Work Text:
Знаешь,
я хочу, чтоб каждое слово
этого утреннего стихотворенья
вдруг потянулось к рукам твоим,
словно
соскучившаяся ветка сирени.
Знаешь,
я хочу, чтоб каждая строчка,
неожиданно вырвавшись из размера
и всю строфу
разрывая в клочья,
отозваться в сердце твоем сумела.
Знаешь,
я хочу, чтоб каждая буква
глядела бы на тебя влюбленно.
И была бы заполнена солнцем,
будто
капля росы на ладони клена.
Знаешь,
я хочу, чтоб февральская вьюга
покорно у ног твоих распласталась.
И хочу,
чтобы мы любили друг друга
столько,
сколько нам жить осталось.
Р. Рождественский
Осознание этого приходит в тот день, когда Бориса Щербину в очередной раз вызывают в Москву. Заседание аварийной комиссии посвящено почти полностью одному вопросу - официальной пропаганде. Щербина слышит, как Легасов раздраженно сопит слева от него.
Он ловит на себе мимолетный недовольный взгляд Шаркова и предупреждающе опускает руку Легасову на колено. И тот, слава богу, молчит до конца совещания.
После, на улице Щербина стучит в стекло своего автомобиля, дает короткие распоряжения водителю и подходит к Легасову.
- Я отпустил шофера. Пройдемся пешком, - говорит он вполголоса. - Надо поговорить.
Почти сразу за Домом советов начинается городской сад. Они идут по дорожке нарочито неторопливо. Из-за деревьев навстречу им движется плотный свинцовый смог, будто дым большого пожара - но это всего лишь весенняя туча. Налетает ветер, пахнет сыростью и прошлогодней листвой.
Борис осматривается по сторонам, чтобы убедиться, что они одни. Сад, действительно, пустынный - в воздухе разливается предгрозовая тяжесть.
- Я едва смолчал, - говорит Валерий с досадой, не беспокоясь, что их могут услышать. И в этом весь он: никогда не обращает внимание на то, что говорит и где говорит. - За два часа ни слова о проблеме! Мы тратим время на далеко не самые важные вещи - на эту температурную иглу, на строительство поддона... Переливаем из пустого в порожнее. Нам нужно выписать больше сорбентов для очистки почвы от цезия, нужен новый цех дезактивации, прямо на территории станции, и нам пора возводить "саркофаг". Вот о чем действительно следует беспокоиться, а не о том, как реагируют американцы. Не понимаю, зачем вообще это совещание. И зачем я был там нужен. Они даже не спросили, что происходит на месте аварии.
- Ты и не был им нужен, - возражает Борис. - Тебя не вызывали. Это была моя инициатива.
- Для чего? Чтобы я в очередной раз услышал всё это?
- Нет. По другой причине, - Борис замедляет шаг. - Я хотел забрать тебя из Чернобыля. Хотел поговорить с тобой... о нас.
- О нас?
- Да. О нас, - отвечает Борис с нажимом. - Мы уже две недели непрерывно разговариваем про песок, бор, анализ изотопов и очаги в реакторе. Ты не вылезаешь из своей рабочей палатки, толком не спишь и не ешь. И вот теперь у нас ничего не горит, реактор остановлен, фон снизился. Я считаю, ты заслужил передышку. Заслужил немного свежего воздуха. Прогулку по парку. И эту чёртову сирень, - он раздраженно машет рукой в сторону кустов, увешанных тяжелыми гроздями, белыми и фиолетовыми.
Взгляд Легасова теплеет.
- Борис, - говорит он. - Передышка - слово не из твоего понятийного аппарата. Что ты на самом деле хотел сказать?
Щербина медлит, выбирая слова, хотя это тот момент, ради которого он тащил Легасова с собой за тысячу километров.
- Ты дорогой мне человек, - произносит он наконец. – И я хочу сделать что-то для тебя. Позволь мне... пожалуйста.
Легасов смаргивает, он изумлен, будто ждал чего угодно - но не этого. Гром катится по небу прямо над их головами, сбивает Бориса с толку. Сразу начинает лить дождь. Оба, не сговариваясь, бросаются под ближайший куст сирени - будто он может защитить их. Борис снимает пиджак и поднимает его над головой. Ветер, налетающий порывами, норовит вырвать из рук этот импровизированный тент.
В один миг все пространство вокруг них подчиняется бесконечному движению воды - сплошной ритм вертикальных струй и шумный поток там, где недавно были тропинки.
Вода течет обоим за шиворот.
Цветы сирени осыпаются с кустов им под ноги.
- Испортишь пиджак, - говорит Валерий.
- Плевать, - отвечает Борис. - Встань ближе.
Легасов подходит вплотную, и Борис больше не слышит ничего кроме стука его сердца.
Он слышит его так отчетливо и он так ошеломлен этой близостью, что в первые несколько секунд механически считает пульс. В его сбивающемся ритме он наконец обретает то, что искал.
Они оба уже мокры до нитки, и Борис перестает бороться – с разбушевавшейся стихией и с самим собой. Опускает пиджак, ловит в него Легасова, как рыбку в невод. Прислоняется лбом к его лбу, смыкает руки за его спиной, ощущает его дыхание на своих губах.
- Нам нужно поискать другое укрытие, - говорит Валерий тихо.
- Не нужно. Нас здесь никто не увидит, - отвечает Борис, немного наклоняет голову вбок и делает совсем маленькое движение вперед.
Под насквозь мокрым пиджаком, отлучённые от всего мира, они впервые целуют друг друга.
Должно быть, с ними происходит что-то, выходящее за грань разума, но после Чернобыля Борис почти перестал удивляться. Во всяком случае, то, что он испытывает сейчас, ощущается как умиротворение.
Все происходит без спешки и без оглядки. У Валерия такие отзывчивые губы, он так неторопливо-внимателен и нежен, как будто им совершенно некуда спешить. Он отстраняется, чтобы перевести дыхание, и потом целует снова. Они не отрываются друг от друга до тех пор, пока дождь не перестает совсем.
Что ж, первый шаг сделан, и это оказывается так просто и так закономерно, - будто следствие из какой-нибудь простой химической реакции. Теперь Борис уверен, наконец, что ничего не придумал. Что он в порядке. Что это, происходящее между ними, – больше и значительнее, чем всё остальное, что было до этой минуты.
Дождь стихает так же неожиданно, как начался, остается только мелкая морось. Пахнет сиренью и размокшей землей.
Борис разжимает руки и отступает, но они продолжают обнимать друг друга взглядами.
Солнце, мгновенно прорвавшее заслон туч, заливает всё светом, рассыпается слепящими искрами в листве клёнов и сирени, в глубоких лужах на асфальте. Из-за деревьев виден полукруглый фасад станции Краснопресненской. Они не дошли до нее всего каких-то сто пятьдесят метров...
Борис несколько раз встряхивает пиджак, но это пустое занятие, его можно выжимать - как и всю остальную одежду.
- Нас сейчас даже в метро не пустят, - говорит он рассеянно.
- Ерунда, покажешь им свои корочки.
- Корочки остались в машине.
Оба смеются.
Борис понимает, что скучал по тому времени, когда они еще не знали истинных масштабов чернобыльской катастрофы и были обычными, нормальными людьми, а не ликвидаторами. Что скучал по себе прежнему, деловитому, излишне самоуверенному. Что скучал по тому Валерию, который еще способен был улыбаться. Скучал по его улыбке.
Что-то изменилось - из взгляда Валерия исчезло напряжение, какой-то мучительный вопрос, он смотрит теперь просто и прямо, он словно тихая заводь после трудного путешествия.
Борис никогда не видел его таким, даже в тот первый день, у трапа самолёта.
- Пойдем, нам надо высушиться и выпить чего-нибудь горячего. Здесь недалеко, я живу в двух шагах, - говорит он, подхватывая Валерия под руку.
Улицы наводняются прохожими, такими же промокшими и веселыми, и солнце припекает по-летнему.
Они идут рядом, вплетая звук своих шагов в музыку весеннего города – шум проезжающих автомобилей, ветер в листве, обрывки случайных разговоров.
- Так что мне сделать для тебя, мой самый дорогой человек? - повторяет Борис негромко, пока они ждут на светофоре.
Валерий смотрит на него.
- Ты уже делаешь, - отвечает он, и Борис узнаёт эти слова. Он невольно делает шаг ближе. Валерий касается его руки и добавляет серьезно: - Мне ничего не нужно. Просто будь со мной, сколько сможешь.
***
Тем утром, перед совещанием в Москве, Борис еще думает, что у него всё под контролем. Он даже позволяет себе полстакана водки в оперативном штабе. После летучки, когда все расходятся по своим делам, они остаются вдвоем с Валерием. По разные стороны стола. Борис ждет вертолет, Валерий работает над отчетом. Вернее, должен работать. На самом деле он просто сидит и некоторое время пристально смотрит на Бориса. И тот не выдерживает первым.
- Ну? Что происходит? - говорит он. - Пора заканчивать эту игру в гляделки. Хочешь что-то сказать - скажи.
Легасов нервным движением снимает очки и начинает протирать их, взглядывая на Бориса исподлобья.
Щербина ждет, что тот начнет оспаривать какие-то решения - он видел, как хмуро Легасов слушал перепалку по поводу сорбентов. А может – тут Борис холодеет – всё дело в прошлой ночи. Валерий, конечно, догадался, кто накрыл его пледом, вариантов не так много…
Но Легасов лишь произносит тихо и с упрямством:
- Ты же не можешь запретить мне смотреть на тебя.
Осторожность никогда не была его сильной стороной. Но сейчас Борис готов и рассердиться, и рассмеяться от облегчения:
- Я и себе не могу это запретить.
Если Легасов слышал, как Борис заходил к нему ночью, отрицать это еще более нелепо.
Легасов наконец-то отводит взгляд. Облегчение сходит на нет.
"Откуда это чувство, что ты исчезнешь, если я отвернусь, Валера? - думает Борис, бессознательным жестом разрушая свою аккуратную прическу, которую так долго пытался уложить с утра. - Разве в этом возрасте еще можно влюбиться? Разве можно так потерять голову?"
Наверное, он немного переборщил с водкой в этот раз, иначе от чего так шумит в ушах? Им нужно поговорить об этом. Это ясно как день. Пугающе ясно.
Это может стать концом его политической карьеры.
Но к чему лукавить? Пусть им обоим недолго осталось, Борис знает, что будет любить его до конца своей жизни – и это не просто фигура речи.
Легасов хмуро склоняется над бумагами.
"Что, если никакой радиации нет? Что, если это ты - моя радиация?", - думает Щербина.
- Я закончил с отчетом, - говорит тем временем Валерий. - В котором часу ты уедешь?
- Вертолёт заказан на одиннадцать, - отвечает Борис, и с идеально выверенной небрежностью договаривает: - Я хочу, чтобы ты летел в Москву со мной. Собирайся.
Всю дорогу он ловит на себе вопросительный взгляд Легасова - Валерий знает, что не нужен Щербине для доклада. Но в вертолете с ними двое агентов КГБ, поэтому обсудить в пути ничего не удается. Они с Валерием сидят так далеко друг от друга, насколько это вообще возможно, и Борис дорого бы дал, чтобы выкинуть сейчас обоих чекистов из кабины и прижать Легасова к своему измученному сердцу.
***
- Теперь твоя очередь спать, - говорит Борис накануне совещания. - Иди. Я пришлю за тобой, если что-то понадобится.
- Мне нужно еще просмотреть вечерние сводки, - возражает Валерий.
- Я сам. Ложись, - отвечает Борис мягко - он не знает, откуда у него эта интонация, она появились совсем недавно. И она безотказно действует на Валерия.
Когда Борис, закончив со сводками, заходит к Легасову – они никогда не запирают двери, потому что здесь каждый может понадобиться посреди ночи, - Валерий спит прямо на покрывале, не раздеваясь и едва сняв ботинки. Он так измучился за день, что даже сейчас, во сне, выглядит усталым.
Борис подходит ближе и несколько мгновений воспринимает его не глазами, а только сердцем, которое бьется отрывисто и часто. Затем, будто опомнившись, накрывает Легасова пледом. Все, чего ему хочется - лечь рядом, прижаться грудью к его спине. Он не верит, что такое возможно в том мире, в котором оба они живут.
Легасов обладает удивительной манерой дышать беззвучно, и Борис невольно склоняется, чтобы проверить.
- Валера, - произносит он над его ухом. - Валерочка.
Он пробует имя на вкус. Ему нравится. Он хотел бы попробовать на вкус губы Легасова, его шею, плечи, ключицы...
Он каждое утро касался бы невесомо его ресниц, сцеловывал сон с его век, проводил по губам подушечкой большого пальца, и каждый миг своей жизни благодарил бы судьбу за то, что она подарила ему эту встречу. Он уже в достаточном отчаянии, чтобы признаться... Или нет?
***
Может быть, это начинается еще в апреле. Их обоих вызывают в Москву через несколько дней после аварии. Там Шарков и остальные впервые видят Легасова во всей красе. Легасов спорит с официальными заключениями, выдвигает собственные гипотезы и не даёт слово вставить самому Горбачёву. Борис молчит, хмурится, но остаётся рядом, и Легасов знает о его молчаливой поддержке - именно это придает ему сил хорохориться еще больше.
Борис понимает, что без него Валерий все равно не молчал бы, но такого напора даже он не ожидает от своего коллеги.
Он молится лишь о том, чтобы Легасов не ляпнул чего-нибудь лишнего при чекистах-сопровождающих в вертолете по пути назад в Чернобыль.
Вечером они сидят в рабочей палатке, и Борис включает радио. Под его монотонное бормотание оба принимаются изучать данные о дозиметрической обстановке за день, пока их не было. Не проходит и минуты, как Валерий с досадой откладывает бумаги.
- Сколько лицемерия! – произносит он. Мыслями он явно всё ещё в Москве, в кабинете у Горбачёва. - Они ведут себя так, будто это случилось на другой планете, а не под Киевом. Будто их самих не затронут последствия. Вот от такой лжи и взрываются реакторы!
- Да, ты прав. Система прогнила, - тяжело роняет Борис.
- Я удивлен, - глянув на него искоса, откликается Валерий. - Не думал, что ты так разбираешься в энергетике.
- Я говорил не об энергетике.
Легасов оборачивается к нему, открывает и закрывает рот.
- Но мы не будем здесь это обсуждать, - обрывает Борис. - Для твоего же блага.
Некоторое время Легасов молчит, поскольку Щербина прав.
- Есть реальные факты, - возвращается он к своей теме, когда Борис уже успевает забыть начало разговора. - За годы, потраченные на разработку и внедрение РБМК, не было сделано принципиально важных вещей. К примеру, нет единой системы диагностики. Знаешь историю с Кольской АЭС? Только вообрази. У них были свищи на сварном шве главного трубопровода. В результате некачественной запайки. Все это могло окончиться страшной аварией. И какой урок был из этого извлечен? Никакого! Их отчеты видел только я - и еще несколько человек из Курчатовского института. В виде рукописей. Оригиналы осели где-то в КГБ. Тема была замята, начальник станции - уволен. Вот и все меры! Это называется интуитивным решением проблем надёжности. В ядерной энергетике подобные вещи недопустимы! Они приводят... приводят к Чернобылю.
Он в волнении встает, и Борис, бросив на него предупреждающий взгляд, подкручивает громкость радиоприемника на случай, если кто-то из военных зайдет в штабную палатку.
- Что ты предлагаешь? - спрашивает он вполголоса, когда Валерий возвращается на свое место и закуривает.
- Зачем ты спрашиваешь? - отвечает тот раздраженно.
- Потому что я хочу помочь. Могу помочь, - уточняет он.
Легасов поднимает на него взгляд.
- Остановить все реакторы РБМК? Это безнадёжно. Я уже говорил своему руководству и выше, и не раз, никому нет дела.
- Мне есть дело, Валера, - возражает Борис. - Сколько таких реакторов сейчас работает в Советском Союзе?
- Шестнадцать, - устало говорит Валерий. - Схожу за кофе.
Когда он уходит, Борис сидит неподвижно. Слышно только бормотание радиоприемника и отдаленный треск вертолетных винтов.
Что-то происходит с его душой. Что-то меняется в нём. Может, это проявление лучевой болезни. Но он почти готов всерьез обсудить с Легасовым вопрос остановки шестнадцати реакторов.
***
Борис листает его дело. Одна строчка заставляет его надолго замереть и задуматься.
- Откуда ты здесь? - говорит он. - Ты даже не специалист по РБМК. Как вышло, что ты попал в эту комиссию?
- Я и сам хотел бы это знать, - пожимает плечами Легасов. - В любом случае, я готов сделать всё от меня зависящее, чтобы помочь.
- Ты уже делаешь, - говорит Борис.
***
Первые несколько суток в Припяти они почти не спят. В оперативном штабе воздух сизый от сигаретного дыма, столы и все другие горизонтальные поверхности застелены географическими картами. Каждый час входит дежурный с докладом. Они проводят разведку состояния реактора, занимаются снижением температуры в очаге взрыва, заказывают всё новые и новые компоненты, чтобы по возможности локализовать аварию.
Никто не произносит слово "катастрофа", но всем понятно, что на счету у них каждая минута.
Перегруженный мозг сходит с ума от количества нерешенных задач, шума вертолетов, треска дозиметров - и от усталости.
Легасов приносит кофе, разъясняет значение дозиметрических данных, улетает на вертолете к реактору, возвращается, снова разъясняет, снова приносит кофе.... К концу третьего дня Борис просто вырубается на кушетке в углу оперативного штаба, едва успев сбросить на пол карту Киевской области. Из тревожного забытья его выдергивают громкие голоса. Он не сразу понимает, где он. В штабе непривычно пусто, за стеной палатки генерал-полковник Пикалов раздает подчиненным указания. Борис лежит в той же позе, в какой уснул, только теперь кто-то накрыл его пиджаком.
Это не его пиджак. Он не носит синее.
Скоро является Легасов, раскладывает на столе какие-то бумаги.
- Ты отдохнул? - спрашивает он Бориса. - Удалось поспать? Я же говорил, что станет легче.
Борис не помнит, чтобы они говорили об этом. Не помнит, чтобы они переходили на "ты". Но ему нравится то, что он слышит.
Борис думает, что уже не позволит ничему такому войти в его жизнь и изменить ее. Но вот, приходит Легасов, выгоняет всех из палатки и накрывает Бориса своим пиджаком.
Борису видится в этом какой-то особенный смысл. Борису хочется видеть в происходящем нечто большее, чем простую заботу. Он сам не свой. Может, это и есть первые признаки лучевой болезни?
Но всё это не важно. Один полёт к реактору - это смертельная доза радиации. А Легасов - Борис знает - летал к нему несколько раз в день, всю неделю.
***
- Как это будет? - спрашивает Борис. - Что лучевая болезнь сделает с нами?
После того, как Легасов сказал ему, что они получили смертельную дозу и проживут не больше пяти лет, он несколько дней вообще не позволял себе думать об этом. Теперь ему кажется, он готов узнать.
Легасов смотрит на него с нечитаемым выражением в глазах.
- Это будет мучительно, - говорит он тихо. - Необратимые болезненные изменения... В ходе которых организм постепенно начинает отторгать сам себя.
Ему бы в поэты, а не в химики, думает Борис. Глядишь, целее бы остался.
А ещё Борис думает, что уже чувствует что-то. Какую-то непонятную тоску в груди, которая усиливается каждый раз при мысли, что Легасов кажется слишком молодым, чтобы умереть.
***
Может быть, это вообще начинается в тот первый день.
Борис Щербина узнаёт об аварии на Чернобыльской АЭС последним. Ранним утром 26 апреля его выдергивают из командировки, отзывают в Москву и, не позволив даже заехать домой, везут во Внуково. В дороге он листает сводки с места событий, пытается расспрашивать сопровождающих - но это всего лишь мелкие исполнители из службы Шаркова, они ничего не знают.
В аэропорту ему сообщают, что вся аварийная комиссия уже в сборе и правительственный самолет до Киева ждёт только его. Со сдерживаемым недовольством он запихивает в карман листы сводок и идет по взлетной полосе.
Возле трапа стоит незнакомый ему человек невысокого роста в синем пиджаке. Борис думает, это кто-то из людей Шаркова, но понимает, что ошибся, когда незнакомец оборачивается на звук его шагов. Это не чиновник и не чекист - у него другой взгляд. И то, как он смотрит, как стряхивает пепел с сигареты и приветственно кивает головой, вдруг вызывает у Бориса необъяснимую симпатию.
- Заместитель директора Курчатовского института Валерий Алексеевич Легасов, - рекомендуется он, верно расшифровав вопросительный взгляд Щербины, и Борис едва сдерживает возглас удивления.
Он, конечно, слышал эту фамилию, но Легасов выглядит слишком молодым для человека, который получил звание академика пять лет назад.
- Зампредседателя правительства Борис Евдокимович Щербина, - говорит Борис.
Отвечая на рукопожатие, Легасов улыбается. Улыбка у него удивительно располагающая. Щербина пока не знает, что им обоим долго теперь не придется улыбаться, но сейчас он чувствует в груди незнакомое тепло, и добавляет: - Можно просто Борис.
Похоже, радиация тут вообще не при чем.