовать в своем скупердяйстве; упоминал он и ту неприятную старуху Виту и почему-то саму Айлив, называя «моей драгоценной сестричкой». Чинче с падре Эмилио в тот вечер страшно поругались, и неизвестно чем бы закончилась их ссора, если бы в то мгновение, когда Фернандо выхватил из сапога наваху¹ и уткнул ее в горло белому, как полотно, священнику, Айлив не выскочила из своего убежища и не заголосила бы на всю округу. От неожиданности рука Чинче дернулась, и тонкая струйка крови потекла за воротничок падре, пачкая белоснежную стойку. Порез был неглубоким, но обезумевшей от ужаса девушке показалось, что священник умирает. Со слезами Айлив кинулась к Чинче в ноги, взывая к милосердию и человеколюбию. То, что это может быть опасным для нее лично, она не задумывалась ни на секунду, поэтому действовала в порыве, не осознавая, что ей самой угрожает. Первоначальное удивление прошло, и Фернандо ухмыльнулся, выпустив сутану из кулака, и сложил нож. Падре Эмилио грузно осел на ближайшую скамью, а Айлив склонилась к нему, все еще причитая, и протягивая платок, чтобы обтереть шею и зажать рану. Постепенно девушка поняла, что падре отделался лишь легким испугом, но слишком перенервничал. Возраст сказывался.
— Уходи, — прохрипел священник, расстегнув воротник и не глядя на Чинче. — Хотя бы ради нее уходи…
О чем шла речь, Айлив не понимала, но вздрогнула, когда Фернандо, хмыкнув, обратился к ней напрямую:
— А ты, Корасон, и не знаешь, да? Ничего тебе не говорит, старый пройдоха, верно? Святая простота…
Падре Эмилио замахал руками, замотал головой:
— Прошу тебя, Фернандо, не надо. Это все пустое. Я найду деньги, не вмешивай девочку. Только учти, что это в последний раз! Больше я тебе не должен. А сейчас просто оставь нас! Всеми святыми прошу тебя!
— Хочешь, чтобы я ушел? — Фернандо улыбался, и от этой улыбки кровь стыла в жилах. Чинче сплюнул на пол перед священником и, осклабился, указав пальцем на Айлив:
— А пусть она попросит, и обещаю, падре, я уйду так далеко, как только смогу.
— Фернандо… — с отчаянием начал священник, тронув за локоть Айлив, но девушка успокаивающе похлопала его по руке и поднялась со скамьи.
— Ничего, все в порядке, падре.
— Да, все в порядке, падре, — с неприятной улыбкой повторил за ней Чинче.
Девушка сделала шаг к Фернандо и медленно опустилась перед ним на колени, склонив голову с самым кротким выражением лица, которое он только видел:
— Взываю к вашему человеколюбию, сеньор Фернандо, умоляю вас о милосердии… — но договорить ей Чинче не дал, приложив два пальца к дрожащим девичьим губам.
— Тшшшш… Нет, корасон. Так дело не пойдет. Не такой уж я и старый, чтобы ты обращалась ко мне «сеньор», да и за душой, знаешь, ни гроша.
Чинче переместил руку ей на голову, провел пару раз, будто гладил, и убрал выбившуюся из-под чепца прядь. Айлив замерла от этого прикосновения, забыв, как дышать, а священник с испугом дёрнулся вперёд, но так и остался сидеть на месте из-за навахи, сверкнувшей в левой руке молодого мужчины.
— А я ведь чуть монахом не стал, а тут такая красота, да падре?.. Но этого отец Эмилио тебе тоже, наверняка, не рассказывал, верно? Так что… обращение «брат» меня вполне устроит, — Фернандо хохотнул. — Ну чего застыла? Начинай просить! Только теперь как следует, чтобы я знал, ради чего должен уйти отсюда. Скажи, эр-ма-ни-то, — по слогам выговорил Чинче, оглаживая пальцами ее подбородок и задевая бледные губы.
— Эрманито³… — дрожащим голосом повторила Айлив.
— Фер-нан-ди-то, — продолжил мужчина.
— Фернандито⁴, — следом прошептала девушка.
— Хорошо. Так мне нравится. Она у тебя способная, падре. Хорошая помощница, верно? Благодарна тебе?
— Умоляю вас… Ах!
Бедняжка вскрикнула, когда Чинче резко сдернул с нее чепец, рассыпая по плечам девичьи волосы. Красная от невыносимого стыда она закрыла лицо ладонями и согнулась, но, не давая ей опомниться, мужчина больно ухватил ее за тяжелый каштановый локон и потянул наверх, заставляя встать с колен и привстать на цыпочки. Кажется, падре Эмилио схватился за грудь и никак не мог отдышаться, лишь сдавленно повторяя: «Фернандо, остановись, я найду деньги! Во имя всех святых! Ты обезумел! Остановись!»
Молнией сверкнуло лезвие, и с сухим, едва слышным треском длинная прядь отделилась от волос Айлив, оставшись зажатой в кулаке Фернандо. Девушка оступилась и, потеряв равновесие, упала на колени. Зажав голову руками, она беззвучно рыдала от страха и унижения, не смея поднять глаз.
— На память, — пояснил Фернандо, прижался губами к локону и после убрал его за пазуху. — Еще как-нибудь увидимся, корасон, если, конечно, падре Эмилио раньше не придумает, как нам всем быть. Пока, падре! Ты знаешь, где меня искать.
Надо отдать Чинче должное, с той поры он ни разу к Айлив не приближался, а спустя какое-то время забил досками все окна в своем доме и взаправду уехал. В тишине и покое прожили они недолго. Уже следующим летом до Падре Эмилио начали доходить слухи о том, что на тракте, соединявшем их селенье с соседскими завелась шайка разбойников, и по всему выходило, что главарем лихих людей был Чинче. В церковь начали являться странные люди, завидев которых священник хмурился и велел Айлив прятаться, а после приход всегда не досчитывался нескольких золотых.
После одного такого визита падре Эмилио был особенно расстроен. Девушка застала его перед распятием, истово молящимся о наставлении заблудшей души Фернандо на путь истинный и еще о чем-то своем. Когда она поинтересовалась, что так расстроило священника, что на нем лица нет, он сказал, что нет большего грешника на всей Земле Четырех Океанов, чем он сам, и что он сожалеет очень о том, что оставил Фернандо на произвол судьбы и не довел до конца дело до отправки его послушником в монастырь Сан-Диего.
Падре мол не должен был оставлять мальчика донье Вите, считай, что без должного презрения, и теперь Святому Духу известны все его прегрешения и он наказывает его. А нынче он получил новости о том, что донье Вите не здоровится, и это его шанс на прощение, так что они просто обязаны проявить сострадание к несчастной, поэтому пусть Айлив берет корзину побольше, кладет туда хлеб, козий сыр и барсучий жир и отправляется в лес по тропинке, которую падре Эмилио ей укажет, чтобы добраться до лесной хижины повитухи. Девушка прекрасно знала, что путь ей предстоит долгий и нелегкий, но если выйти на рассвете, то к ночи она управится. Вот только когда Айлив с первыми лучами солнца покинула селение, взяв в руки поклажу и надев дорожный плащ, она не заметила, как тяжело вздохнул падре Эмилио, осеняя ее спину святым знамением.
Первое, что поняла много часов спустя Айлив, когда небо над высокими древними деревьями окрасилось красным, что она верно не туда идет, и скоро совершенно стемнеет, второе, что она не знает дороги назад и третье, что за ней всё время кто-то следит, ступая по пятам. Она очень боялась диких зверей, но знала, что без причины те не нападают и на человеческие тропы не выходят, вот только тому, кто за ней шел, сие было неведомо. Айлив пыталась скрыться в чаще, но ее саму загоняли как зверя, пугая и не показываясь. Когда окончательно стемнело, девушка, выбившаяся из сил и вздрагивавшая от каждого шороха, увидела, как во тьме забрезжил огонек среди спутанных ветвей. Очень обрадовавшись, Айлив поспешила туда, крепко прижав корзину к груди. Похоже, она наконец нашла хижину старухи, но каково было ее удивление, когда на стук в ветхую скрипучую дверь, ей отворили… и в глубине за грубо сколоченным столом сидел Чинче. Девушка закричала, но кто-то сзади крепко схватил ее, закрыв ладонью рот и протащив через всю хижину, грубо усадил на скамью аккурат напротив Фернандо, смотревшего на нее страшными глазами и криво скалящегося.
— Как интересно… — протянул он, складывая руки на груди и откидываясь назад. Один из приспешников Чинче, Хосе, тот что закрыл ее рот рукой, усадил за стол, выхватил у нее из рук корзинку, поставил перед главарем банды, приподняв краешек белой материи, укрывавшей содержимое. Чинче перевел взгляд с пленницы на плетенку из лозы. — Не густо, но тоже сойдет, — усмехнулся он. — Значит, падре тебя все-таки сдал.
У Айлив закружилась голова. Она не понимала, что говорит Фернандо. От страха несчастная оторопела и лишь старалась не закричать снова, чтобы грязная мозолистая ладонь Хосе, пахнущая конским навозом, больше не касалась ее рта.
— Я прошу вас, — всхлипнула Айлив, — отпустите меня.
— Куда? — склонив голову, поинтересовался Фернандо, подав знак своим, чтобы они помалкивали. Он предчувствовал хорошее развлечение.
— Я должна проведать донью Виту. Ей нездоровится… Я думала — это ее хижина.
— А это ее хижина, — оскалился в жуткой улыбке Чинче.
— Я не понимаю…
— Чего тут непонятного? Не успела ты проведать донью Виту. Нет ее больше в этом мире. Видишь, сидим — поминаем, — он указал подбородком на кувшины с крепким вином, стоящие на столе. — Она ж мне как родная мать была, точнее как родная тетка.
— Какая утрата… — прошептала Айлив, опуская глаза.
— Какая утрата? И это все, что ты придумала? — У Чинче пропала улыбка, он резко встал и наклонился вперед, перегибаясь через стол, чтобы оказаться лицом к лицу с ней. Айлив почувствовала, как от его тяжелого дыхания, наполненного винными парами и чесноком, зашевелились выбившиеся из под чепца волоски. Айлив не смела поднять глаз, уставившись на свои руки, сцепленные на коленях.
— Да что ты, сучка проклятая, можешь знать о том, что это за утрата!!! На меня смотреть! — проорал он ей в лицо, вздернув за подбородок, и Айлив не выдержала. Слезы брызнули из глаз и она разрыдалась громко в голос, как в детстве, всхлипывая, не в состоянии вобрать воздух в легкие, в ужасе понимая, что еще немного и ей не придется идти до ветру, так страшно стало.
— Не ори… не ори… Не ори!!! Ненавижу, ненавижу женские слезы! Заткнись!
От звонкой пощечины голова девушки дернулась и, зажав горящее лицо руками, она изо всех сил старалась не проронить больше ни звука. Истерик Фернандо терпеть не мог.
— Так ты решила отплатить мне за гостеприимство? Своим ором? Не надо делать вид, что я здесь главное чудовище, корасон! — с грохотом поставив перед ее носом деревянную кружку с вином с досадой сказал Чинче. — Твой «драгоценный» падре Эмилио променял тебя на свое собственное спокойствие.
— Я тебе не верю, — безжизненным голосом сказала Айлив, наконец справившаяся со слезами. Нос ее распух, глаза были красные, а щека горела. — Ты лихой человек. Падре Эмилио мне объяснил… Тебе нельзя верить. Да будут милосердны боги к твоей душе, Фернандо. Покайся, и Святой Дух простит тебя.
В ответ Чинче лишь скептически вскинул бровь, пока остальные бандиты посмеивались над наивными и горячими речами Айлив.
— Покаяться, значит, и я чист? — издевательски переспросил он таким тоном, чтобы она поверила, будто Чинче спрашивает её взаправду.
— Конечно! Конечно! — с чувством ответила она, поднимая глаза, полные сострадания к его заблудшей душе и… натыкаясь на кривую усмешку. — Ты… Но как же… как же покаяние, Чинче?..
— Дура! — беззлобно хмыкнул мужчина, покачав головой. — Непроходимая дура. Как же он запудрил крепко тебе мозги этим своим дерьмом.
Айлив густо покраснела от того, что приняла за чистую монету все его слова, но это лишь еще больше развеселило Фернандо.
— Ну вот что, эрманита. Луна давно взошла, а лес тут нехороший. Глупостей делать не советую. Раз все так удачно сложилось, останешься здесь и будешь спасать мою грешную душу. Добро пожаловать, Айлив! Иди обними своего горячо любимого Фернандито, — он развел руки в стороны, широко улыбаясь. Разбойники вокруг захлопали в ладоши, заулюлюкали, кто-то засвистел, ожидая продолжение такого забавного зрелища, но секунды утекали, а бледная девушка не двигалась с места, упрямо поджав губы. Через бесконечно долгие мгновения, что Чинче ей искренне улыбался, его раскрытые объятия так и остались пустыми. Улыбка сползла с его лица, и вдруг все подбадривающие его и кричавшие всякие пошлости голоса резко оборвались. Воцарилась полнейшая тишина. Никто не смел перечить Чинче. Никогда.
— Да ты, как я погляжу, до сих пор не поняла, что отсюда возврата нет? — тоном, от которого стыла кровь в жилах проговорил Фернандо. Он справился с лицом и вновь улыбался, только от этой улыбки делалось страшно. — Мы можем жить мирно, дорогая Айлив. Ты будешь радоваться мне, как матери родной, во всем слушаться, и тогда твой прекрасный упрямый ротик будет занят лишь разговорами со мной. Но есть и другой вариант. И тогда я даже не представляю, сколько ты здесь протянешь… Выбирай!
В свой первый вечер в хижине, где поселились головорезы Чинче, Айлив не решилась выбрать второй вариант и узнать, каким именно образом сделал бы невыносимой ее жизнь этот страшный человек. Она не была настолько глупа, чтобы надеяться на то, что бандиты не тронут ее из благородства, и знала, что своей девственной чистотой до сих пор обязана лишь прихоти Фернандо, который в любой момент может передумать, и тогда дела ее плохи.
Проходил день за днем, а Айлив оставалась с ними, потому что слишком боялась гнева мужчины и не верила, что сможет выбраться. Когда он напивался, принимаясь орать и таскать ее за волосы по дому, точно паршивую кошку, Айлив пугалась до тошноты и считала, что он безумен, раз получал столько удовольствия, унижая и мучая ее, но никогда прежде Чинче при ней никого не убивал. Одно дело — кровь на рубахе, которую она отстирывала в ключевой воде после его похождений, и совсем другое — видеть, как только что дышавший одним с тобой воздухом человек падает, истекая кровью! Даже если этот человек — распоследний бандит, сердце девушки заходилось в груди от страха и жалости. Так в ее голове созрел план побега.
Айлив долго набиралась смелости и ждала, когда подвернется удачный момент, чтобы бежать. Обычно она практически не оставалась одна. В хижине все время кто-то был, но в тот день карауливший ее Пэпэ, молодой парень лет шестнадцати, прибившийся к банде, потерял бдительность. Айлив сказала, что будет на заднем дворе стирать белье. Она с самого утра таскала воду из ручья в большую бадью, которую использовала в хозяйстве, а к обеду в медном котелке сготовила похлебку. Все шло как обычно, поэтому лиходей ничего не заподозрил.
Пэпэ долго сидел на старой коряге, подпирая стену хижины и жмурясь от скупого дневного солнца. Он лениво наблюдал за тем, как суетилась Айлив, а когда пришло время обеда, нехотя уселся за стол, будто делал ей великое одолжение. Девушка знала, что сегодня Чинче со своими головорезами вернется только к ночи. Трясущимися руками девушка добавила в кислое вино, которое подала Пэпэ к обеду, добрую порцию макового отвара и принялась ждать.
Фернандо, сам того не зная, поспособствовал ее побегу, пусть и заочно. Порой после удачных дел Чинче несколько дней к ряду пребывал в благостном настроении и вывозил ее из леса в долину «Илусионес»⁵ — «сменить обстановку», как он говорил. Мужчина усаживал ее на лошадь впереди себя и пускался в путь. Айлив совершенно не запоминала дороги, занимавшей несколько часов. Девушку бесконечно смущало, что крепкая рука, удерживающая ее от падения, излишне сильно прижимала ее, и спиной даже сквозь одежду чувствовалось, насколько у Чинче горячая грудь. Что было на уме у ее мучителя, когда он тратил целый день, чтобы молча доехать с ней до долины, пробыть там до сумерек и также в тишине вернуться обратно, не обмолвившись ни словом, она не понимала. Сушеные головки мака, которые ей удалось собрать во время одной из таких «прогулок», были надежно зашиты в рукав, и теперь Айлив решилась пустить их в дело.
Пэпэ сидел напротив, бездумно зажав в руке кусок черствого хлеба, и никак не мог сообразить, что хотел с ним сделать, возможно, размочить в похлебке. Он часто смаргивал и ронял голову, будто был безбожно пьян, хотя выпил всего одну кружку вина.
— Ну же! — прошептала Айлив, испуганно глядя на него, и когда юный бандит наконец упал лицом в стол, вскочила и бросилась вон, не разбирая дороги.
Это случилось чуть больше недели назад, но девушке казалось, что с той поры прошла вечность. И вот она здесь: совершенно одна, в темном лесу, под черной ивой, напуганная, промерзшая насквозь, голодная и отчаявшаяся. Краюха хлеба, которую Айлив прихватила в узелке из дома, давным-давно была съедена. Стоило ей бежать, как пошли проливные дожди, прекращавшиеся ненадолго в ночные часы, и силы ее были на исходе, а теперь она еще и окончательно заблудилась, не в состоянии уйти от проклятой черной ивы.
— За что, Господи?.. — осев на землю у старого дерева, упорно не желавшего отпускать ее, прошептала Айлив и закрыла глаза. Почему она ходит кругами по болоту и все время возвращается сюда? Смеркалось, и сил предпринять еще одну попытку уйти от этого гиблого места не было. Наверное, она впала в полузабытье, потому что не сразу осознала, что кроме нее здесь есть еще кто-то. Шорох листвы и негромкий треск сучьев заставили ее вскинуться и открыть глаза. Быть разорванной диким зверем — не самая завидная судьба. Может, она успеет взобраться на дерево? Сперва в вечерней мгле Айлив ничего не видела, только желтые круги перед глазами, но затем мир вокруг стал казаться черно-белым, лишенным деталей. Тем не менее, глаза привыкли, и Айлив различила очертания предметов. Кто-то стоял перед ней на расстоянии в нескольких шагов. И этот «кто-то» не был зверем. Это был сгорбившийся человек. Казалось, что его немного пошатывает. Он был повернут к ней боком и поэтому, наверное, ее не видел. Девушке показалось, будто он что-то собирает, потому что руки его болтались впереди близко к земле и весь он какой-то был скрюченный. Иррациональное желание спрятаться, влезть обратно на иву и остаться там Айлив подавила усилием воли. Выбор у нее был невелик. Была не была…
— Кто вы? — робко спросила она.
Шуршание прекратилось, и фигура замерла.
— Я… заблудилась… — снова сказал она, но с каждой секундой все больше и больше убеждаясь, что совершила огромнейшую ошибку, попятилась назад. Тот, кто стоял у кустов, медленно развернул к ней голову и тяжело передвигая ноги пошел на голос. Раздался душераздирающий крик, и девушка поняла, что это кричит она сама от ужаса, а пока горло ее занято издаванием какого-то совершенно неприличного визга, руки и ноги, забыв об усталости карабкались, на иву. Существо, которое она сперва приняла за человека, уже было на том месте, где только что стояла Айлив и слепо вертя туда-сюда взлохмаченной головой то ли хрипело, то ли порыкивало, принюхиваясь к воздуху и не понимая, куда делась девушка.
Айлив намертво вцепилась в ветви ледяными пальцами и загнанно дышала, изо всех сил стараясь не шуметь. Так прошло около часа. Существо обходило дерево по кругу, затем останавливалось прямо под теми ветвями, где пряталась она и крутилось вокруг своей оси, принюхиваясь, будто ему не хватало мозгов посмотреть наверх. Еще через час, когда взошла луна, у выбившейся из сил Айлив сорвалась рука и она только чудом удержалась наверху, осыпав своего «преследователя» полетевшими вниз сухими сучьями и листвой, и оно наконец-то потрясло головой и даже немного выпрямилось, отфыркиваясь, и даже приподняло голову, слепо уставившись на крону дерева невидящими глазами. И в эту самую секунду в мертвом свете луны Айлив поняла, что, а точнее «кого» видит.
— Дух всемогущий! — сдавленно всхлипнула она, зажимая рот рукой от ужаса. — Хосе…
Теперь девушка совершенно точно была уверена, что это тот самый разбойник, которому Чинче воткнул нож в живот… Неделю назад… И эту самую неделю назад он был мертвее мертвого, когда его тело взвалили поперек спины лошади и выкинули в лесу. Мутные, подернутые пленкой глаза Хосе ничего не видели и никуда не смотрели, рубаха его висела лоскутами на рыхлом мертвенно-бледном теле, руки безвольно болтались по бокам как плети. Он сделал несколько неуверенных шагов к стволу дерева и начал размеренно ударяться в него, будто не понимал, что нужно делать для того, чтобы влезть за ней следом на дерево. Глаза Айлив округлились и она закричала снова.
— Помогите! Люди добрые!!! Спасите!!! Господи, Дух Всемогущий! Защити от нечистой! По-мо-гиииииии-теее!!!
Кричала она громко, истошно и долго. Существо внизу продолжало ударяться в ствол, затем снова начало кружить вокруг дерева, время от времени принюхиваясь и возвращаясь к тому месту, где было достаточно немного приподнять ногу, чтобы начать лезть вверх на раскидистую крону старой ивы.
— По-мо-гии-теее!
На очередном призыве о помощи, ослабшая Айлив не удержалась и свалилась из ветвей прямо на ужасного Хосе. Он не устоял и рухнул вместе с ней на землю, что-то хрустнуло, и Айлив отскочив в сторону как ошпаренная, не замечая собственных ушибов и крови, полившейся из пропоротой сучком ладони, приготовилась подороже продать свою жизнь, сжимая в руке прихваченный с земли камень. Так она и стояла, вся растрепанная, грязная, с окровавленной рукой и камнем, зажатым в ней, глядя в абсолютно белые глаза умершего неделю назад Хосе, когда послышалось заклинание.
— Mortuus est in mortuis ire⁶, — негромко произнес человек в капюшоне, появившийся словно из-под земли рядом с восставшим. «Наверное, человек», — уточнила про себя девушка. Не дух, точно, и не призрак, ведь ноги у него были, в воздухе он не парил, мертвым не выглядел и бестелесым не был.
Монстр зашатался, обернул свои белесые глаза на говорившего и упал на землю. Айлив ни жива, ни мертва смотрела на незнакомца во все глаза, готовая благодарить его за спасение, но что-то ей подсказывало, что окоченевший труп Хосе под ногами, две минуты назад расхаживающий под ее деревом, не сам по себе выкопался из той ямы, в которой его схоронили люди Чинче.
— Ну что ты голосишь на всю округу? — тихо поинтересовался незнакомец, подходя ближе. — Опусти уже камень…
— Что? Камень? Ох! — она неловко разжала пальцы, и камень выскользнул из окровавленной руки: — Я ну-у… Я кричу, чтобы кто-нибудь услышал, — отчего-то почти шепотом ответила девушка.
— Я тебя услышал, — снимая капюшон с головы, сказал он, и подошел ближе.
— Пресвятая дева! — ахнула Айлив, осеняя себя крестным знамением. Она замерла и со священным ужасом уставилась на его лицо.
— Ой, вот только давай без этого, — поморщился молодой мужчина, неприязненно глядя на ее мелко дрожащие пальцы. — Ты же мне кадавер⁷ испортила!
В то же мгновение, как по мановению волшебной палочки окоченевший труп у ее ног, расплылся черной жижей, впитываясь в землю.
— Проклятье… — выругался незнакомец, приседая на корточки рядом с тем, что было раньше приспешником Чинче. Он окунул палец в слизь, растер ее и поднес к глазам, воскликнув от досады: — Ну так и есть! Испортила! Где мне теперь нового искать?! И так спина болит, чтоб тебя! А ты со своими «пресвятая дева», «пресвятая дева»!!! Заладила! — зло передразнил ее голосок мужчина. — Да еще знамение поверх «отмены»!
Он отряхнул руку, завозился, заходил вокруг, подбирая какие-то палки и ругаясь на сперва показавшемся незнакомом Айлив языке, а она так и не смогла отвести глаз от его пепельно-белых, коротко остриженных волос и такой же болезненно-белой кожи, резко отличающейся от ее собственной. Да и глаза у незнакомца были непривычными. Таких она никогда не видела, разве что только у повитухи Виты, и то — цвета в глазах ведьмы было больше, чем в этом льдистом взгляде. Но самым жутким зрелищем показались ей два шрама, параллельно идущие через правую и левую брови по щекам к подбородку. Рубцы были красноватыми, неровными, с поперечными рисками, будто кожу когда-то пытались зашить грубой ниткой.
— Окаянные людишки, и что вам всем дома не сидится?! Вот ты…
— Я-я? — пролепетала Айлив.
— Да! Кто ж еще?! Откуда ты здесь только взялась? Проклятье…
Мужчина обошел ее, внимательно разглядывая зачем-то землю, будто ищет что-то.
— Как назло, ничего нет! — раздраженно бросил он. — Вот что, откроешь еще раз рот со своими причитаниями о святом духе, — он развернулся, и его глаза сверкнули белым мертвым светом, превращая лицо в жуткую черную маску, — и я за себя не ручаюсь. Стой там и не двигайся.
Айлив застыла, но не потому что послушалась, а оттого, что перепугалась насмерть от этого страшного, нечеловеческого взгляда.
— Хм… — мужчина наконец остановился в паре десятков шагов от дерева, присел, поднес ладонь к земле и даже улыбнулся. — Вот оно. Ну не все так плохо.
Незнакомец поднялся, сделал шаг назад и вытянул руку перед собой, ладонью вниз.
— Veni fora⁸, — шепнул он, но Айлив четко услыхала прозвучавший одновременно с шепотом пугающий, низкий голос, рычащий слова, как демон из Преисподней. Противный звук, словно кто-то скребется, наполнил все вокруг, и земля перед колдуном начала вздыматься, как будто огромный крот пытался вылезти наружу. — Serve me⁹! — велел альбинос, когда из прорехи показалась полуистлевшая когтистая лапа. Глухой стук, раздавшийся за его спиной, отвлек.
— Что за?.. — девица, непонятно откуда взявшаяся посреди его болот, лежала бездыханной. — Твою душу, что за день такой сегодня! — с досадой произнес мужчина. — Эй ты! Помоги.
В ответ раздалось глухое сипение. Видимо, восставшее существо умерло недавно, поэтому в его глотке сохранилось что-то из мягких тканей. Шатаясь, огромный полуистлевший волк, весь в земле и листьях, с местами оголенным черепом и ребрами, послушно подполз к упавшей в обморок девице. Он припал к земле и застыл, ожидая, когда хозяин взвалит на него нежданную ношу. Существо распрямилось, и Айлив оказалась висящей поперек костлявой спины, кишащей червями, точно тряпичная кукла.
— Домой, — тихо скомандовал альбинос волку-кадаверу, поднял руку, щелкнул пальцами, и маленький шарик бело-зеленого света скользнул с кончиков черных ногтей, напоминая крупного светлячка. Шарик бледно светился, выхватывая из наступившей темноты очертания огромного старого дерева, и двинулся вперед над поросшими мхом болотными кочками и чахлыми кустами, освещая путь некроманта.
___________________________
Сноски и примечания автора:
Наваха (исп. navaja)¹ — андалузский большой складной нож. Известен еще с до-Римских времен, когда носил чисто бытовой характер. Свое боевое значение приобретает, когда в Испании вводятся жесткие ограничения на ношение мечей простолюдинами. Эспада (исп. меч) оружие благородных, тогда как крестьянину за его использование грозила смерть, в отличии от испанского дворянства. Складные навахи легко было прятать под одеждой и при этом они являлись достаточно грозным оружием в умелых руках.
«Корасон» (исп. corazón)² — пер. сердце. Обычно что-то вроде обращения «Сердце моё».
«Эрманито»³ (исп. hermanito)² — пер. братик, братишка.
Фернандито⁴ — уменьшительно-ласкательное от имени Фернандо.
«Илусионес» (исп. ilusiones)⁵ — пер. «Несбыточные мечты», надежды, иллюзии.
Mortuus est in mortuis ire⁶ — латынь, пер. «Мертвое к мертвому идти», у меня заклинание отмены вызова мертвого существа.
Кадавер (исп. cadáver)⁷ — труп, туша. У меня это вызванное некромантом существо.
Veni fora⁸ — на латыни часть фразы воззвания Христа к мертвому Лазарю, Евангелие от Иоанна (Ин. 11:41-43): «Лазарь! иди вон», произнесенная у открытого лаза в погребальную пещеру, после которой Лазарь воскрес и вышел весь увитый погребальными пеленами. Дословно можно перевести как «выходи наружу».
Serve me (лат.)⁹ — пер. Служи мне.
