Work Text:
* * *
Он привлекает её внимание с первого взгляда.
Не то чтобы красив, но — необычен. Обаятелен. В Филадельфийском Управлении Архивов и Документации работников не так уж много, каждый новичок бросается в глаза, и на фоне пожилых дам в неизменном твиде и плешивых клерков этот выделяется очень сильно: высокий, как баскетболист, широкоплечий, с мягким взглядом зеленовато-серых глаз, с красивыми каштановыми волосами. Пожалуй, излишне худощав, но ей даже нравится. Он помогает ей довезти до кабинета тяжёлую тележку с кучей нормативных актов ЦКЗ. Она приглашает его пообедать в местном кафетерии.
— Откуда вы родом, мистер Винчестер?
— Из Лоуренса. Маленький городок, вы, наверное, и не слышали. — Так и думала, что он провинциал. Очень приятный и явно хорошо воспитанный парень — в больших городах таких не делают.
— К сожалению, не слышала. А в Филадельфии вы давно?
— Около года. Прежде я много переезжал, но, кажется, здесь останусь надолго, — улыбаясь, он помешивает свой кофе, и в уголках глаз у него очаровательные морщинки. Кажется, он старше, чем выглядит... ну и пусть. Самой — тридцать пять.
— А почему именно здесь?
— Мне всегда нравилось название. Филадельфия. Очень красиво.
— Согласна с вами, мистер Винчестер, — нет, ну он и правда очаровашка.
* * *
Она вытаскивает из багажника пакеты: фрукты, свежая брокколи, салат — надо заботиться о будущем малыше — и, отдуваясь, спешит к двери. Сэм будет сердиться, он запрещает ей поднимать тяжести, тем более что гинеколог советовала поберечься, двадцать восьмая неделя ведь... но в супермаркете была распродажа, невозможно же удержаться. Еще и три пачки готовых завтраков «Келлог» прихватила — Сэм их обожает. Нет, все-таки надо подумать о переезде в пригород, растить ребенка в городе, в многоквартирном доме — непростительная небрежность. И Сэм не против...
— Милый, я дома!
Мужа нигде не видно. Она кладёт пакеты на барную стойку в кухне, скидывает туфли и босиком идёт в спальню. Дверь туда приоткрыта.
— ...Джоди, хватит. Я завязал, ясно? У руля теперь Джек, так что миру ничего не грозит, а с теми проблемами, что есть, вы прекрасно справляетесь. А у меня семья... что?.. Заткнись,слышала? Нет. Нет! Нет, Джоди, вот именно этого он для меня и хотел. И я намерен выполнить свое обещание. Разговор окончен.
Секундная пауза — и резкий стук, будто что-то швырнули. Она в испуге вбегает в спальню. Муж сидит на краю кровати, сжимая ладонями виски, у стены валяется разбитый айфон.
— Сэмми, что случи...
— Я говорил, что меня зовут Сэм!
Даже не крик, звериный рёв, и это от него, такого мягкого, такого терпеливого с кем угодно, и с хамоватым подростком-латиносом с первого этажа, и со старой каргой миссис Палмер... Она вздрагивает всем телом, шарахается назад. Глаза моментально наполняются слезами, она ненавидит себя — вот так всю жизнь, и когда отец на неё в детстве орал, сразу начинала реветь... Сэм вскакивает.
— Милая, боже, милая, — обнимает, осторожно прижимает к себе, стараясь не давить на живот, целует в макушку, и слёзы теперь текут ручьём, а лицо наверняка отекло, побагровело, и она похожа на перезрелый томат. — Прости меня, прости. Я не хотел. Прости.
— За что ты так со мной?! — она всхлипывает.
— Это больше никогда не повторится. Клянусь тебе. Я сорвался — неприятный разговор, весточка из прошлой жизни. Извини, милая.
За полтора года, что они вместе, она уже успела понять, что прошлого Сэма лучше не касаться. Он очень мало говорит о себе, она не знает его друзей, а про родителей — только то, что оба умерли. Но, кажется, там было... нехорошее. Наверное, какие-то проблемы в семье, потому Сэм и человек такой — замкнутый, молчаливый. Но ведь мужчине так и полагается, верно? К тому же, она с самого начала выяснила, попросила знакомую из адвокатуры — женщина всегда должна себя подстраховать. Всё было отлично: никаких проблем с законом, никаких приводов. Чистый лист. Даже у неё самой хуже: в колледже застукали с травкой — чуть не исключили, отец просто бушевал, бр-рр, даже вспоминать страшно. И не ей судить Сэма.
— Все хорошо, дорогой, я не обиделась. Просто не расстраивай меня больше — малышу же вредно... А кто такая эта Джоди?
— Да никто. Когда-то работали вместе. Она больше не будет звонить, не переживай.
* * *
— Парни, я приготовила вам лимонад!
Сэм улыбается, а Динни машет своей мамочке бейсбольной перчаткой. Динни обещает вырасти красавчиком — ямочки на щеках, папин милый носик, длинные ресницы. Смотреть на него сплошное удовольствие. На них с Сэмом. Ей завидуют все: и подруги, и коллеги, и даже кузина Хлои, наглая выпендрёжная сучка. Сэм обожает сына. Если бы и жену так обожал... нет, неправильно так думать, нехорошо. Сэм прекрасный отец. И подгузники сам менял, и вскакивал по ночам, и с бутылочками возился — молока у неё не пришло — и вообще уделяет мальчику массу времени. С уроками никогда нет проблем — помимо школьной программы муж занимается с сыном и химией, и французским, и даже латынью. Ни разу не повысил на него голоса. Вот только это чёртово имя. «Дин». Ей с самого начала не понравилось, она хотела назвать малыша Лукасом, но Сэм так смотрел... наверное, феминистки её бы высмеяли, но она не стала спорить с мужем. Тем более, по такому-то болезненному поводу: Сэм по-прежнему почти не говорит о своём прошлом, но в его кабинете висит огромный портрет — делали в дорогой фотомастерской, рамку заказывали отдельно. Она не любит на него смотреть, хотя вроде бы ничего там нет особенного, типичный семейный снимок. Кудрявая блондинка, похожая на постаревшую модель «Хастлера», но с неожиданно тяжёлым, цепким взглядом. Кряжистый, хмурый, крайне неприятный с виду мужик — встретишь такого вечером и непременно перебежишь на другую сторону улицы. Сам Сэм — ужасно милый, как обычно — а рядом с ним русоволосый, абсолютно бандитского вида красавчик с порочными губами. Семья Сэма. А Дин — это его брат, старший. Родители умерли, брат тоже погиб — не иначе как где-нибудь в баре получил по пьяни нож в спину, такие по-другому не заканчивают, она уверена. Но Сэму, конечно, никогда этого не скажет. И вообще просто удивительно, как в такой неприятной семейке вырос настолько порядочный человек.
— Лимонад в кухне. И, кстати, я уже вынула из духовки печенье.
— Мамуля, ты гений!
— Спасибо, милая.
Она улыбается своим мальчикам и присаживается на ступеньки крыльца. Из сада сладко и терпко пахнет созревающими яблоками, с клумб — гортензиями. Надо бы сказать Сэму, чтоб подстриг на днях газон...
— Добрый день, мэм.
За забором запылённый джип, у калитки — незнакомая женщина. Рыжая, с грубовато-красивым лицом, в строгом костюме. Немолодая.
— Миссис... Винчестер?
— Это я. А вы кто?
— Агент Уидон, ФБР. Могу я увидеть мистера Винчестера?
Она делает вид, что внимательно разглядывает удостоверение, а внутри у нее всё застыло. Зачем Сэм понадобился ФБР?
— Сэм! — спокойней, ради бога, без истерики в голосе, — Сэм, подойди пожалуйста! Тут к тебе из ФБР.
Муж выходит на крыльцо со стаканом лимонада в руке и — она прямо чувствует это — весь подбирается. Как крупный зверь перед прыжком.
— Добрый день.
— Агент Уидон, мистер Винчестер. Уделите мне немного вашего времени, пожалуйста. Я по делу семьи Миллз — помните таких?
— Разумеется. Пройдёмте в сад, там можно спокойно поговорить. Лимонаду?
— Нет, спасибо. Миссис Винчестер, было приятно познакомиться.
Она кивает, не в силах выдавить ни слова. Сэм с агентшей уходят в сад, там ещё со времен прежних владельцев дома осталась ветхая беседка. Выждав полминуты, она несётся в дом. Динни в гостиной перед телевизором уплетает печенье. Улыбнувшись сыну, она летит по коридору и на цыпочках прокрадывается в комнату для гостей. Слава тебе, Господи, с утра решила там проветрить, и окна распахнуты настежь. Беседка почти рядом, а за длинными шторами её никто не увидит.
— ...Кристал Уидон? Серьёзно?
— Ну, Дин любил рокеров, ваш развесёлый ангел — певичек, а я — персонажей Роулинг. Ты разве не знал?
— Знал. Наша Чарли то...
— Я в курсе. Ну и вот — не агентом Грейнджер же называться.
— Чарли, зачем ты здесь?
— Может, я просто соскучилась? А звонить тебе бесполезно, Винчестер — за семь лет трубу ни разу не взял. Кстати, я думала, ты сменишь фамилию.
— Это больше не нужно. Все данные давно уничтожены.
— Ладно, коли так.
— Так что тебе надо? Случилось что-то?
— Случилось, Сэм. С шерифом Миллз.
Пауза. Она слышит, как муж медленно втягивает воздух сквозь зубы.
— Когда?
— Позавчера.
— Как?
— Ругару. Она уже лет десять как не охотилась, и вообще на пенсии была, но Клэр понадобилась помощь... Блядство. Клэр привезла её сегодня утром, завтра хороним. Все наши съедутся. Ты сможешь?
— Да. Я приеду.
— Вот как. Думала, откажешься под любым предлогом.
— Не надо считать меня таким уж дерьмом, Чарли.
— Ну, ты же у нас завязал...
— Ты тоже, помнится, собиралась в горы.
— Я передумала.
— Твой выбор.
— Хороший у нас разговор.
— Какой есть.
— Ты изменился, Сэм.
— Всех нас не щадит время.
— А ничего более банального не придумаешь?
— Нет. Ладно, Чарли, уезжай. Мне надо поговорить с женой и заказать билет — до Южной Дакоты отсюда часа четыре лететь.
— В Су Фолс я тебя встречу. Позвони из аэропорта.
— Лады.
Она не понимает половины того, о чём, и о ком говорят эти двое. Она не знает, что и думать. Её потряхивает, ноги просто ледяные — а ведь на дворе лето.
— Сэм. Слушай. Я хочу, чтобы ты знал. Я... я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю, Сэм. Но так тоже нельзя. Ты ж себя почти похоронил.
— Я его похоронил. Своими руками. И хватит об этом.
— О, как раз не хватит! Дурак ты чёртов, я же тебе рассказывала про мою... про Кару. Помнишь?
— Помню. Ты... — голос мужа просел, будто на его плечи легла огромная тяжесть. — Ты к чему это?
— К тому, что я понимаю тебя лучше, чем кто-либо.
— Да ничего ты...
— Я вас видела, Сэм!
Ещё одна пауза — страшная своей тишиной. И пустотой. Только листья яблонь шуршат, да Сэм дышит. Клокочуще. Хрипло.
— Что видела?
— Утром, рано. Ещё не расцвело даже. Вы накануне как раз привезли его... после этого гребаного архангела. Мне не спалось, я решила пробежаться вокруг бункера... типа взбодриться. А ты в кухне. Стоял возле кофемашины, зевал. Я уже хотела окликнуть, а тут он. Тоже такой сонный. Подошёл к тебе сзади, обнял, потёрся щекой о плечо. Потом поцеловал в шею, пробормотал: «Утречка, Сэмми». Ты улыбнулся, а он взял тебя за подбородок, повернул к себе и...
— Заткнись!!!
Он так орал уже — много лет назад, со звериной ненавистью, с яростью... С болью. Она медленно сползает на пол, цепляясь за штору. Сжаться бы в комочек, превратиться в гусеницу, уползти в траву. Не слышать. Не думать.
— Прости. Сэм, Сэм, божечки, прости меня, пожалуйста.
— Никогда больше не говори об этом, Чарли. Ни-ког-да.
— Прости... — кажется, агентша — липовая агентша, скорее всего — тихо всхлипывает.
— Уезжай. Я вылечу ночным рейсом, буду завтра с утра.
— Хорошо.
В гостиной по-прежнему бормочет телевизор, на столике крошки от печенья, пустой лимонадный стакан. Динни, наверное, опять вышел в сад. Говорила же ему, сто раз говорила — когда пьешь в гостиной, используй подставки! Пятна на полировке же. Бесит.
— Дорогая!.. — голос совершенно спокойный, будто последних десяти минут и не было. — А, вот ты где. Слушай, мне жаль, но завтрашний поход отменяется. Моя старая знакомая умерла — придётся лететь на похороны. Я вернусь послезавтра к вечеру, обещаю. Простишь меня?
«Прощу, вероятнее всего, — равнодушно думает она. — На самом-то деле я тебе уже столько прощала».
Как-то наваливается всё. Эта его чёртова отстранённость. Ничего не рассказывает — никогда ничего не рассказывает о себе. Работа, кредит за дом, каникулы в Акапулько, колледж для Динни, макароны с сыром и салат на ужин, пиво по субботам, барбекю с соседями, утренние боли в пояснице, надо поискать хорошего массажиста — вот и все темы. Эта его чёртова древняя машина — только место в гараже занимает, он даже не ездит на ней, зато полирует каждую неделю. Секс по пятницам — кисловато-пресный, как ржаная лепешка. Равнодушие. Равнодушие... Но — хороший отец. Отец прекрасный, тут не поспоришь. Но... значит, «поцеловал в шею», да? Мерзость. Господи, что она несёт, почему мерзость, ну у кого не бывает, сама в колледже баловалась, и...
— Дорогая?
— Сэм. Кто она была?
— Агент ФБР, ты же видела.
— А тебе никогда не говорили, что ты совершенно не умеешь лгать?
— Говорили, — голос всё такой же. Спокойный. — Это была агент ФБР. Ночью я вылечу на похороны старой знакомой, вернусь послезавтра. И это всё.
Может, попробовать терапию семейных пар? Донна говорит, у неё есть хороший врач, дерёт втридорога, но дело своё знает. Может, посоветоваться с мамой или даже с Хлои.. А может, ударить его с размаху по зубам?! Глаза щиплет. Сейчас она опять расплачется, господи, как же это жалко.
— Сэм. Ну я... ну я тебя прошу. Расскажи мне. Поговори со мной.
— Дорогая, успокойся, пожалуйста. Принести тебе воды?
— Сэм!
— Папа! — кричит со двора Динни, — Пап, иди, доиграем!
— Сынок, погоди пару минут. Я говорю с мамой.
— Сэм. Ты же... Мы же...
— Дорогая. Я даю слово, что вернусь послезавтра к вечеру.
…Ну будто крышку гроба опустил.
За окном медленно темнеет. Динни давно отпросился к соседскому мальчишке играть в приставку, муж у себя в кабинете — видимо, заказывает билеты. Пора готовить ужин. Она сидит за столиком, тупо пялясь на лимонадные пятна. Завтра надо купить в Волмарте хороший полироль.
* * *
Ей удаётся продержаться целых пять лет. По инерции, должно быть — как боулинговый шар, который катится себе и катится по дорожке. Она готовит, следит за домом, внезапно увлекается работой в саду. Дважды выигрывает конкурс на лучший газон, между прочим. Работает три раза в неделю, но только неполный день — она же отличная мать. Ездит в книжный клуб и на распродажи в торговый центр. Навещает родню, обсуждает с подругами чужие роды и разводы. Муж присутствует где-то на периферии — дома, сознания, бытия. Она смутно понимает, что так было всегда, но об этом лучше не думать. Говорят они мало, секс давно сошёл на нет, спальни теперь раздельные. Но так даже лучше. У нее всё хорошо — достаток, уверенность в будущем, устоявшаяся спокойная жизнь, не хуже, чем у многих. И замечательная семья. И таблетки тоже замечательные — доктор Лоусон исправно обновляет рецепт.
Динни — «Мамуль! Динни — это десятилетка с карманами, полными деталек от ЛЕГО, а я — Дин!» — поступает в колледж. Такой умница. Наутро он должен уехать, вещи собраны, на днях они осмотрели кампус, пообщались с управляющим. Им всё понравилось. Она сидит в гостиной, лениво попивая кофе со сливками и перелистывая страницы новенького романа какого-то очередного корейца — в пятницу заседание книжного клуба, ее очередь делать доклад. Из кабинета мужа доносятся негромкие голоса. Она не обращает внимания. Давно уже не обращает: ни на разговоры втихомолку, ни на совместные поездки незнамо куда, ни на старые пухлые книги на латыни, которые они вдвоём изучают. И неожиданно вздрагивает, услышав знакомое:
— ...просто очень красивое название, Филадельфия. Всегда мне нравилось.
— Пап, ты поселился в городе, только потому, что тебе название зашло? Ну ты даешь! Хорошо ещё, тебя в Орегон не занесло — там есть такое шикарное местечко — Идиотвилль... Ха-ха-ха!
— Остряк.
— Ну прости, ты сам напросился... хотя ты прав, мне, если честно, тоже всегда нравилось, как это звучит. Это же что-то греческое?
— Да.
— Точняк, «филос» же, я помню. А как по-нашему?
— Братолюбие.
...Братолюбие.
Она отталкивает книгу, медленно поднимается и встаёт в дверях гостиной. Сквозь дверной проём видна часть кабинета мужа — кусок стола, кресло. Портрет на стене. Она смотрит на него так пристально, что слезятся глаза. Сквозь радужное марево кажется: Мэри равнодушна, Джон враждебен, а пухлогубый мачо с идиотским именем Дин нагло ухмыляется. Должно быть, так он ухмылялся девчонкам в барах. Ухмылялся, а потом шёл к... Она моргает, прогоняя морок. Беззвучно плачет. Вновь смотрит на троих мертвецов, давно и прочно поселившихся в её красивом тёплом доме, и впервые за все эти годы отчётливо понимает: их не трое. Их четверо. Все четверо мертвы.
Но она ещё нет.
Утром, как полагается хорошей жене и матери, она готовит завтрак. Потом вместе с мужем отвозит сына в аэропорт. Целует и обнимает на прощание, говорит, что будет звонить каждый день, желает удачи и просит быть благоразумным. Аккуратно вытирает выступившие слёзы, провожая взглядом самолёт. Потом муж вызывает такси и уезжает на работу, а она сама садится в их новенький седан и возвращается домой. Идёт в спальню и начинает методично собирать вещи.
Она ещё вечером сняла номер в отеле. Обустроится и позвонит адвокату по разводам, много она не получит, но и ладно. В конце концов, поживёт какое-то время у матери — той давно нужна помощь. А этот дом пусть остаётся Сэму. А потом Дину. Ей теперь хочется одного — удрать отсюда подальше, пока она ещё может.
Вещи собраны, туфли надеты, волосы причёсаны. Она катит за собой чемодан с веселёнькой цветастой наклейкой — память об отпуске в Калифорнии — и думает: я готова. Всё своё уношу с собой. Пара костюмов, обувь, бельё и косметика, любимый фен, рабочий лэптоп, карточка, права — хватит на первое время. Фотографии, осколки прошлого, разбитое сердце, одиночество — хватит до конца жизни.
Неожиданно для себя самой она сворачивает в кабинет и резко останавливается перед портретом. Колесико чемодана задевает лодыжку. Это больно, и она морщится, но больше не плачет. Она ни за что не заплачет — только не перед ним.
— Ты выиграл. Забирай! — с ненавистью бросает она, глядя прямо в глаза Дину Винчестеру.
И уходит прочь.
fin