Work Text:
— Ротгер, стоять! Кому сказала? Стой!
Окрик настиг молодого человека уже в коридоре, на подступах к дверям. Он по детской привычке замер, втянул голову в плечи, словно застигнутый на месте преступления котенок, который, прижимая уши, судорожно решает, в какую сторону стоит метнуться, чтобы избежать заслуженной кары.
Тётя настигла его раньше, чем несносный мальчишка успел что-либо предпринять, сцапала за плечо и победно выдохнула:
— Попался!
Восклицание доры Юлианы словно попало на запал, минуя длинный шнур фитиля. Ротгер рассердился сразу и на всё: на глупость пришедшего в голову сравнения, на непозволительное промедление, на драгоценную родственницу, что так не вовремя оторвалась от составления очередного многостраничного послания «дорогому Курту», с которым он отчего-то в последнее время должен был постараться «непременно поладить»!
Вальдес норовисто вскинул голову, дернул плечом, сбрасывая руку, и обернулся к грозной найери, чтобы встретить опасность лицом к лицу, как и подобает настоящему моряку. Ведь всем известно, что моряки — самые смелые люди на свете, а раз так, то не след ему бояться всего лишь женщины. Пусть даже порой ему кажется, что в иных кознях она бы могла дать фору Леворукому!
Доказательством дерзкой теории как нельзя лучше служило то, что тётя даже не подумала бледнеть и отступать под грозным взглядом настоящего моряка. Она только насмешливо заломила тонкую бровь и воинственно уперла руки в бока.
— Позволь узнать, куда это ты собрался?
— По делам, — весомо обронил Ротгер и остался собой доволен: вышло очень даже хорошо, почти так же солидно, как у альмиранте. Не точно так же только потому, что у старшего Альмейды было существенно больше времени, чтобы научиться этак безапелляционно цедить слова, отбивая у окружающих всякую охоту продолжать расспросы.
— По каким таким делам? — возмутилась тётя, явно примериваясь, как бы половчее схватить бунтаря.
Её намерение Ротгер одобрить не мог — виданное ли дело таскать настоящего моряка за уши? — и поспешно попятился.
— При всей моей к вам любви, тётушка, но данные вопросы мужчина никак не может доверить женщине, — и осторожно отступил ещё на один шаг назад. Хитрость заключалась в том, чтобы противник не разгадал раньше времени придуманный маневр.
— Ах, мужские вопросы? — всплеснула руками тётя и предприняла попытку поймать наглеца хотя бы за плечо. — Мужское дело — это пойти и разобрать чердак, наносить воды и убраться в доме. Для особо ретивых есть ещё такое задание, как заготовка дров. Ну так как?
— Ах, вы, безусловно, правы.— Ротгер ловко перехватил запястье драгоценной родственницы и прикоснулся поцелуем к кисти. Тётя замерла, завороженно наблюдая, как негодник отвел руку назад и раскланялся с ней так, словно в руке у него находилась шляпа, и он, по новой столичной моде, подметал перьями пол, выражая глубину своего раскаяния за опрометчивый поступок.
Женщина нахмурилась: с мальцом наверняка успела стрястись беда.
— Ротти... малыш? Что случилось?
Новоиспеченный моряк выпрямился, сделал шаг назад, прислонился к двери и вывалился на улицу. Дома в Хексберге редко закрывали на засов днем, только на ночь. Он просиял широкой улыбкой, поспешил произвести маневр, именуемый во флоте «Поворот все вдруг», и начал движение в крутой брейндвинд.
— Ротгер Вальдес! — вскричала потерявшая несколько секунд на удивление тётя. Она подхватила юбки и выбежала вслед за ним. — Негодник... Стоять! Я кому сказала?!
— Мне. Как вы и сказали, спешу по неотложным — мужским — делам! — выпалил нахал и скрылся за поворотом быстрее, чем прохожим взбрело в голову помочь доброй доре Юлиане с неугомонным сыном эвро.
Если бы кто ему раньше сказал, что галантное обхождение может сослужить такую хорошую службу и оказаться куда полезнее в быту, чем выходило со слов взрослых, тогда бы Вальдес уделил этому искусству больше времени и, возможно, даже бы не скучал так отчаянно во время проводимых тётей занятий. Хотя нет, с последним он определенно погорячился. Скучал бы, но слушал более внимательно. Однако хорошо, что Рамон накануне разразился монологом о манерах. Впрочем, тоже нашел тему для разговоров, когда надо было сосредоточиться на ловле рыбы. Ничего удивительного, что из-за этого занудства улов вышел на удивление скудным. Но «спасибо» он заслужил. К Леворукому улов, когда на другой чаше весов — свобода!
Вальдес летел по улицам родного города так, словно это не ноги его несли вперед, а чаячьи крылья. Да и как можно было спокойно идти, когда он только что обхитрил личную найери, а впереди его дожидался — друг!
Заложив руки за спину Альмейда прохаживался вдоль пирса, рассеянно наблюдая за царящей в гавани упорядоченной суетой. Ротгер опять изволил опаздывать, и заняться теньенту, пунктуальному до зубовного скрежета, было ровным счетом нечем. Право слово, не отвлекать же занятых людей ради того, чтобы скоротать время до прихода Вальдеса. В том, что тот придет, Рамон ничуть не сомневался. Если уж его адъютант давал слово, то держал крепко, не обращая на мелочи внимания. Не в счет шло многое: опоздания — он ведь приходил так или иначе, несвоевременная побудка — будил же, правда, значительно позже, объясняя подобное тем, что действует исключительно во благо родного флота и Талига — страна не может потерять такого блестящего теньента из-за того, что тот трудоголик и не знает, когда пора прерваться и отдохнуть. Про блестящего — это Ротгер, конечно, ехидничал, но искреннюю заботу не спрятать ни за какими колкостями, и Альмейда раз за разом ворчал себе под нос, но делать выговор не спешил. Тем более, будучи уверенным, что тот пропустит мимо ушей всё, что не захочет услышать, отскребет палубу, а потом подойдет, улыбнется и бросит что-нибудь совсем невпопад...
— Спасибо! Но в следующий раз, когда будешь говорить о маневрах, будь любезен, так о них и говори, а то манеры, манеры... — Вальдес встал рядом, ткнулся плечом в плечо друга и сунул тому яблоко, ловко уведённое прямо из-под носа торговки, когда он, чтобы срезать путь, пронесся, словно ураган, сквозь торговую площадь.
— Ты о чем? — Рамон опешил настолько, что позабыл поздороваться. Однако подношение принял.
— Я говорю, — Вальдес аппетитно захрустел яблоком, — галантность — те же боевые маневры, только пушки стреляют беззвучно и палуба не раскачивается. Всё направлено на достижение цели. Выбрал правильный угол, взрыв, — он подкинул яблоко, поймал и, откусив ещё один кусок, продолжил: — цель поражена, корабль взят в плен.
Альмейда приподнял бровь, повертел в руке фрукт и откусил от румяного бока небольшой кусок.
— Никогда бы так не сформулировал, но, по сути, ты прав.
— Я всегда прав, — просиял улыбкой Ротгер, решительно отвернулся от моря и поспешил прочь от берега. Заметив, что он удаляется от причала в гордом одиночестве, обернулся, весело махнул рукой замешкавшемуся Альмейде и звонко крикнул: — Идем! Дело не ждет.
Рамон усмехнулся, качнул головой, то ли восхищаясь, то ли досадуя на непоседливость и жизнерадостность Вальдеса.
— Сдается мне, что я не вкладывал в слова тот смысл, что увидел в них ты.
— А? — переспросил Ротгер, нетерпеливо дожидаясь Рамона.
— Спрашиваю, объяснишь ты мне, что у нас за дело такое важное, из-за которого мне пришлось оставить Салину разбираться с бумагами самостоятельно?
— Конечно, расскажу. Всё дело в кошках, — торжественно объявил Вальдес и посмотрел так, будто бы сказанное всё объясняло.
— В каких кошках?
— В кошках Леворукого, разумеется.
После нескольких часов сна все эти недоговоренности только злили Рамона, но раздражение таяло, стоило только встретить сияющий лукавством взгляд. И как только у отца получалось игнорировать нахала? Наверняка альмиранте помогают астеры. Как иначе объяснить, почему он нашел способ защититься от этой неукротимой энергии, а его сын — нет? Может, навык приходит со званием первого адмирала?
— Ротгер Вальдес, будь любезен, выражайся понятным для обычных смертных языком. При чем тут кошки Леворукого?
— Ваше благородие, прошу нижайшего снисхождения, что не представил вам циркуляр в семи частях о нашем совместном досуге, — шутливо откликнулся тот.
— А следовало бы, адъютант. И не сомневайтесь, вы бы получили в порядке очереди резолюцию, соответствующую безумству вашей идеи.
Ротгер звонко расхохотался.
Рамон не смог удержаться от ответной улыбки.
— Мы будем ловить кошек Леворукого, монсеньор! — обрадовал Вальдес.
— Ты не должен обращаться ко мне подобным образом, — скучающим голосом поправил Альмейда и только потом до конца осознал всю абсурдность сделанного предложения. Он схватил Ротгера за плечо, развернул к себе и угрожающе прорычал: — Ты отвлек меня от дел ради этих глупостей?
— Ой, да брось, — не смутился наглец и широко улыбнулся: — Тебе полезно дышать свежим воздухом, не всё же глотать бумажную пыль. К тому же, с чего ты взял, что глупость? Я получил информацию из достоверного источника. Сегодня и только сегодня в Хексберг можно будет увидеть кошек Леворукого, а если получится, то даже поймать, — и ловко вывернулся из-под рук ослабившего хватку Рамона.
— Да ну? — скептически протянул тот. — Уж не баек ли старого Сагори ты наслушался?
— Я своих источников не раскрываю, — с достоинством парировал Вальдес и расхохотался, заметив полный скептицизма взгляд собеседника. Ротгер схватил того за руку и решительно потащил за собой. — Ладно тебе, не убегут твои бумаги.
— Конечно, — ехидно протянул Рамон, позволяя увлечь себя.
— Конечно. Вот были бы у них лапы, как у хвостатых бестий, тогда — другое дело. А так претензии не принимаются, — отмахнулся тот.
Альмейда закатил глаза. Спорить с его «Ротгэ» было всё равно что с разбушевавшейся стихией: возможно, но отнимало слишком много сил и времени, к тому же из спора не всегда удавалось выйти победителем. Роланд Вальдес, не желая Ротгеру судьбы моряка, наверняка беспокоился о сыне, но Рамону казалось, что скорее стоит побеспокоиться о безопасности флота. Хексбергское бедствие уже сейчас, за два года службы, наловчилось обходить неугодные приказы так, что даже блестящее знание устава не помогало прижать его к стене. Таким командовать тяжелее, чем щипать гусей, порой воображающих себя хищными птицами.
— Ну, и чего ты молчишь? — недовольно спросил Вальдес.
Рамон ловко скрыл улыбку, сделал большие глаза и как можно искренне поинтересовался:
— А что, я что-то должен говорить?
Ротгер возмущенно фыркнул.
— Разумеется. Разве ты не хочешь узнать, где водятся эти твари и как мы будем их ловить?
— Я? Дай подумать... — Альмейда свел брови к переносице, тщательнейшим образом обозрел хмурое осеннее небо, по привычке зацепился взглядом за флюгер здания Адмиралтейства — личная примета на удачу — и решительно подвел черту под размышлениями: — Нет, — и с трудом подавил желание расхохотаться, уж больно потешное появилось выражение на лице Ротгера: гремучая смесь обиды и возмущения.
— Рамэ, а как же эти твои... приличествующие каждому дворянину манеры?
— Полагаю, они остались при мне.
Насмешка не осталась незамеченной.
— Определенно ошибаешься, — с удовольствием отозвался Вальдес и, заметив приподнятую в удивлении бровь, веско закончил мысль: — Как честный дворянин, ты должен был задать мне вопрос!
— Спасибо хоть о женитьбе речь не идет, — иронично откликнулся Альмейда. Смеялся он скорее над собой, благо повод был действительно серьёзный, только вот объясняться не хотелось. Никто не виноват в том, что третий офицер флагмана Талигского флота не способен толком сказать «нет» на бесшабашные предложения своего адъютанта тогда, когда в зоне его ответственности только они вдвоем. Он наперед знал, что согласится. Может, ровно поэтому Вальдесу и приходилось всякий раз тратить время на уговоры.
Впрочем, он, казалось, ни о чем не жалеет. Или попросту не замечает. С него сталось бы.
— Цени мою щедрость, — фыркнул Ротгер, мотнул головой и требовательно дернул Рамона за рукав камзола, привлекая к себе внимание. Можно подумать, опасался конкуренции! Ещё одного Ротгера Вальдеса Хексберг бы не вынес, и никакие кошки Леворукого устоять бы не помогли. — И прекрати мне гафель с гиком путать. Я всё равно не собьюсь, и к бумажкам своим ты сегодня не вернешься.
— Ротгэ, будь ты женщиной, видит Астрап, я бы подумал, что ты ревнуешь! — рассмеялся Рамон.
— Скажешь тоже! Я б ещё понял, если бы тебя ветер любил больше, чем меня, а так... расписки, подсчеты, отчеты, заказы. Сплошное бумагомарательство.
— Между прочим, благодаря именно своевременному и грамотному оформлению этого, как ты изволишь выражаться, бумагомарательства, флот пристойно действует, и тебе, как моему адъютанту, неплохо было бы это уже понять и учиться. Или ты передумал становиться капитаном и так и останешься за моим плечом?
Альмейда сердито дернул рукой и заложил руки за спину, неосознанно повторяя позу отца, которую тот принимал, желая скрыть испытываемое им недовольство.
— Ну, против того, чтобы подставлять тебе своё плечо и дальше, я ничего не имею, — улыбнулся Вальдес, ткнул непосредственное начальство локтем в бок и примирительно добавил: — Не сердись. Я всё прекрасно знаю. Но тебе и правда стоит проветриться. И почему бы заодно не поймать кошек?
Альмейда закатил глаза и испустил скорбный вздох: он заранее сочувствовал тому несчастному, который будет пытаться добиться от капитана Вальдеса ведения вменяемой отчетности.
— Хорошо. Валяй, — махнул рукой Рамон, — рассказывай, как мы будем ловить твоих кошек.
— Не моих, а Леворукого, — наглец ничуть не обиделся на пренебрежение и, заложив руки за голову, принялся разглагольствовать: — Вот ты, Рамон, знаешь, что сказал Фридрих Железный, когда ему донесли о решении заложить здесь крепость?
Альмейда пожал плечами.
— Помнится, у кесаря был нелегкий нрав и тяжелая рука, полагаю, что ни один придворный писарь не внес в летописи те легендарные слова.
Вальдес весело фыркнул.
— Он сказал, что тут раньше начнут жить кошки Леворукого, чем люди. Зря он зарекся. Хотя что с гуся, пусть даже венценосного, взять? Гусь — птица недалекая.
— Не стоит недооценивать противника, — нахмурился Альмейда.
— Не стоит его также переоценивать, — парировал Вальдес и лукаво добавил: — Тем более что почитаемое другими невозможным нам удается как нельзя лучше. Взять хотя бы новую парусную оснастку «Стремительного». От берега не отойдет, выброшенные деньги! — запальчиво передразнил он.
— Говоришь так, будто эти россказни тебя лично задели, — улыбнулся Рамон.
— И задели. Что они наших мастеров обижают?! — горячо возмутился Ротгер.
— Ну, твои они только наполовину, бергер-марикьяре, — поддел Альмейда.
— На целую половину мои, но точно никак не этих столичных крыс. И вообще, речь не о кораблях.
— Ох, Вальдес, твоя гордыня хуже той, что была у кошек, отвернувшихся от Создателя, — в сердцах сказал Рамон.
— Спасибо, — скромно поблагодарил наглец и, перехватив полный недоумения взгляд, милостиво пояснил: — Кошке сподручно драть всякую птицу.
— Хищник выискался, — беззлобно улыбнулся Альмейда.
Вальдес просиял, словно получил повышение по службе.
— Ты посмотри, Рамэ, по сторонам, — он ткнул пальцем во флюгер дома, мимо которого они как раз проходили. — Кошка. И там вон на крыше, и в завитушках на воротах Адмиралтейства тоже есть. Я вчера проверял.
Альмейда мазнул взглядом в указанном направлении и пожал плечами.
— Мало ли. Тут и других зверей полно.
— Белых елей, если поискать, тоже полно, — не согласился Вальдес. — Я вот слышал про сосну в Сакаци, из-под ветвей которой можно наблюдать на Изломе Осеннюю охоту.
— Выдумщик ты, Ротгэ.
— Даже если и так, это не отменяет того, что для простого совпадения изображений кошек в Хексберг слишком уж много. И ты ведь не сомневаешься в том, что кэцхен существуют?
— Какой же моряк откажет белокрылым госпожам в праве? — удивился Альмейда, раскланялся со старым знакомцем и поспешил за приятелем, успевшим за короткий промежуток времени, ушедший на обмен любезностями, удрать вперед.
Вертлявая дорога вывела на одну из площадей, отличающуюся от прочих своих товарок лишь наличием в самом её центре фонтана. Вальдес сделал полукруг и, просияв, радостно ткнул пальцем в украшавшую его бока лепнину.
— Отгадай, кто тут есть!
Альмейда встал рядом с ним и скептически оглядел нечто, смутно напоминающее хвостатую приятельницу Чужого. Скульптору надо было стать поэтом: иносказания хороши в словесной форме, но совершенно неприемлемы в камне. Кошка чем-то была похожа на женщину: то ли лукавством, написанным на морде, то ли позой, неестественной для животного.
— Думаю, это именно та, кто нам нужна. Более странного изображения не сыскать во всем Хексберг, можешь мне поверить, — веско сказал Вальдес.
— Да, я понимаю, почему на старой площади никогда не проводятся гулянья. Такое с пьяных глаз увидишь, заречешься вино в рот брать, — хмыкнул Рамон. Его недоверия хватило бы на двоих, если бы второй обращал на него внимания. Ротгер лучился, как новенькая монета, вытертая заботливой рукой, сиял, словно блики на волнах в жаркий безоблачный полдень.
— Сейчас мы пойдем и поймаем рыбу, потом купим вина и молока.
— Да, — протянул Рамон, — перекусить бы совсем не помешало. Но зачем ловить? Рыба с утра ещё не испортилась.
— Вино нам, а еда — ей, — строго возразил Вальдес. — Помни, мы будем приманивать удачу. Надо отдариться.
— Странно, что жемчуг для кэцхен ты сам не добываешь, моряк, — фыркнул Альмейда. — Хотел бы я знать, кто тебе столько водорослей на уши развесил?
Вальдес таинственно улыбнулся: не признаваться же, право слово, что о подношении он сам всё придумал? — и поманил за собой в сторону порта, где легко можно было договориться о съеме рыбачьей лодки.
Улов вышел знатный, впрочем, как и ужин в портовой таверне. Вино с кислинкой, ещё совсем молодое, а оттого хмельное чуть более, чем требовалось, жареная рыба с щедрой порцией гарнира — и умиротворенный Альмейда сам не заметил, как вновь очутился на площади. Ротгер, трепло такое, болтал всю дорогу и замолчал, только совершая подношение. Собственноручно пойманная рыба на глиняной тарелке, купленной всё в той же таверне, и блюдце молока заняли своё место перед результатом пьяной фантазии криворукого скульптора.
— Ну всё, теперь будем ждать, — довольно сообщил он.
— Чего ждать-то? Явления Четверых?
— А было бы неплохо, — задумчиво протянул Ротгер и тут же встряхнулся: — Но не сегодня.
— И долго мы будем куковать в ожидании... явления? — Альмейда огляделся в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы устроиться с комфортом. Не на голом камне же сидеть. На дворе было уже не лето. Хотя днем солнце ещё припекало буйные головы, вечером холодный ветер уже кусал за щеки припозднившихся гуляк. И отчего-то его не радовала перспектива провести ночь без костра, к которому можно протянуть руки и согреться.
— Ну, как всегда, с заката до рассвета. Если с первыми лучами солнца не появится, то уж и не придет. Не кисни, не замерзнем. Ты думаешь, я зря вино с собой захватил?
Неугомонный Ротгер притащил из проулка позабытое нерадивой хозяйкой корыто.
Альмейда усмехнулся: видел бы его сейчас отец, наверняка бы упомянул о недостаточно близком знакомстве сына с госпожами розгами. Иначе вся дурь осталась бы уже позади, там, на Марикьяре.
— Ответь мне на один вопрос, дорогой друг. Предположим, это всё не пьяные сказочки и на эту площадь сегодня действительно придут они. Верю, что ты, Ротгэ, сумеешь достать одну из этих бестий. Но! Что ты будешь с ней дальше делать?
— Конечно, попрошу что-нибудь этакое.
— Будто тебе мало удачи? — удивился Рамон.
Вальдес подтащил колоду к стене, опустился на щербатую поверхность, отряхнул руки и хлопнул ладонью рядом с собой, приглашая не стоять столбом, а присоединиться к нему.
— Удачи не бывает ни мало, ни много, её бывает в самый раз для задуманного, — неожиданно серьёзно возразил Вальдес. Но испортил всё впечатление, замахав руками наподобие ветряной мельницы. — Может, её поймаешь ты! Что будешь загадывать?
Альмейда не заставил себя упрашивать.
— Мне всё это ни к чему. Но если вдруг поймаю, что ж, придется тебе, Ротгэ, придумать желание за меня. Справишься?
— Справлюсь, — тихо отозвался тот. Отцепил от пояса фляжку, молча отсалютовал и сделал пару глотков. — Слушай, как так получилось, что ты марикьярец, а не веришь в эвро?
Альмейда пожал плечами. Как вот так взять и объяснить, что всегда полагался больше на силу своих рук, чем на помощь неведомо кого. Вальдес сунул в руки Рамона фляжку.
— Неправильный из меня моряк, несуеверный. От отца, наверное, как-то так пошло. Он обычно поминает Четверых не от благодати душевной.
— Быть тебе альмиранте, — озвучил оригинальный вывод Ротгер и уперся взглядом в несчастное изображение кошки на борте фонтана. — Непременно быть.
Рамон опешил, потом мягко улыбнулся, обнял выдумщика за плечи, позволяя опереться на себя. Сам откинулся на стену, задрал голову к небу. Порой Альмейда готов был поклясться, что здесь, в Хексберг, даже знакомые с детства созвездия выглядят совсем иначе, чем дома. И вместо того, чтобы ввязываться в ещё один спор, внезапно для себя принялся рассказывать о далеком береге, песок которого в летнюю пору так жарок, что обжигает пятки. О том, как по осени молодые девушки танцуют в чанах, выжимая из винограда слезы и кровь; только так рождается настоящее вино — под переборы струн, хриплые голоса и под пронзительно ярким, слепящим голубизной небом. О том, как удрал в детстве в открытое море на лодчонке, построенной под бдительным надзором старого Карло, про которого ещё ходил слушок, будто бы тот потерял все свои зубы, когда на Изломе полез целоваться к приехавшему на праздник соберано. Что, конечно же, были враки. Карло потерял все свои зубы, поскольку любил мед больше вина и добавлял его во всю еду без разбора. Рамон знал об этом не понаслышке: не раз и не два приходилось голодным возвращаться домой, потому что есть стряпню старого моряка было ему не под силу.
Вальдес внимательно слушал, что удивительно, молча! Пил вино, пока фляжка не опустела. Пристально следил за неподвижной кошкой, кажется, даже моргать разучился и всё равно упустил тот момент, когда гибкая бестия ожила.
Спрыгнула с постамента, прогнула спину, потягиваясь так, как умеют только кошки, и деловито приняла подношение. Молоко приспешнице Чужого пришлось по душе, мохнатой и черной.
Ротгер хватанул холодный воздух, словно рыба, выброшенная на берег, и от переизбытка эмоций ткнул пальцем в ожившее доказательство правдивости легенды. Рамон даже не успел толком ничего понять, как его уже втянули в погоню за четвероногой тварью. Бестия, даром что каменная, двигалась с поразительным проворством.
— Правым бортом! Все вдруг назад! — азартно командовал Вальдес, несясь Дикой охотой по улицам спящего города. Не хватало только шпаги и коня. Он так увлекся погоней, что не сразу заметил, как безнадежно от него отстал Альмейда — заблудился в переплетении незнакомых улиц.
Видать, кошка была тоже не из местных, иначе ни за что бы не дала загнать себя в тупик, заканчивающийся высоченным забором. Вальдес прибавил ходу, готовый в любую секунду скакнуть бакранским козлом в сторону, чтобы перехватить плутовку, которая как пить дать попытается проскочить под ногами. Однако, вопреки его ожиданиям, в заборе выдранным с корнем зубом чернел провал дыры, и кошка, победно задрав хвост, рванула к нему. Ротгер чуть не взвыл от досады, споткнулся о камень и ласточкой нырнул вперед, зажмурив глаза и растопырив руки.
Высоко в небе вскрикнула чайка.
— Ну?
Ротгер открыл глаза. Он сжимал в руке длинный, недовольно дергающийся хвост. Он задрал голову и, видимо, от удивления покрепче сжал хвост. Фульга прижала уши к голове, недовольно оскалилась и тяжело вздохнула, обтянутая полупрозрачными тряпками грудь весомо колыхнулась.
— Поймал, говорю. Молодец. Дальше-то что?
Вальдес осторожно приподнялся, сел, правое плечо неприятно кололо — неудачно приземлился, но не выбил, и то хлеб. Потряс ошеломленно головой и во все глаза вновь уставился на девушку. Не врали легенды! Не врали! Хоть и не те, о которых он думал, когда всё это затевал. Но какая, к Чужому, разница?! Если вот она, стоит, нетерпеливо притоптывает изящной ножкой с острыми когтями на пальцах.
Ротгер встал на ноги, провел ласково по хвосту свободной рукой и заглянул в глаза, удачно обделив вниманием грудь, в которую, опусти он голову, уткнулся бы носом. Пойманная фульга оказалась девушкой высокой и статной.
— Дальше, госпожа, я попрошу вас исполнить моё пожелание и затем отпущу на все восемь сторон света.
Фульга фыркнула, однако, более милостиво.
— И чего же ты хочешь, маленький брат?
— Я не прошу удачи. Не попрошу помощи. Я попрошу не мешать. Не переходить дорогу одному человеку.
— Не тебе? — заинтересовалась фульга.
Ротгер мотнул головой, выпустил пушистый хвост, шагнул к девушке, встал на цыпочки и, смело протянув руку, почесал её за ухом.
— И плата тебя, я вижу, не смущает? — мурлыкнула девушка. Вертикальные зрачки в зеленых глазах сузились в тонкую линию, но отчего-то совсем не пугали. — Сестрички ревновать не будут?
— Тело не душа, — просто ответил Ротгер. — Каждый просит то, чего ему не хватает.
— А сердце кому?
Вальдес только загадочно улыбнулся.
— Не забудь своё слово, моряк. Подрастешь, тогда и расплатишься.
В проулке громко хлопнула дверь. Ветер взлохматил волосы.
— Эй, подъем, моряк, — до отвращения бодрый голос Альмейды ворвался в сон вместе с шарканьем чьих-то ног и скрипом телеги. — Вот и рассвет.
Вальдес встрепенулся, заморгал, чем-то неуловимо стал похож на взъерошенную ласточку. Ещё секунда — и нет её, улетела, унесло ветром по птичьим делам. Удивленно огляделся, пошевелился и, зашипев, принялся яростно растирать затекшее правое плечо.
— Давай, поднимайся. Пошли домой.
— Какой-то ты слишком жизнерадостный для того, кто провел ночь так, как мы.
— Так кончилась же. И больше, Ротгэ, никогда! Слышишь? Можешь даже не подходить.
Вальдес рассмеялся.
— Зато мы теперь точно знаем правду об этой легенде. Не так уж и бесполезно провели время. — Ротгер вскочил на ноги, потянулся от души и быстро подошел к фонтану, у подножия которого он оставлял миску. Та была наполовину пуста. От рыбы не осталось и следа.
Альмейда положил тяжелую ладонь на плечо призадумавшегося Вальдеса.
— Не грусти. Тебя и так удача обнимает крыльями за плечи. Пойдем лучше домой. Вымоемся, позавтракаем...
— А я полную миску наливал...
— Брось. Мало ли тут всяких голодных бегало. Крысы вон тоже молоком не прочь полакомиться.
Вальдес встряхнулся, будто сбрасывая с себя оковы сна, беззаботно улыбнулся:
— Ты, как всегда, прав. Пойдем ко мне. У нас наверняка будут блины... — и, прежде чем отвернуться, лукаво подмигнул надменной кошачьей морде, запечатленной на барельефе.