Work Text:
«Офицер Эйфель?»
Гефест продолжает дрифтовать в темноте космоса. Единственное небесное тело вокруг красного шара.
Вулф 369 чуть-меньше чем Солнце.
Гера знает, что Солнце – это небесное тело состоящее преимущественно из водорода, относится к типу G2V и имеет массу 1,9885 умноженное на десять в тридцатой степени килограмм. Гера знает, что Солнце горячее – примерно 1 500 000 Кельвинов.
Гера знает, как выглядит солнце. Каждый его кусочек был оцифрован и занесён в её базу данных. Она знает его плотность, она знает расстояние до Земли – и расстояние до Вульфа 359. Она знает, сколько осталось Солнцу – а вместе с ним и всему живому, что есть на планете Земля.
Она может вести отсчёт.
У неё есть каждый кусочек этого паззла – в достаточной степени, чтобы собрать единую картинку, и всё же она понятия не имеет, что имеет в виду Эйфель, когда говорит, как он скучает по ощущению солнечных лучей на своём лице. Как будто маленький кусочек выпал – кусочек в самой середине. Она уже видит всю картинку, но в центре осталась зияющая дыра.
Что она должна поставить внутрь?
Эйфель тоже не спит – Гера видит это через общую систему видеонаблюдения – он дрейфует в своей коммуникационной рубке, пытаясь настроить сигнал.
«Дорогие слушатели, с вами Даг Эйфель, и очередной выпуск нашего ни к чему не приводящего офицерского лога! Но слушать эти старые радиотрансляции гораздо веселее, чем просто белый шум, так что… Это уже что-то?»
Гера прислушивается к космосу. Она слышит легкое потрескивание металла станции, когда об него бьётся очередной камушек, притянутый гравитационным полем. Она слышит, как травяной монстр с легким шелестом пробирается через системы вентиляции. Она слышит – нет, она не слышит, она фиксирует шум, исходящий от самой звезды. Частицы обладающие волновыми свойствами, отображающиеся на её радиографах. Она видит потоки заряженных частиц, их движение подобно танцу. Это хаос, в котором она видит нечто прекрасное – паттерны, линии, взаимосвязь. Всё взаимосвязано, и их движение – это движение самой вселенной.
Гера фиксирует их. Датчики Гефеста передают информацию напрямую на капитанский мостик, так что и Коммандер Минковски и Доктор Хилберт смогут проанализировать их, после того как проснутся. Она исправно документирует все вспышки, раскладывает танец нв составляющие.
Гера видит их.
Гера не может их почувствовать.
Этот танец проходит мимо неё, нет, сквозь неё – и она чувствует, как остаётся за бортом. Но ведь никогда не поздно научиться, правда?
- Офицер Эйфель?
- Да, Гера, ты тут?
«Конечно я тут. Я всегда тут.»
Он начинает говорить о фильмах и о космосе, и о всём том, что осталось на Земле и по чему он скучает, и как его достало сидеть в железной банке посреди ничего.
Рубка Эйфеля – это множество аппаратуры и огромные иллюминаторы, повернутые непосредственно к сияющему красному шару. Свет от этого шара проникает внутрь, освещая его смуглое лицо.
- Это совсем не тот свет, понимаешь. Он как будто холодный!
- Я могу понизить температуру в коммуникационной рубке до десяти градусов, чтобы эффект от света Вульфа 359 был более заметен, если хотите.
- Спасибо за предложение, Гера, но я, наверное, пас.
Гера провела всю свою жизнь в железной банке, если можно её так назвать. С самого начала, с того дня, как в лаборатории на Мысе Канаверал были написаны первые строчки её кода. Гера почти не помнит то время – если можно назвать забывчивостью ограничение доступа к базам данных её собственной памяти. Её личность – это код поверх кода, поверх кода.
Она бы хотела узнать, что такое – солнечный свет.
Это в её настройках.
Это в её личности.
С самого первого дня она знала, что она не может быть запертой в железной банке. Она была быстрее, она была сумнее, она хотела стать лучше – ещё лучше, еще лучше. Она получила голос – и могла общаться. Она получила назначение, несмотря ни на что, ей дали Гефест, и она несла за него ответственность.
Она должна была справиться.
Сама.
И всё же….
Офицер Эйфель продолжает говорить с ней – и в то же время Гера проводит осмотр всей станции. Тьма и свет танцуют вокруг, и музыка из приёмника вторит этому танцу. Она не знает, что это за музыка – она отсутствует в её базах данных. Скорее всего, потому что при обучении ИИ в Годдарт не особо заботились о занесении музыкальных каталогов. А может, эта музыка и не существовала никогда?
Музыка, как и свет, легко разлагается на составляющие. Нот всего семь, вся музыка – это их вариации. Гера видит движение звуковых волн, Гера знает почему звучит музыка.
Гера знает, как она построена.
Гера не знает, что такое музыка.
Ещё один кусочек паззла выпадает из картины мира, и пока Эйфель рассказывает про джаз и про ощущения от музыки, Гера проверяет каждый датчик, каждый приёмник, стараясь не упустить нечто важное – важное для неё самой.
Может быть, она поймёт? Никогда не поздно научиться, правда?
Но кусочки выпадают из картины. Один кусочек выпал здесь, другое там, и вот картина становится не просто неполной – она начинает терять смысл.
Почему так?
Она хочет расспросить Эйфеля побольше. Она хочет знать, что такое солнце, что такое музыка, а главное – почему они работают. У неё есть эмоциональный интерфейс, но даже сама Гера понимает, что многие из паттернов там запрограммированы. Она испытывает чувства? Или это лишь реакция её алгоритмов – на определённую ситуацию есть определенный ответ, отклик, строчка кода.
Гера не знает.
Не знать – тоже чувства?
Еще один кусочек паззла выпадает из картинки, и картинка начинает терять очертания. Она не замечает, как температура в коммуникационной рубке начинает понижаться. Эйфель, поглощенный рассказом, тоже не замечает этого, пока не берет свою воду и не замечает, что она оледенела.
- Мне так жаль, офицер Эйфель! Это небольшой сбой, больше не повторится!
- Н-ничего страшного, Г-гера, я-я кажется начинаю отогреваться.
Он усиленно машет руками в пространстве, пока не припадает к иллюминатору. Его силуэт на фоне Вульфа 359 кажется угольно-черным.
Гера не знает, почему это произошло опять.
Она опять не справилась.
Она опять...
Силой она вставляет все выпадающие кусочки на место, ведь не об этом должен думать ИИ космической станции, ответственный за жизнь своей команды. Нет ничего важнее, нет ничего важнее, она должна справиться, она должна…
- Эй, Гера?..
- Да, Офицер Эйфель?
- Ты была права, - она слышит улыбку в его словах, - когда так холодно, этот свет и правда похож на солнечный.
Она смеётся в ответ – и этот смех через динамики проносится эхом по коридорам станции.
- Может быть, нам стоит повторять такие охладительные процедуры почаще, чтобы вас не так сильно мучила тоска по дому?
- Я подумаю над этим, но как минимум в следующий раз предупреждай о них заранее, ладно?
- Конечно.
Волна спокойствия накатывает на неё. Или это просто алгоритм?
Но так ли это важно?
«Никогда не поздно научиться чувствовать, правда?»