Work Text:
Лондон. 1814. Романтическая эпоха. Романтизм тут следует понимать в байроническом смысле, но в то же время…
Демоны не пишут стихов. Ад, может, и прибрал к рукам большинство великих поэтов прежних веков (подобно композиторам и музыкантам, поэты запросто поддаются искушению), но поэзия — не тот навык, которым можно овладеть, просто проводя время в подходящей компании. На Небесах все лучшие хореографы, но ангелы не умеют танцевать; точно так же и в Аду собрались лучшие сочинители сонетов, но демоны не смогли бы срифмовать пару строк даже ради спасения своих отсутствующих бессмертных душ.
Им не хватает воображения, вот в чем штука.
Однако вы знакомы с Кроули. Вы знаете, что он демон другого толка. Шагает по жизни в своём ритме, так сказать. Вот у него есть воображение, и немаленькое. И — о да! — он умеет его использовать.
Например, он может представить, каково это — взять ангела за руку и сказать, старательно избегая дрожи в голосе: «Я бы очень хотел поцеловать тебя, Азирафаэль. И мне любопытно, что бы ты ответил на подобное предложение».
Я знаю. Верх непристойности!
Кроули мог вообразить себе такой поступок, а значит, он также был способен понять, что ничем хорошим это кончиться не может. А это никуда не годится. Он уже давно неровно дышал к ангелу и больше всего на свете хотел сохранить их уникальную дружбу с ее странными договоренностями и тайными встречами. Нельзя сказать существу, сотворенному из небесного света, что хочешь его поцеловать, и не ждать никаких последствий.
Так что Кроули делал то, что сделал бы любой безответно влюбленный болван на его месте.
Он писал стихи.
Он выскреб свое сердце и размазал его по странице, словно паштет по крекеру. Каждый взрыв эмоций, каждое трепетание чувств было увековечено на бумаге. Он написал обо всем, что любил в Азирафаэле, и обо всём, что в нем ненавидел, и некоторым извращенным образом это лишь укрепило его чувства. Кроули целые ночи просиживал с пером в руке за искусно отделанным столом в своем особняке в Мэйфэре, записывая строфу за строфой. Надеясь (возможно, даже воображая в подробностях), что, если как следует постараться, чувства наконец оставят его, испарившись, как роса поутру.
Увы, это так не работает. Мы-то знаем, но никто не удосужился сказать об этом Кроули. И поэтому он писал, и мучился, и любил, и снова писал.
Не сказать, чтобы ему прямо-таки все удавалось. В смысле, со стихами. Однако они шли от сердца, и даже самый суровый критик был бы вынужден признать, что в поэзии Кроули была искренность, которой не хватает некоторым признанным мастерам.
Вот, например:
Когда бродили мы по саду,
И ты был солнцем осиян,
Мне так хотелось прикоснуться
К твоим заоблачным кудрям.
Мой ангел, мог бы ты посметь,
С твоим обличием нетленным,
К твоим кудряшкам несравненным
Позволить руку мне воздеть?
Думаю, суть вы уловили.
Всё это так бы и осталось безобидным, хотя, возможно, и несколько трагичным хобби, если бы не одно «но».
Кроули задолжал Аду отчет о проделанной работе. Он не сдал его вовремя — где же ему было найти время с этими бессонными ночами за письменным столом и неутихающими сердечными муками? Так что, когда Герцог Ада бодрой скороговоркой уличной цветочницы сообщил, что его бумаги отсутствуют в пачке отчетов за этот месяц и ему в самом деле стоит поторопиться, Кроули бросился выполнять приказ. Он схватил со стола свой наспех состряпанный отчёт и впопыхах...
Ну, вы уже поняли, к чему все идет.
На следующий день Вельзевул явилась Кроули в образе уличного мальчишки, торговца газетами.
— Свежие новости, свежие новости! Американцы побеждены, столица захвачена! Читайте и узнаете! — затем, повернувшись к Кроули со злобным выражением на грязном личике: — А ты, Кроули. Что ты затеял с этим своим последним отчетом?
— Ничего не затеял, Ваша Немилость, а что? — сказал Кроули, со всем почтением приподняв шляпу. Он давно перестал удивляться тому, как начальство использует одержимость в качестве средства связи, но это не значит, что он одобрял подобные методы. По мнению Кроули, для этого давным-давно пора было изобрести радио. — Я забыл пронумеровать страницы или что-то в этом роде?
Газетчик Вельзевул достал стопку бумаг из пачки газет. Почерк Кроули полностью заполнял страницы.
— Ты засунул... это в отчёт. Что все это значит? Это что, какая-то шутка?
Кроули побледнел, насколько это было возможно (иметь бледный цвет лица в то время было страшно модно).
— А. Ну, понимаете…
Его разум лихорадочно бурлил. На помощь примчалось вышеупомянутое воображение.
— Понимаете, — сказал он, выпрямляясь, — это все часть моего отчета. Возможно, в спешке я не выразился достаточно ясно, но это, лорд Вельзевул, едва ли не лучшее оружие в нашей борьбе за человеческие души.
— Так что это? — спросил грозный демон, сморщив трогательно перепачканный сажей носик.
— Поэзия, — ответил Кроули, откашлявшись. — Стихи о любви. Люди с ума по ним сходят. Последний писк моды. Штука в том, чтобы опубликовать их анонимно, понимаете? Заставить всех спорить о том, кто что написал и кому посвятил. Тут замешано всё. Ревность! Драма! Ненависть! Возможно, дело кончится убийством, а то и двумя. Минимум дюжина точно окажется в Бедламе. И все, что для этого нужно, — несколько фартингов, чтобы оплатить работу печатного станка.
— О? — подозрительно произнесла Вельзевул. Ад часто с подозрением относился к идеям Кроули. Его задумки были слишком изощренными — слишком творческими! — для того, чтобы большинство демонов действительно могли за ними поспевать. Кроули затаил дыхание в ожидании, что и эта чушь будет отклонена как еще одна из его безрассудных затей, не стоящих внимания Преисподней.
— Вообще-то, — прожужжала Вельзевул, — звучит неплохо.
Глаза Кроули полезли на лоб из-под темных очков.
— В самом деле?..
Вельзевул снова пролистала страницы, буравя злобным взглядом каждый стих. Кроули съежился и вопреки здравому смыслу понадеялся, что был не слишком прямолинеен, описывая, как Азирафаэль потягивает чай.
— Кто же написал эти? — спросила она.
— Э-эм, эти я заказал, — пролепетал Кроули.
— Что ж, достань таких побольше, — Вельзевул пихнула страницы Кроули в живот, и он исполнительно прижал их к себе. — Я хочу, чтобы эти «любовные стихи» наводнили Лондон в течение недели. Я хочу увидеть беспорядки в бальных залах. Хочу, чтобы в мужских клубах взялись за ножи. Хаос, Кроули! Мы должны сеять его.
— Конечно, — согласился Кроули.
— И не забудь включить именно эти стихи. Нам понадобятся копии для архива.
— Ага.
— Мне нужен полный отчет в течение двух недель.
— Конечно.
— И не затягивай, Кроули.
— Ни в коем случае.
— Хорошо, — Вельзевул хмуро посмотрела на Кроули, поправляя маленькую шапочку на позаимствованной лохматой головке. — Знаешь, в последнее время ты казался каким-то рассеянным. Отрадно видеть, что ты в самом деле напрягаешься. С головой уходишь в работу.
— Я стараюсь, — прохрипел Кроули.
Демоны не прощаются, покидая взятое напрокат тело, поэтому следующим звуком, изданным мальчишкой, был пронзительный призыв купить его газету, а не то вы рискуете оказаться самым несведущим человеком в Лондоне. Он кричал об этом не конкретно Кроули, а всему миру в целом.
Кроули вытер взмокший лоб платком и поспешил дальше. Он оступался и раньше, но никогда еще не был так близок к провалу. Шагая по Сохо, он изо всех сил старался сохранять спокойствие. «Да всё не так уж и плохо», — думал он. В конце концов, его стихи были не особенно хороши (помимо воображения у Кроули был ещё талант к самокритике). Он мог бы напечатать несколько рекламных буклетов, нанять одного-двух мальчишек раздать их где-нибудь на углу, может, в паре мест, передать экземпляр в головной офис, чтобы доказать, что он сделал дело, а через две недели написать безрадостный отчет. «Что ж, мы старались изо всех сил, не так ли? Просто конкуренция нынче высокая». Ад положит его в архив под грифом «Больше никогда не пытаться». Все будут если не счастливы, то по крайней мере удовлетворены.
Итак, Кроули вернулся домой в Мэйфэр, где добавил к пачке, выданной Вельзевул, оставшиеся стихи. Затем отправился на какой-то задрипанный склад, расположенный на берегу Темзы, чтобы распорядиться насчёт выпуска очень ограниченного тиража — сотни должно хватить, считал Кроули. Он заплатил испачканному чернилами печатнику несколько монет и договорился, что на следующий день зайдет посмотреть гранки, а самое позднее через пять дней весь тираж будет готов. «Удивительная вещь эти станки, — думал Кроули. — Столько дьявольщины можно натворить, когда гнусные послания распространяются за считанные дни». Как только этот план со стихами провалится, он планировал провернуть его снова, только на сей раз с политическими памфлетами.
Через неделю после после того как Кроули едва удалось избежать катастрофы с начальством, все было разыграно как по нотам. Детишки-кокни успешно раздали все экземпляры анонимных «Од Любви». Конечно, Кроули мог бы с тем же успехом просто выбросить эти брошюрки на помойку. Так почему же он этого не сделал? Дело в профессионализме? В страхе быть обнаруженным? А может быть, это было какое-то маленькое потаенное желание, чтобы кто-то, даже совершенно незнакомый, узнал хоть немного о его чувствах?..
Во всяком случае, Кроули был вполне доволен собой, заходя в тот день в книжный магазин «А. З. Фелл и Ко». Он лихо забросил шляпу на азирафаэлеву вешалку для одежды по красивой дуге. А ловко он всё это провернул, а?
— Ангел! — крикнул он в глубину магазина, поскольку Азирафаэль по своему обыкновению спрятался от мира в подсобке. — Чертовски славная погодка, на небе ни облачка! Не хочешь прогуляться?
— А, это ты, Кроули? — приглушенно отозвался Азирафаэль. — А куда бы ты хотел пойти?
— Да куда угодно, — он навис над неустойчивой стопкой романов и начал перебирать их по одному, изучая обложки. Кроули нравилось быть в курсе читательских пристрастий Азирафаэля, хотя сам он никогда особенно не интересовался художественной литературой. — Сент-Джеймс. Гайд-парк. Куда скажешь.
— Что ж, в таком случае мы могли бы пройтись по Рассел-сквер. Рядом с отелем недавно открылась новая кофейня. Я слышал, там подают индийскую кухню! — восторг в голосе Азирафаэля заставил Кроули улыбнуться. Он мог точно сказать, каким сейчас было выражение его небесно-голубых глаз. Услышав шаги, Кроули повернулся, чтобы уловить проблеск заразительной радости, которую Азирафаэль источал словно запах духов.
Его губы дернулись в намеке на улыбку, когда в дверном проеме показался Азирафаэль. Тот, как и предполагалось, лучился радостью. А затем Кроули заметил, что ангел держит под мышкой, и лицо его вытянулось.
— Где ты это взял? — спросил он, изо всех сил стараясь звучать спокойно.
— Что, это? — Азирафаэль вытащил маленькую белую книжку в мягкой обложке, украшенной цветочными мотивами. «Оды Любви» — гласили извилистые буквы названия. — О, это изумительная вещица. Сегодня зашла покупательница и… Ну, ты знаешь, обычно я не интересуюсь, чего хотят врывающиеся сюда клиенты, но она просто читала это и спросила…
Примерно с этого момента Кроули перестал слушать. Не потому, что не хотел слушать Азирафаэля, а потому, что его уши (а также рот, мозг и нервная система) перестали функционировать. Все как-то поплыло перед глазами: сплошной белый шум, заставивший Кроули задуматься, можно ли развоплотиться от смущения.
— Кроули?
Кроули вышел из ступора. Тон Азирафаэля был резким и озабоченным, что означало, что он, вероятно, уже не первый раз повторяет его имя.
— Да? — рискнул Кроули.
Азирафаэля это ничуть не успокоило. Он подошел ближе, все еще прижимая книжонку к груди. На лице его ясно читалось волнение.
— С тобой все в порядке? Ты, кажется, немного не в своей тарелке.
— Нет! Нет, я в своей! В смысле, я не в тарелке, — Кроули едва не скривился от осознания собственного идиотизма. — Так ты, э-э-м, о чем ты говорил?
Азирафаэль просиял.
— Так вот, об этих стихах, — он снова взял книжку в руки. Кроули замутило при взгляде на нее. — Этот сборничек, кажется, покорил Лондон, — продолжил Азирафаэль. — Весь высший свет его читает. Он окутан тайной, понимаешь, совершенно анонимный. Люди вынуждены делать списки от руки, поскольку, как я понял, напечатанных экземпляров оказалось недостаточно для удовлетворения спроса. В моем клубе только о нем и говорят, — он пролистал несколько страниц, в раздумье высунув кончик языка. — Большинство ставит на Шелли, но я, признаться, сомневаюсь.
— Шелли? — рявкнул Кроули. Он был возмущен, что его работа может быть приписана этому хлыщу с томным взглядом (они как-то поцапались в таверне в Глазго, Кроули не любил распространяться об этом случае).
— Да, но, как я уже сказал, мне это кажется маловероятным. Настоящий вопрос в том, кому посвящены эти стихи? — не отрываясь от чтения, он со значением поднял изящный пухлый палец, — Если это в самом деле Шелли, то, полагаю, ответом может быть «кому угодно».
— Чт… Погоди-ка, — Кроули потер переносицу, сдвинув темные очки на лоб. — Ты. Не знаешь. О ком эти стихи.
— Нет, дорогой мой, никто не знает, — мягко сказал Азирафаэль. — Это и делает их таким восхитительным развлечением.
Кроули нахмурился. В нескольких милях отсюда, в Мэйфэре, задрожала коллекция комнатных растений. Фактически, ярость Кроули достигла самых окраин Лондона. Он, значит, изливает на страницах всю душу — только ради того, чтобы кто-то развлекся? Не то чтобы он хотел, чтобы Азирафаэль раскрыл его секрет, но просто он думал, что его стихи до ужаса однозначны, и ему досадно было слышать, что его муза все еще пребывает в беззаботном неведении. Столько труда, и ради чего?..
При виде помрачневшего лица Кроули Азирафаэль несколько утратил энтузиазм.
— О, но тебя такое не интересует, верно? Прости. Уверен, ты считаешь поэзию просто сентиментальным вздором, — он закрыл книжку и, скатав ее в рулон, сунул в карман сюртука.
— Я такого не говорил, — все еще хмуро пробурчал Кроули.
— Тебе и не нужно ничего говорить, Кроули, — сказал Азирафаэль. — По твоему лицу я вижу, что уже достаточно наскучил тебе, — и он провернул этот свой трюк: отвел взгляд, затем быстро глянул на Кроули и вновь отвернулся, будто смутившись. — Пойдем. Давай прогуляемся, — и он с решительным видом потянулся за шляпами.
Кроули выхватил у него из рук свою шляпу.
— Не могу, — Он нахлобучил цилиндр на голову, — только что вспомнил. Дела. Надо бежать.
— Бежать?.. — глаза Азирафаэля обиженно округлились. — Но ты же только что пришел!
— А теперь я только что ушел, — буркнул Кроули. — Хорошего дня, ангел.
И он сбежал обратно в особняк, где бросился за стол и принялся с новыми силами строчить стихи. А что еще ему оставалось после такого жестокого удара?
Кроме того он начал пить. Чем больше Кроули пил, тем легче шло его перо. Слова так и лились на бумагу. Виски, если вы не в курсе, был добрым другом многих поэтов и всегда подстрекал их зайти немного дальше обычного. Трудно предугадать, как вы используете слово «возрождение» после четырех-пяти стопок. Кроме того, что еще, черт возьми, рифмуется со «снисхождением»? Кроули кивнул сам себе, рифмуя всё новые неудачные строки.
За работой его мысли упрямо возвращались к одному и тому же. Если окаянный ангел не смог увидеть себя в строках Кроули, тогда!.. Что ж, уж он проследит, чтобы не осталось никаких сомнений! Чёрт возьми, как посмел Азирафаэль быть таким, таким, таким!.. Ну, серьезно!
Страница за страницей заполнялись чернилами. Солнце скрылось, отчаявшись увидеть вменяемый результат. Кроули зажег несколько ламп и продолжал писать, пока, по щиколотку в скомканных черновиках, и проткнув в нескольких местах бумагу хлёсткими росчерками пера, не составил окончательный вариант.
— Так, — пробормотал он, с пьяным энтузиазмом промокая чернила, — должно сработать.
Он взял рукопись, спотыкаясь, добрел до набережной и заплатил двойную цену за срочную печать. Утром Кроули не сможет вспомнить, что именно сказал, но в тот вечер он оставил уличным мальчишкам инструкции по продаже, и подбросил достаточно монет, чтобы покрыть все расходы. С удовлетворением, характерным для в доску пьяного человека, Кроули поплелся обратно в Мэйфэр, упал в мягкую постель полностью одетым и проспал до полудня.
Слушайте, можете осуждать, если хотите, но все мы бывали в подобной ситуации. Ну, может, кроме сына маминой подруги...
Когда Кроули наконец проснулся, это случилось из-за ужасного чувства глубоко внутри, будто ему должно быть стыдно за что-то, хотя он не мог вспомнить, за что. Он знал, что потратил много денег, потому что его кошелек изрядно похудел. Было очевидно, что он провел вечер за письменным столом, поскольку все пальцы были в чернильных пятнах. Но, помимо этого, он не мог понять, чем заслужил это экзистенциальное беспокойство в придачу к ужасной головной боли.
Демоны обладают способностью довольно быстро избавляться от стыда (и головной боли), чему, безусловно, можно только позавидовать. К тому моменту как напольные часы пробили два, Кроули был уже одет и умыт и, надев шляпу и перчатки и схватив трость, намеревался отправиться в Сохо. У него было подозрение, что стоит навестить Азирафаэля и извиниться за вчерашнее внезапное исчезновение. Как глупо с его стороны было вот так вылететь, словно обманутый… Ладно, о чем это я. Он прищурился на серое небо за стеклами очков. Да, он завернет в книжный магазин и пригласит Азирафаэля в эту новую кофейню, и ему не нужно будет объясняться, Азирафаэль все равно простит его, и все будет в порядке.
В полном, абсолютном по...
— Поэзия! Купите прекрасные стихи о любви! — кричал оборванец на углу. — Новые произведения анонимного автора «Од»! Свежий тираж!
Кроули застыл.
О нет. Не может быть…
— Вы, сэр! — крикнул ребенок, протягивая книжку Кроули. — Вы выглядите так, будто вам не помешало бы немного любви, сэр, уж простите за дерзость!
Будто в кошмарном сне, Кроули наблюдал, как его собственная рука протягивает мальчику полпенни и берет предложенную брошюру. На этот раз вся обложка была испещрена мелкими розочками. «Новые Оды Любви» — сообщала она затейливым шрифтом, за авторством Того Же Безымянного Поэта . И внизу, чуть менее вычурно: Ты Его Знаешь.
Ебаный виски.
Кроули с трудом подавил желание смять эту пакость в кулаке. Румянец пополз по его шее и выше, пока всё лицо не сравнялось по цвету с волосами. Как он мог сделать такую невообразимую глупость?
Он незамедлительно покинул оживлённую улицу и нырнул на Гросвенор-сквер. Сидя на скамейке в парке, он раскрыл книжку и с нарастающим ужасом ознакомился с содержанием. Стихотворения были одно другого хуже — слащавые, неряшливые и до отвращения переполненные любовью, но кульминацией всего этого стал последний сонет, который привёл Кроули в полное отчаяние.
Для наглядности приведем его здесь целиком. Сонет был озаглавлен, без какой-либо тонкости, «Настоящему ангелу».
Как долго я страдал во тьме,
Неся свой тяжкий крест
И объявив свой манифест —
«Боль вечная во мне!».
Готов к презрению всегда,
Но ты меня призрел,
Как будто чистая вода,
Где раньше сор чернел.
Ты научил меня летать
Душой, как птица-мать —
Птенца. И я освобожден,
Твоею тенью награждён.
И, называя сердца цель,
Произнесу: Азирафель!
Не так-то много способов толковать это, верно?
«Ладно, — думал Кроули. — Ладно. Так. Ладно. Отлично. Думай. Надо подумать. Должен быть способ это исправить».
Ты, блядь, должен это исправить, бесполезный ты засранец!
Кроули вскочил со скамейки и помчался обратно на угол улицы, где мальчишка все еще стоял, считая монеты.
— Эй ты! Парень!— Кроули нащупал свой чрезвычайно облегченный кошель. — Сколько еще у тебя осталось? Я заберу все.
— Осталось всего две штуки, сэр, — сказал мальчик. Он протянул их грязными руками. — Так что с вас пенни.
— Только две?! — изумился Кроули. — А что с остальными?
— Продаются как горячие пирожки, сэр. О вкусах, конечно, не спорят…
Кроули глубоко вздохнул и напомнил себе, что, если он сейчас врежет этому сопляку, то, конечно, ненадолго почувствует себя лучше, но это никак не поможет решить основную проблему. Кроме того, ребенок был в чем-то прав.
— И сколько, — ровно спросил он, — ты продал, парень?
— Все, что мне дали, сэр. Пятьсот экземпляров.
— Пятьсот?.. — У Кроули подкосились ноги. — Продано целых пятьсот штук?
— О нет, сэр! Вовсе нет.
Кроули вздохнул с облегчением. Конечно. Несмышлёныш, должно быть, ошибся.
— Я всего лишь один из членов специальной группы по распространению, сэр, — сказал мальчик. — Так что всего получается примерно… — он сосчитал на пальцах, — три тысячи пятьсот.
— Три тысячи?!
— И еще пятьсот, — услужливо добавил парень. — Должно было быть ровно четыре тысячи, но Билли споткнулся и рассыпал все свои по тротуару возле Собора Святого Павла. Прохожие просто подобрали их, так что продаж там нет, — он почесал нос. — Кошмар, что за люди пошли, а, сэр?
Кроули не слушал. Он был слишком занят — паниковал. Четыре тысячи экземпляров блуждают по Лондону. Надо найти Азирафаэля. Может, удастся убедить его махнуть на месяц в Барселону, попробовать их чудесной ветчины? Все, что угодно, лишь бы треклятая книжонка не попала ангелу в руки!
Бросив пенни на землю и выхватив у парня две последние книжки, Кроули помчался по Пикадилли в сторону Сохо, придерживая на бегу цилиндр.
— Азирафаэль! — воскликнул он, ворвавшись в книжный. — Ты здесь? Где ты? — он крутился на месте, оглядывая пустой зал. — Азирафаэль, послушай… — он протиснулся в заднюю комнату и остановился как вкопанный.
Азирафаэль сидел в уютном кресле, нацепив на нос крошечные очки для чтения. Полная кружка стояла на столе у его локтя, хотя, похоже, что бы это ни было, оно давно остыло. Он поднял на Кроули слегка удивленный взгляд. А в его руках…
Кроули чуть не выругался. Гребаные «Новые Оды».
— Привет, Кроули, — сказал Азирафаэль довольно странным тоном. Как будто не был уверен, что это действительно Кроули, но счёл невежливым уточнять. Он отложил книжицу, чуть задержав пальцы на обложке, прежде чем потянуться и снять очки. — Я читал, — пояснил он.
Мысли Кроули метались. Какой толк в воображении, если оно не может спасти его от неминуемой гибели? Думай, глупый демон, думай.
— Тут есть сонет, — взвешенно и осторожно произнес Азирафаэль, — в самом конце.
— Где ты назван по имени, — добавил Кроули, потому что отрицать это было бессмысленно.
— Да. — Азирафаэль уставился на книжку. — Так что стихи по крайней мере частично... Обо мне.
В комнате воцарилась ужасающая тишина. Кроули почувствовал, как волосы на загривке встают дыбом. «Давай, мозг, — прошипел он про себя, — придумай что-нибудь!»
— Кроули… — начал было Азирафаэль.
— Я знаю, кто их написал! — выпалил Кроули. — Поэт. Я знаю, кто это.
Азирафаэль моргнул, приоткрыв рот.
— Да? — подбодрил он.
— Э-э-э, — Кроули одним пальцем подцепил узел своего черного шейного платка. Чертова удавка была сегодня слишком тугой. — Да. Его зовут… Альфонсо.
— Альфонсо, — Азирафаэль подождал пару секунд, прежде чем попробовать снова. — Поэта, который пишет обо мне стихи, зовут… Альфонсо.
— Да, — сипло выдохнул Кроули. — Совершенно верно. Он от тебя просто без ума. Чахнет! Но держится на подобающем расстоянии. О, это просто нечто, — он энергично закивал. — Мне стало любопытно, когда ты упомянул об этом, и я… — неясный жест, намекающий на демонические действия, — навел справки.
— О, — сказал Азирафаэль. Он выглядел несколько разочарованным. Или, может, просто смущенным. Он смотрел в никуда, слегка поджав губы. — Понятно, — потом он снова посмотрел на Кроули и спросил: — А почему этот Альфонсо сам не рассказал мне об этом?
— Ну, он просто боялся, понимаешь? — ушёл от ответа Кроули. Он оперся бедром о сервант с безделушками и скрестил руки на груди, надеясь, что выглядит непринужденно. — У него, эм-м, дух от тебя захватывает, ангел. Он совершенно, — он беспомощно пожал плечами, — никуда не годится.
— Ах, — Азирафаэль опустил руки на подлокотники кресла и, казалось, собирался с силами, чтобы подняться. — Значит, ничего не поделаешь, так?..
Он казался таким несчастным, настолько опечаленным этим открытием, что Кроули просто не мог все так оставить. Его язык работал. Его воображение работало еще быстрее.
— Но он хочет с тобой познакомиться, — снова выпалил он.
Светлые брови удивленно приподнялись.
— В самом деле?
— Конечно, хочет, — подтвердил Кроули, распаляясь. — Только об этом и говорит. Вот почему я здесь. Он хотел, чтобы я спросил тебя, согласен ли ты, — он с опозданием понял, что все еще в шляпе, и снял ее. — Не хотел приходить лично, на случай если бы ты был против. Настоящий джентльмен, этот Альфонсо.
— В самом деле? — в глазах Азирафаэля появился решительный блеск. Он поджал губы, расправил плечи и внимательно посмотрел на Кроули. — Что ж, хорошо. Передай этому Альфонсо, что я бы очень хотел с ним встретиться.
— Отлично, — медленно произнес Кроули.
— Какое-нибудь конкретное время и место? — надавил Азирафаэль.
— Завтра около полудня, — сымпровизировал Кроули. — Рассел-сквер.
— О, чудно. Он сможет отвести меня в ту кофейню, — это было сказано тоном, который в наши дни назвали бы стервозным.
Кроули кивнул.
— Верно, — он заколебался, вспомнив, с какой целью сегодня вышел из дома. — Извини, что я вчера вот так исчез, ангел. Скажи мне потом, хорошо ли там кормят; может, сходим туда как-нибудь вместе.
— Может быть, — сказал Азирафаэль. Он покрутил золотое кольцо на мизинце. — Если у меня не появится других планов.
Кроули понял, что его выпроваживают, поэтому попрощался и, надев шляпу, выскочил из книжного обратно на улицу.
Где с ним случилась небольшая истерика.
— Альфонсо? — прошипел он, с досадой стукнув себя по цилиндру. — Где я найду Альфонсо завтра к полудню? — он окинул взглядом шумный тротуар, как будто решение прогуливалось где-то неподалеку.
Его не было, зато Кроули увидел мальчишку с афишей, оповещавшей прохожих о новых постановках в театре на углу.
— Конечно, — забормотал он, ускоряя шаг. — Актеры что угодно сделают за гинею.
И он отправился на поиски подходящей кандидатуры. Как вам, должно быть, известно, актеры и демоны обычно занимают одно и то же положение в обществе и довольно неплохо друг друга знают.
Найти человека на роль Альфонсо не составило труда. У Катберта Уэзерби был мужественный подбородок, приятная улыбка и темные кудри. Его костюм был модным, но не вычурным, что, по мнению Кроули, Азирафаэль оценил бы. У него было неплохое произношение, и все зубы на месте. Кроме того, в данный момент он сидел без работы и, похоже, не имел ничего против роли поэта, потерявшего голову от трагической любви к мужчине, будущему партнеру по сцене.
— Я играл Горацио, — небрежно бросил Катберт. — А это почти то же самое.
Он взял у Кроули деньги, положил их в карман — половину вперед, половину после выполнения работы — и без вопросов принял все инструкции.
Ну, с одним вопросом.
— Да? — прорычал Кроули, заметив, что Катберт тянет руку, как школьник.
— Мне нужно будет читать какие-нибудь стихи? — спросил он. — Я кое-что помню наизусть. Ну, знаете, классику. Но оригинальные вещи — это совсем другая история.
— А. Ну-у, — Кроули задумался. — Возможно, придется придумать что-нибудь из головы, если потребуется.
— Гм, — губы Катберта изогнулись в сомнении. — Придумать нужно что-то хорошее?
— Да, естественно что-то хорошее!
— Гм, — повторил Катберт, и Кроули пал духом.
— Азирафаэль ожидает, что это будет что-то хорошее, — твердо сказал он (подумав про себя, что Азирафаэль и заслуживает чего-то хорошего). — Нельзя просто выдать какую-то чушь и уйти в закат.
— Тогда может понадобиться ваша помощь с репликами, — сказал актер.
Так Кроули оказался на Рассел-сквер, согнувшись в три погибели за живой изгородью, а Катберт расположился в нескольких футах от него на удобной скамейке.
— Теперь запомни, — сказал Кроули из своего укрытия, — он будет одет во все белое. Или кремовое. Или того цвета, который бывает у шерсти. Беж? Думаю, это называется «беж».
— Кажется, я его вижу, — отозвался Катберт в актерской манере, практически не разжимая губ.
— Ну так чего ты ждёшь?! Зови его сюда!
Кроули услышал приветствие и ответный возглас Азирафаэля. Он казался счастливым, так что все было хорошо. Напрягая уши, Кроули наблюдал, как жучок карабкается по его ботинку. Он смахнул его легким щелчком, прежде чем тот смог добраться до носка.
Сквозь кусты донесся голос Азирафаэля.
— Так это вы великий поэт, о котором все говорят, мистер…?
— Прошу вас, зовите меня Альфонсо, — без запинки ответил Катберт. — Я осмелился назвать ваше имя в своем маленьком сборнике, поэтому я настаиваю, чтобы вы также без стеснения обращались ко мне по имени.
Азирафаэль рассмеялся.
— Признаюсь, я был немного шокирован, увидев собственное имя на странице. В любом случае, откуда вам известно как меня зовут? Мы состоим в одном клубе? Возможно, посещаем один салон?
Заученные реплики Катберта слетали с его губ, как и было отрепетировано под чутким руководством Кроули. Невидимый в своем укрытии, Кроули шевелил губами, беззвучно повторяя его слова.
— Боюсь, я должен вам кое в чем признаться, дорогой Азирафаэль. Мы с вами не вращаемся в одних и тех же кругах. Я всего лишь нищий поэт, который однажды случайно увидел вас гуляющим по парку и был поражен вашей исключительной красотой, — пауза, за которой по сценарию следовал румянец. — Вы, должно быть, считаете меня полным дураком. Произнесенное вслух это звучит нелепо, правда? Но уверяю вас, я никогда не собирался причинять вам какое-либо беспокойство своим вниманием. Я просто ничего не смог с собой поделать, когда начал излагать свои чувства в стихах.
Азирафаэль издал несколько звуков, призванных, вероятно, выразить смущение, прежде чем сказать:
— Что ж, теперь, когда мне известно о вашем внимании ко мне, а я в данный момент внимаю вам… — очаровательный дружный смех. — Я должен знать, Альфонсо. Почему я? И не говорите, что это потому, что я красив: в Лондоне есть куда более впечатляющие красавцы.
— Да, но не такие… — запнулся Катберт. Кроули скривился в своем укрытии. Это было из той области, которую они отрепетировать не успели. — Не такие, как ты, — закончил он.
— Но что это значит? — спросил Азирафаэль. — Что во мне такого?
Неудобно раскорячившийся за изгородью Кроули поерзал на месте, изо всех сил стараясь не шуршать листьями. Он услышал, как Катберт подал сигнал, дважды коротко кашлянув, а затем встал и, будто бы в глубокой задумчивости, зашагал к изгороди.
— Ну, это непросто выразить словами, — многозначительно произнес он.
— Но я попробую, — прошептал Кроули так, чтобы слышал только Катберт. Актер повторял все, что говорил Кроули, слово в слово, добавляя от себя лишь жесты и интонации, но по большей части придерживаясь сценария. — Я наблюдаю за тобой уже некоторое время. Не с низменными помыслами, а просто… Просто потому, что ты очарователен. Я не знаю никого, кто был бы одновременно настолько добрым и настолько капризным. Настолько умным и настолько глупым. Я мог бы целую вечность говорить о том, как твои волосы блестят на солнце; как в уголках твоих глаз собираются морщинки, когда ты улыбаешься; как сосредоточенно ты можешь просто сидеть и читать часами; о звуках, которые ты издаешь, расправляясь с хорошим обедом. Ты самый чуткий, самый чудесный. И просто быть рядом с тобой — это…
Голос Кроули внезапно пресекся из-за вставшего в горле кома. Катберт остановился в ожидании следующей реплики, и одновременно раздался скрип скамейки: Азирафаэль поднялся на ноги.
— Это?.. — спросил он.
— Это всё, на что я мог надеяться, — прошептал Кроули так тихо, что даже Катберт его не услышал.
— Это, э-э-э… — актеру пришлось импровизировать, что нередко выходит боком, — очень мило, я полагаю.
«По крайней мере, это приличная изгородь», — подумал Кроули, зажмурившись. Что весьма неплохо, поскольку он останется жить здесь до скончания дней.
Он услышал вздох Азирафаэля.
— Что ж, думаю, пора с этим заканчивать, дорогуша, — затем, громче: — Кроули, ты за этим кустом? Или на дереве? Не заставляй меня лезть за тобой.
Кроули подавил возражение, что он не может выйти, так как теперь живет здесь, и, отбросив остатки достоинства, выполз из-за изгороди.
— Ангел, — сказал он натянуто. Его колени хрустнули, когда он поднялся на ноги.
Катберт переводил взгляд с одного на другого.
— А мне заплатят остаток, раз такое дело?
— Нет, — отрезал Кроули, в то время, как Азирафаэль произнёс:
— Да, конечно.
Они обменялись взглядами.
— Ох, ну же, Кроули. Заплати молодому человеку.
— Он, чёрт возьми, не справился с работой!
— Ну, ему пришлось работать в кошмарных условиях. Не жадничай.
Ворча, Кроули достал кошелек и отсчитал необходимое количество монет. Азирафаэль сурово посмотрел на него, подняв брови, и он накинул одну сверху, не переставая брюзжать. Катберт положил заработанное в карман, раскланялся с обоими и покинул сцену.
Воздержитесь пока от аплодисментов.
— Итак, — сказал Азирафаэль. Он стоял, уперев руки в боки, но затем передумал и сцепил их на животе. — Итак, — повторил он.
— Ага, — согласился Кроули, уставившись под ноги.
— Это был ты. Твои стихи, — Азирафаэль прочистил горло. — Оба раза?
— М-м, — Кроули прищурился, глядя вдаль. По этой площади курсирует множество экипажей. Может, если повезет, один из них переедет его и избавит от этого разговора. «Дня не проходит, чтобы где-нибудь лошади не понесли, — подумал он, — так почему бы не теперь?»
— Я так и думал, — сказал Азирафаэль. — Я имею в виду, демоны не пишут стихов, поэтому я предположил, что схожу с ума, но… — его голос прервался.
Кроули поднял глаза. Его сердце упало. Азирафаэль был не просто огорчен, он выглядел невероятно расстроенным. В глазах его стояли слезы, и причиной тому был Кроули. Он почувствовал себя полным ничтожеством.
— Азирафаэль? — он оглянулся на десятки людей, прогуливающихся по площади. Казалось кощунственным, что они могут увидеть ангела плачущим, так что Кроули поднапряг воображение и силой мысли заставил всех застыть. Всё вокруг замерло, только они двое и продолжали двигаться. — Пожалуйста, не плачь, — попросил Кроули, но это казалось недостаточным. Он вынул из кармана черный платок и протянул ему.
Азирафаэль колебался всего мгновение, прежде чем принять его. Промокнув глаза, он сказал:
— Спасибо.
Он сложил платок в аккуратный квадратик и теперь теребил его, держа обеими руками, как монахиня — четки.
— Ты только скажи, Кроули, — он поднял покрасневшие глаза, — Это была какая-то очень жестокая шутка?
— Что?.. — прошептал Кроули. — Нет! Нет, никогда.
— Мне просто интересно, — произнес Азирафаэль. — Ты никогда не бываешь жесток, не со мной. Но если не это, то…? — он сделал небольшой шаг ближе. — Ты имел это в виду, милый? То, что написал?
Милый? В груди Кроули пышным цветом расцвела надежда. Он заставил свой пересохший язык заговорить.
— Каждое слово.
— Но почему тогда ты не сказал мне? Почему я прочитал об этом в какой-то позаимствованной книжонке? Почему?.. — он махнул платком в сторону скамейки, на которой встретился с Катбертом. — Зачем была вся эта постановка?
Кроули сглотнул.
— Не хотел говорить тебе, на случай если ты не... не расположен. «Совершенно никуда не годный» — это про меня.
«Ну, с тем же успехом можно признать и это, — подумал он, — раз уже сказал все остальное».
— Прости. Я просто не мог. У меня от тебя дух захватывает, ангел.
— Кроули… — Азирафаэль перешел от слов к делу. Черный платок упал на траву, когда ангел бросился в объятия Кроули. Они целовались там, на солнышке, прямо в центре Рассел-сквер, у всех на виду — если, конечно, не учитывать тот факт, что все вокруг застыли.
— Расскажи мне о стихах, — попросил Азирафаэль прямо в губы Кроули, прежде чем прильнуть к ним снова, — Все эти строки о любви и боли, ты прочтешь их мне?
— Если хочешь, — пробормотал Кроули. Его руки удобно расположились на талии Азирафаэля, и он раздумывал, нельзя ли как-нибудь договориться о том, чтобы пристроить их на это теплое местечко на постоянной основе. — Можем вернуться в книжный. Я заварю тебе чашку чего-нибудь вкусного, положу голову к тебе на колени, и прочту тебе все те дурацкие, дурно написанные стихотворения, что я когда-либо сочинил.
— Они были не так уж и плохи, — с негодованием выдохнул Азирафаэль. — Только потому, что ты рифмуешь «содомит» с «возбудит»…
— Ебаный стыд, — Кроули поморщился. — Так вот как ты узнал, что это я?
— Милый мой Кроули, — сказал Азирафаэль. Его мягкая белая рука легла Кроули на щёку. — Я просто надеялся. И очень сильно.
Что оставалось Кроули, кроме как снова поцеловать его? На этот раз так пылко, что обе их шляпы слетели на землю, присоединившись к носовому платку.
В тот день порядка шестидесяти семи лондонцев обнаружили, что потеряли где-то около часа с четвертью. Что ж, это просто нынешний стремительный темп жизни, не так ли? Думаешь, что куда-то идешь, а затем, не успеешь оглянуться, как минуты попросту ускользают. Никто из них не заметил, когда снова присоединился к течению времени и продолжил ходить, говорить, жить.
И, уж конечно, никто из них не заметил очень странную пару — один полностью в черном, а другой в бежевых тонах — идущую под руку по направлению к Сохо с одинаковыми понимающими улыбками на губах.