Work Text:
Дорогая Имир,
Я пишу тебе эти строки, и никто не стоит около меня. Никто не пытается взглянуть из-за плеча. И мне некого назвать за это жутким типом. Никто не узнает об этом письме. Да и ты сама никогда не узнаешь о нем. Однако, ради утешения своей собственной израненной души, я позволю представить, что эти строки, выхваченные из моего сердца и переданные через чернила на этот лист, каким-то образом все же смогут попасть в те немыслимые мне пространства, в которых ты пребываешь свою вечность. А раз так, то изволь же выслушать все, что скопилось во мне за длинные холодные зимы, полные оглушающей пустоты в отсутствии твоих пылающих, полных жизненного огня глаз.
Я ощущаю огромную вину за то, что ослушалась тех уроков, которые преподала ты мне ценой своей собственной жертвы. Ты говорила мне, чтобы я шла наперекор своей судьбе, но стоило мне вернуть свое доброе имя, она, движимая своей тихой неумолимой местью, сжала свои цепкие пальцы на моем горле. Она обратилась из сборища желавших мне погибели убийц в моих товарищей, моих друзей и всего моего народа, чьим спасением я была вынуждена стать в столь трудное для них время. Я прошу тебя, подруга моего вечно скорбящего сердца, постарайся не осуждать меня, но понять. Ведь ты, так ценившая подаренную тебе возможность прожить новую жизнь, в конце концов отдала ее в благодарность за обретенную свободу. Теперь и я, будучи единственной наследницей короны, должна в благодарность за возвращенное мне имя посвятить свое сердце, душу и голову доверившимся мне людям. И пускай с каждым днем тяжесть на моих плечах все невыносимее, пускай все больше людей, казавшихся мне близкими и достойными доверия, отворачиваются от меня, я нисколько не жалею о содеянном, потому как знаю, что мною двигала не моя жертвенность, столь презираемая тобою, а обыкновенное желание совершить правильный поступок.
Но письмо мое не будет полно моих оправданий, над которыми ты могла бы ядовито насмехаться. Боюсь, что такого удовольствия, моя душа, одаренная поцелуями майского солнца, я не смогу тебе предоставить. Чернила свои я решила потратить совсем на другое, на то, что, однако, может вызвать в тебе не меньший смех, пусть и другого толка.
На днях мне приснился до крайности странный сон. Показался таковым он мне даже несмотря на нынешнее открытие существования людей за пределами стен и их огромных железных лодок, безмятежно держащихся на воде, словно весят они не более гусиного пера. Этот сон был о том, как мы встретились. Но не тогда, не в тренировочном лагере, гонимые злыми помыслами жестоких отцов или желанием обрести родную душу. Это случилось совсем в ином месте. Темном, как глубокий подвал, но вместе с тем дышащим жизнью и весельем. Ты стоишь и, окруженная людьми, сияешь в лучах переливающегося разноцветного света. Ты все такая же, какой я бережно хранила тебя в уголке своего сердца. То время, что мы были порознь, не оставило на тебе ни малейшего отпечатка. Ты замечаешь меня. Меня тянет к тебе, как полевой цветок тянет к утреннему июньскому солнцу. Твои объятья, такие родные и знакомые, словно не прошло и дня с того раза, как твои теплые смуглые мягкие руки касались моих плеч. Даже в полутьме в твоих темных, цвета дубовой коры в ясную ночь глазах, мерцают надменные огоньки, отражающие, словно через замысловатую систему зеркал, твою полыхающую полную жизни и энергии душу. Ты смеешься, и твой заливающийся девичьим весельем голос звучит в моей голове, минуя душный колотящий звук, занявший собой все возможное пространство помещения. Ты хватаешь меня за руку и тащишь куда-то, а я, не в силах сопротивляться, бегу за тобой, едва поспевая, пока ты широко шагаешь вперед. В воздухе затхлость, отчего я едва могу свободно вдохнуть. Мой мозг пьянеет, и я врезаюсь в чужие тела, окружившие нас со всех сторон. Мертвой хваткой держу твою руку в своей, страшась мысли, что она в любой момент выскользнет из моей ладони. Еще немного — и тела остаются позади. Сдавливающий голову шум становится едва слышим, словно доносится из-за толстой стены, и я слышу свое рваное дыхание. Еще мгновение — и на нас обрушивается водопад освежающей прохлады. Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, но ты вновь тянешь меня куда-то, по темной твердой из черного камня тропе, залитой широкой полосой желтого света. Ты сворачиваешь с нее и тянешь меня за собой, так внезапно, что я чуть не валюсь с ног, а в следующее мгновение мою обнаженную спину обдает льдом. Ты не даешь мне и возможности отстраниться и прижимаешься к моим губам. Из моих легких выбивает воздух. Ты чуть отстраняешься, и я хватаюсь за твои плечи, приподнимаясь на носках. Ты смеешься и что-то шепчешь мне в губы, но я едва могу разобрать слов. Наверняка твой очередной беззлобный укол, за который было бы неплохо тебя укусить. Ты, словно прочитав мои мысли, тут же втягиваешь меня в очередной поцелуй, обвивая вокруг моей талии свои ласковые руки. Я, плененная в твоих объятьях, не могу не позволить отвлечь себя и погружаюсь в новые, неведанные мне до этой поры ощущения. А ты, Имир? Ты когда-нибудь целовалась прежде? Мы никогда не обсуждали это. Мы никогда не обсуждали нас. Твой язык скользит меж моих губ, и я прижимаюсь к тебе ближе, движимая незнакомым сладким всепоглощающим желанием слиться с тобой воедино. Темный холодный воздух вызывает мурашки по телу. Или, может, их вызывают твои пальцы, притронувшиеся к моему оголенному бедру? Я вздрагиваю и отстраняюсь. Ты глядишь на меня испуганно. Я открываю рот, чтобы объясниться, но горло словно залито густым медом. Тогда я обхватываю тебя и утыкаюсь в плечо, не имея иного способа заверить тебя, что все в порядке. Ты наклоняешься и что-то шепчешь мне на ухо. Твой ласковый голос с той вечной ноткой вызова, с которым ты всегда смотрела на этот мир, обволакивает меня. Я прикрываю глаза, не выпуская тебя из своей хватки, и позволяю себе сосредоточиться только на нем. Твой уверенный тон заставляет меня безоговорочно верить твоим словам, хоть и смысл их так и не доходит до меня, сколько бы я ни пыталась их расслышать. А затем мои руки, изо всех сил прижимающие тебя к себе, проходят сквозь твое тело, и я начинаю падать. Я открываю глаза, мой взгляд затуманен горячими слезами. Я сажусь на белоснежном покрывале, всматриваюсь в очертания вещей вокруг и с горечью понимаю, что это был всего лишь сон.
Но скажи мне, Имир, если это был сон, почему он ощущался таким реальным? Почему на губах моих, никогда не целованных, так явно чувствовались твои? Почему твой запах — хвои вперемешку с кислой спелой рябиной, — остался в то утро на моих руках? Как может сон быть настолько реальным? Как может сон столь искусно одурачить мозг? От моей ли невыносимой тоски по тебе? Или, может быть, это вправду была ты, Имир? Неужели у тебя как-то вышло пробраться в мои сны? Какая глупая догадка. И какая жестокая. Я не могу представить, чтобы ты, сердце мое, могла пытать меня подобным образом. Разве что, возможно, ты дала понять мне, что та встреча не была последней? Такие размышления обнажают во мне старые раны, возрождая мою бездонную тоску.
Строчки начинают расплываться у меня перед глазами, и я боюсь испортить подсыхающие чернила, а потому нам вновь пора расстаться, но, как я наивно надеюсь, совсем ненадолго.
Моя дорогая Имир. Какие бы испытания мне ни послала судьба. Каков бы ни был мой собственный исход, я храню веру. Веру в то, что ты все еще есть. Что ты где-то там, ждешь меня, и тоска твоя настолько сильна, что я смогла услышать тебя сквозь свои сны. Я верую, что, как бы это ни было глупо, тот сон был реальностью. Я не в силах слушать голос разума, пока сердце мое болит при мысли о тебе.
Я верую, что, закончив все дела в этом мире, я смогу уйти на покой и встречу тебя там, в тех немыслимых мне пространствах, в которых ты пребываешь свою вечность. И тогда тебе больше не придется существовать ни с одним сожалением.
Жди меня, душа моя.
С любовью,
Хистория Рейсс.