Chapter Text
Они были детьми. Генма никогда не забывает о том, что они когда-то были детьми — поэтому, когда Какаши Хатаке приносят в палатку оказания первой помощи, ему абсолютно неуместно вспоминается один солнечный летний день, в который у Какаши еще был жив отец.
Они тогда жили неподалеку — относительно, конечно, потому что Сакумо Хатаке был легендарным шиноби, а отец Генмы с трудом освоил контроль чакры и всего лишь держал свой магазин. Генма все время проводил тогда с матерью: та была талантливым иръенином, трудилась в госпитале и учила Генму всему, что знала сама. Она не надеялась, что он станет лекарем, но — пальцы трясутся, пока Генма разрезает водолазку Хатаке и осматривает рану; глубокая, вспорото почти до кости, — все равно рассказывала, какая чакра полезна для атаки, а какая — для лечебных дзюцу. Генма запоминал все.
Улицы, на которых стояли их дома, соединялись почти идеально прямым углом, на котором открылся круглосуточный магазинчик. Как только у Генмы появились карманные деньги, он стал тратить их на всякие мелочи — сладости, шипучую газировку, мороженое, от которого летом слипались кончики пальцев; кошачьи консервы. Кошки у семейства Ширануи не было, но это не мешало Генме кормить всех соседских и бездомных. Он еще не знал, что став генином, будет ловить их, наглых и царапающихся, и возвращать хозяевам. А вот Какаши — знал. Он знал, пожалуй, слишком много для пятилетки: его тень, нависшая над Генмой, не предвещала ничего хорошего, и под маской, Генма готов был дать голову на отсечение, он никогда не улыбался.
— Это не твоя кошка, — заметил Какаши, глядя на то, как Генма шлепает мокрый квадрат консервов прямо на мостовую.
— Ага, — ответил Генма, не видя особого смысла отпираться. Кошка действительно была не его. Она была вообще ничья: ободранные белые уши, злобная морда и облезлый хвост. Явно побитая жизнью, она принялась за еду, особенно не обращая внимания на двух мальчишек рядом с собой.
— Тогда зачем ты ее кормишь?
— Не обязательно быть чьим-то, чтобы о тебе позаботились.
Генма отряхнул коленки и встал. Этот разговор отпечатался в его голове из-за всей несуразности картинки: маленький, слишком серьезный Какаши, его дурацкий, очевидный вопрос, солнечные блики на тротуаре, острый запах теплого, липкого кошачьего корма.
Спустя годы слова маленького Генмы подтверждаются — Какаши необязательно принадлежать ему, да он и вряд ли когда-нибудь будет, но Генма все равно ночует у его кровати в импровизированном госпитале.
С ним всегда слишком сложно. И во времена Академии, когда Какаши даже не смотрел на них, а Гая, который не умел управляться с чакрой, и вовсе презирал в ответ на попытки подружиться; и во времена экзамена на чунина. Какаши слишком быстро получил джоунинский ранг, чтобы Генма прочувствовал на себе его высокомерие, но и этого оказалось достаточно — друзьями они так и не стали.
И от этого все было ещё хуже. Будь они друзьями, у Генмы было бы хотя бы это.
— Не знаю, помнишь ты или нет, но здорово меня бесил. В детстве.
Генма откидывается на спинку складного стула и смотрит на скулы Какаши, совсем истратившие румянец.
— Тем, каким ты был заносчивым ублюдком.
Где-то за пределами брезентовой ткани, натянутой между ними и всем остальным миром, погрязнувшим в войне, звучат взрывные печати. Генма напрягается — не слишком ли близко? Но выдыхает, потому что все стихает.
— Как романтично.
Шизуне проскальзывает к ним, и в воздухе повисает неловкое молчание. Какаши, конечно, не ответит; ему, наверное, все равно, насколько сильно он бесил своих одноклассников, когда был ребенком. Шизуне сменяет Генму, потому что у него кончается чакра. Какаши нужно больше, шаринган истощил его почти в ноль, и теперь он не просыпается.
— Ты рядом с Пятой сидела так же, — замечает Генма беззлобно. Они с Шизуне в одной лодке.
— Сидела, — соглашается та. — Иди, поспи. Если он очнётся, я передам ему, как сильно он тебя бесит.
Спорить нет никаких сил. Генма выходит, закуривает у палатки. Шикамару, который вышел покурить из соседней, поднимает на него воспалённый взгляд — ещё совсем ребёнок, только что потерявший сенсея. Асума был хорошим другом, и Генма молча хлопает его ученика по плечу. Если бы на его месте был сейчас Наруто, сияющий, неунывающий, отважный; если бы он спросил, как Какаши — было бы тяжелее. Шикамару ничего не спрашивает, и Генма подозревает, что тот, с его-то сообразительностью, все понял и так, без лишних слов.
Шизуне уходит, опустошенная и вымотанная, через двадцать минут. Все это время Генма курит у входа, и пачка сигарет у него кончается вдвое быстрее, чем предыдущая.
— Он не очнулся, — отвечает на немой вопрос, а потом касается локтя Генмы под джоунинской формой. — Но ты можешь побыть с ним ещё.
Привычный к тому, чтобы быть рядом с Хокаге, Генма чувствует себя брошенным. Пятая, подозревая о его беспокойстве, разрешила ему не участвовать в боевых действиях и направила от себя — помогать иръенинам. Зашивая раны, обрабатывая их рваные края, вытаскивая тонкой иглой сенбона осколки и вливая в шиноби Конохи чакру, Генма никак не мог отделаться от мысли, что тогда, на войне, его мать делала все то же самое. Те же движения, те же сжатые губы.
Сейчас справляются без него — а он заходит обратно в палатку, где лежит Какаши Хатаке, садится на брезентовый стул и закрывает красные от недосыпа глаза.
— Я ведь знал, что это ты. — Секунды тянутся. Генма смотрит на полоску маски, отделяющую светлую кожу Какаши. — Что это ты был в АНБУ. Четвертый не сказал мне прямо, но я видел это по его глазам.
«Я нашел того, кто будет следить за Кушиной, а вы — будете вместе со мной изучать технику Летящего Бога Грома. Вы все идеально держите свою чакру под контролем поэтому, думаю, все получится».
Глаза Минато на миг теплеют, когда он упоминает безымянного телохранителя своей жены, и Генма почему-то сразу угадывает, что это Какаши. Только его, своего единственного ученика, который остался в живых, Минато может допустить до беременной супруги. Проницательность Ширануи бьёт в точку — он видит силуэт с лицом, упрятанным за маску АНБУ, когда провожает Четвертого домой. Они тренировались весь вечер — мышцы сладко тянет, а кончики пальцев подрагивают от напряжения. Техника Летящего Бога Грома требует большой концентрации, и Генма чувствует себя выдохшимся. Он мажет взглядом по фигуре Хатаке и скрывается за углом — без маски его давно не было видно, и Гай совсем опечалился из-за этого. Надо бы передать привет.
Но Генма молчит. Перекатывает сенбон между губ, трогает металл языком; корит себя за то, что по-дурацки ищет поводы, чтобы поговорить с Хатаке и бездарно их же проебывает.
— Всегда думал, знаешь. Как тупо носить одну маску на другой, Хатаке.
Какаши не отвечает. Генма слышит шум, но не выходит из палатки. Он слушает ровное дыхание, которое доносится с импровизированной постели, и постукивает пальцами по коленку. Как же сильно он влип, Ками-сама, и почему это заметили другие — Пятая, Шизуне, Шикамару, — но не он сам.
— Лучше поздно, чем никогда, верно?
Сигаретный привкус горчит. Генма проваливается в сон и просыпает все на свете: победу Наруто над Пейном, воскрешение погибших, решение восстановить раздробленную до камней деревню. Вырванный из сна, ещё толком не пришедший в себя, Генма бегло проходится по пепельным волосам, проверяя — жив, дышит; и идёт помогать своим. Иръенины по всей территории Конохи вытаскивают из-под завалов людей, которые умерли, а потом воскресли. Генмы нет рядом, когда Какаши открывает глаза.