Work Text:
У них у обоих в холода ноют старые шрамы. Шрамов у них на двоих столько, что хватит на целое отделение; если шрамы на душе считать, то и на взвод хватит. На рёбрах слева — колотая рана — у Данковского, под коленом — шрапнель — у Блока. Пулевое на боку, след от ножа на плече, сломанный давным-давно нос, над тазовой костью рваный шрам от заточки. В марте месяце то оттепель, то заморозки снова; в марте Блок хромает всегда, припадает на правую, морщится. Смиряется наконец с тростью, снова берет в руки. В марте Данковский мрачнеет — не любит грязи и слякоти, брезгливо вытирает ноги, возвращаясь домой, вечно потирает грудь, где под жилетом, под рубашкой прячется тот шрам от бандитского ножа, едва его не прикончившего. Привет с далёкой реки Горхон, отдающийся болью не только в груди, но и в мозгу.
Данковский мало что оттуда помнит. Войну и фронт — и то помнит лучше. У него и военные шрамы есть. Перебитая пулей левая рука — он тогда благодарил бога за то, что не правая, важная, рабочая, выправили кое-как, руку вернули в действие. Тяжести в ней таскать все еще тяжело. Есть царапина у виска — небольшая, а страшная; миллиметр вбок, и не смог бы Саша его царапину эту потом целовать любовно, осторожно.
Данковский брезгливо вытирает ноги, стряхивает мокрый снег с пальто, поджимает губы — расслабляется немного, слыша тихий стук трости и верный, твердый шаг. Блок ушёл в отставку — нельзя воевать с такой раной — а все равно по привычке вечно чеканит шаг, и плечи расправлены гордо, и спина прямая, как корабельная сосна. Это красиво — Данковский не может не любоваться; это печально — не вытравить из генерала войну, как его ни люби, как ни заставляй все былое забыть. Блок что-то говорит ему и о чем-то смеется, Данковский целует, куда достает, не приподнимаясь — в подбородок. На улице шумно. В квартире тихо. в голове и в сердце — все война.
Война у них на двоих одна. Давно уже одна — еще с фронта, а может, и раньше — со встречи взглядами в один из дней в Городе на Горхоне. В объятиях глохнет канонада, но не исчезает; под поцелуями пропадают мины с полей, но все летают ручные гранаты.
У них часто холодно в квартире. Данковский мерзнет. Он не любит ранней весны, кутается в шарфы. Прижимается ближе, как кот, только что клубком на коленях не сворачивается. Греется о теплую широкую грудь, шрамы свои греет и тревоги. Греет израненную душу, пытается снять фантомные боли на месте отрезанных идей и амбиций. Никуда не уходят, сволочи, да никуда не уходит и Саша. Греет, обнимает, целует лицо и руки, пока не станет спокойней. И потом тоже целует. Пока не станет совсем хорошо.
Уходит былой мир, скользит из-под ног; горит гражданская война где-то вдалеке, пылает, как и прежде; Блок теперь «товарищ генерал». Данковский порой шутливо называет его так, а сам на «товарища» обижается — не звучит, мол, не статусно. Нет больше статусов таких, Даня — обнять, прижать к груди, поцеловать в лоб. Нет так нет, товарищ генерал. Нет больше ничего из того, что они знали; меняются улицы, меняется говор и то, о чем говорят; Данковский не в опасности лишь потому, что репрессирован был ещё раньше, а сейчас получил наконец свободу. Блок не в опасности лишь потому, что в отставку ушёл. Из давнего, из родного, из надежного остались друг у друга лишь они сами. Порой и этого хватает.
Порой чтобы не покачнуться, не сломаться, хватает одних только поцелуев под коленом, где розовеют шрапнельные шрамы, рубцы от швов, Данковским и сделанных. Не разрешил ампутировать, взялся собирать заново кость из осколков. Собрал. Блок ходит, только в марте да в ноябре на трость опирается. А у Данковского ведь и врачебной практики до Горхона не было — через голову прыгнул, лишь бы сохранить. И не раз ещё прыгал. Спасти. Прикрыть. Не подвести. Помочь. Полюбить всем существом.
Последнее удалось им обоим лучше всего.