Work Text:
Что?
Мегуми сидел рядом с Итадори весь вечер; он привык к этому — к его голосу, к его экспрессивной интонации, к тому, как иногда его задевал плечо своим или бодал его колено кулаком, пока смеялся. Мегуми не хотел привыкать, но, как оказалось, не всё на свете поддаётся контролю.
Сегодня Итадори был тихим; он не размахивал руками, пока рассказывал Мегуми про короткую миссию с Годжо, и не комментировал каждое своё действие, пока готовил.
Он переборщил с имбирём. Не то чтобы Мегуми был против.
Теперь они смотрели фильм, сидя у Итадори в комнате. Мегуми каждую секунду ждал, что тот начнёт что-то комментировать, но он молчал, и это действовало на нервы — Мегуми только сегодня понял, как сильно за последние месяцы отвык от тишины вокруг себя.
Итадори дёрнулся от его вопроса в пустоту и на рефлексах поставил фильм на паузу, слишком быстро зажав пробел. Он посмотрел на Мегуми почти испуганно, воровато, и чем дольше Мегуми видел это выражение лица, тем сильнее начинал переживать. Итадори хотелось хорошенько встряхнуть, чтобы он снова превратился в обычного себя — болтливого и эмоционального, открытого ко всем людям, даже когда те не проявляли никакого ответного интереса.
— Что? — эхом переспросил Итадори, и Мегуми недовольно выдохнул.
Он сложил руки на груди и облокотился на кровать — они сидели на полу прямо рядом с ней.
— Что с тобой не так? — Пять баллов, Мегуми, это и есть лучший способ выразить беспокойство за друга. — В смысле... Что не так? Ты весь вечер странно себя ведёшь.
— Я... — Итадори облизнул губы и затих.
Мегуми почувствовал укол вины; обычно он не лез в чужие дела — особенно когда люди явно этого не хотели. Он не знал, с каких пор хотел копаться в изнанке Итадори — не боясь, что однажды не сможет оттуда выбраться или пережить последствия.
— Прости, мне просто показалось...
— Тебе не показалось, — выдохнул Итадори и тоже откинулся назад. — Я просто не знаю, как спросить. И немного боюсь.
— Боишься чего? — осторожно спросил Мегуми.
Экран ноутбука потускнел — Итадори никогда не ставил его на зарядку, пока не оставалось пять процентов, — и Мегуми вдруг показалось, что они сидят гораздо ближе друг к другу. В темноте он мог полагаться только на слух, и ему было слышно, как дышит Итадори, как он нервно чешет нос и сглатывает.
— Не знаю. Что ты неправильно меня поймешь.
— Скорее всего, — ухмыльнулся Мегуми, — но ты же объяснишь.
— Я видел твой шрам. — Он нервно облизнул губы и отвёл взгляд, уставился в потолок. — Я не пялился, просто так вышло, и...
— Итадори.
Итадори закрыл глаза. Мегуми был готов дать ему столько времени, сколько потребуется ходу его мыслей, и уснувший ноутбук не был тому помехой. Мегуми аккуратно закрыл крышку и отодвинул его подальше.
— Твой шрам, который остался от Ханами. Он болит?
Мегуми рефлекторно поднял руку к животу, подушечки пальцев прошлись по рельефу свежего рубца. Мегуми знал, что он не затянется так же хорошо, как незаметный шрам на его подбородке, оставшийся с детства, или как поверхностные ранения от проклятий, с которыми ему приходилось иметь дело до встречи с Итадори.
Этот шрам останется ему вечным напоминанием о бессилии перед мощью, масштабы которой было сложно осмыслить, перед чем-то — кем-то? — что, не использовав свой полный потенциал, смогло обезвредить и Мегуми, и Маки-сан.
Мегуми никогда больше не хотел чувствовать себя бессильным перед чем бы то ни было, но...
— Нет. Не болит.
Этот шрам и правда не болел — болело другое. Болели воспоминания об Обмене и о том, что было до него, болело осознание того, что рано или поздно скорбь по Итадори повторится. Болело отсутствие возможности что-то с этим сделать, сильно болела голова от непрекращающегося мыслительного процесса, который из раза в раз приводил Мегуми в тупик.
Болела ностальгия — по тем временам, когда надзор Цумики и Годжо был его главной проблемой, когда он дрался с людьми — и не насмерть. Болели те шрамы, которые не разглядеть, сколько ни присматривайся, но Мегуми не был уверен, что хочет об этом разговаривать.
Он посмотрел на Итадори — тот не выглядел убеждённым.
— Правда, не болит. Тебе незачем об этом беспокоиться.
Незачем беспокоиться ещё и об этом.
Итадори кивнул.
— Хочешь досмотреть? — хрипя на гласных, спросил он.
— Нет.
— Я тоже, если честно.
Они продолжали сидеть в тёмной комнате на расстоянии вытянутой руки, пока Мегуми не почувствовал, что начинает засыпать, — глаза закрывались, а громкие мысли сплетались между собой, образуя фоновый шум из слов и образов. К тому времени, как его щека коснулась мягкой толстовки Итадори, Мегуми был уже слишком уставшим, чтобы задавать себе вопросы.
*
Впервые Мегуми услышал полнейшую тишину в своей звонкой голове, когда Итадори поцеловал его: осторожно взял за запястья, притянул ближе и неумело коснулся его губ своими.
Мегуми словно толкнули в комнату с мягкими стенами и с тихим щелчком захлопнули дверь. Он был в вакууме — пойманный в ловушку чужих ладоней, трепетных касаний и сосредоточенной складки между бровями. Итадори успел отстраниться на мгновение — Мегуми слегка наклонился и догнал его губы; он не хотел терять эту тишину. Он поднял руки, всё ещё окольцованные чужими пальцами, и, взяв лицо Итадори в свои ладони, погладил большими пальцами его метки под глазами.
Итадори дрожаще выдохнул в поцелуй, и Мегуми в костях почувствовал желание никогда его не отпускать — он боднул лоб Итадори своим и сделал небольшой шаг; Итадори поддался — и поддавался до тех пор, пока не упёрся в одну из кухонных тумб. Мегуми положил на неё обе ладони и сцеловал все тихие выдохи с чужих губ.
Итадори отпустил его запястья и устроил ладони на его груди, одной сразу скользнув ниже, сквозь тонкую, заношенную кофту коснувшись зажившего рубца; Мегуми обнял его, сцепив пальцы за чужой поясницей. Каждое касание горело, но жжение было целительным, огонь был нестрашным — грел, а не сжигал.
Солнечный свет лился на тихую кухню сквозь пыльные окна, общежитие солидарно молчало, и Мегуми не слышал ничего, кроме дыхания Итадори и собственного сердцебиения, пульсирующего в ушах.
У него ничего не болело.
*
Мегуми чувствовал, как на его щеках цветёт жаркий румянец, и не знал, куда себя деть; своя грудная клетка казалась ему настолько маленькой, что сплетавшимся там чувствам было тесно. Мегуми втянул воздух через нос, когда Итадори, горячими ладонями ведя по его бокам вверх, задрал его футболку.
Взгляд Итадори приклеился к распластавшемуся на его животе шраму, и на мгновение Мегуми сковало неуверенностью — он видел себя в зеркало и прекрасно знал, что это был не самый красивый вид.
— Не см...
Итадори наклонился и, со всей серьёзностью взглянув на Мегуми, осторожно коснулся губами розоватой неровной кожи. Мегуми зажмурился — что-то изнутри так мощно ударило его по груди, что перед глазами поплыли цветные пятна. Итадори целовал его шрам и водил ладонями по его бокам и подрагивающим рукам, а Мегуми чувствовал, как всё заживает под его прикосновениями.
Процесс заживления часто бывал мучительным, и чувство облегчения от стянувшейся под швами раны иногда приносило больше боли, чем само увечье, но это исцеляло.
Прикосновения Итадори исцеляли все незначительные порезы, заполняли трещинки и заботливо обволакивали не поддающиеся лечению шрамы. Ценой была другая рана — глубокая, внутренняя, резавшая сердце Мегуми горячим и острым ножом.
Он не хотел, чтобы она когда-нибудь переставала болеть.
Мегуми почувствовал, как начинает щипать в носу, как из-за обилия навалившихся на него ощущений становилось труднее дышать и соображать — ладонью он схватился за горячее плечо Итадори и заставил себя сказать:
— Юджи.
Он поднял взгляд — сосредоточенный, каким редко бывал даже на поле боя, и Мегуми погладил его по щеке, большим пальцем задел бровь и коснулся порозовевшего уха.
— Пожалуйста, — едва слышно произнёс Мегуми, сам не до конца понимая, о чём просит.
Итадори понимал — понимал всегда и редко ошибался.
Он подтянулся вверх, чтобы губами собрать с щек Мегуми смущение, и осторожно поцеловал его — щедро полил все ранки перекисью, причиняя ту боль, от которой потом становилось хорошо — и тихо.
Мегуми прижал его теснее и позволил себе раствориться в этом — как таблетки, тихо шипя, растворяются в стакане воды.
*
Над опустевшим городом закатом набухало солнце; Мегуми смотрел на затопленные светом улицы Токио свысока — внимательно, словно видел их впервые.
В могильной, скорбящей по жителям городской тишине дыхание Юджи казалось ему спасительным; Мегуми цеплялся за этот звук, чувствуя, как с него скатывается скопившееся за короткое время напряжение.
За те дни, что он не видел Юджи, страх не успел прорасти в нём корнями — его глушила необходимость двигаться дальше, принимать решения быстрее, доверять людям охотнее и полагаться на доверие Юджи — изо всех оставшихся сил.
Мегуми запретил себе думать о плохом исходе, запретил себе представлять, что Юджи и в самом деле не хочет его рядом с собой; он понимал свалившееся на него бремя вины и желание забрать эту ношу себе целиком, но не мог этого допустить. Он знал, что Юджи придётся умереть второй раз, но верил в Оккоцу и его силу; его трясло, пока Юджи не очнулся — трясло до тех самых пор, пока они на негнущихся ногах не добрались до громоздившегося над улицей отеля и не забрались повыше.
Юджи держал его за руку до тех пор, пока они не легли на отельные простыни — хрустящие от чистоты и пахнущие стиральным порошком.
Пришло время будить его — им надо было двигаться в сторону колледжа.
Мегуми в последний раз взглянул на пустую улицу и отошёл от окна. Вместо того, чтобы толкнуть Юджи в бок, он лёг рядом — матрас просел под его весом, и Юджи нахмурился; его сон после случившегося стал тоньше и беспокойнее — Мегуми жалел об этом.
Он положил руку Юджи на щеку и погладил нагретую сном кожу большим пальцем.
Юджи открыл глаза.
— Привет, — тихо сказал он и накрыл своей ладонью ладонь Мегуми.
Мегуми почувствовал, как нежелание выдёргивать Юджи из этого — возможно, их последнего, — спокойного момента встало поперёк горла. Он не смог сказать, что им пора уходить; уверенный, что Юджи и так всё понимает, Мегуми молча продолжил всматриваться в его лицо.
Он дотронулся пальцами до шрама, пересекавшего чужую переносицу, и Юджи зажмурился.
— Болит? — едва слышно спросил Мегуми.
Юджи молчал какое-то время. Он снова открыл глаза, и в его взгляде читались нотки болезненного веселья — Мегуми почувствовал, как эти крючки тянут рану его улыбки за края.
— Нет, — выдохнул он. — Не болит.
Ты знаешь, что болит, — услышал Мегуми, но ничего не сказал.
Он подвинулся ближе к Юджи и мягко поцеловал его переносицу, склонил голову, дотронувшись губами до уголка его губ.
Юджи притянул его к себе и уткнулся лбом Мегуми в ключицу.
— Прости, — глухо сказал он.
Раскаяние Юджи тяжело упало Мегуми на грудь — ему не нравился этот вес, и он не был готов его принять.
— Тебе не за что извиняться передо мной, — тихо, но твёрдо сказал он, и Юджи поднял на него взгляд.
Он был так близко — наверное, ближе, чем когда-либо; не в простом физическом смысле. Мегуми почувствовал знакомое болезненное исцеление, но в этот раз знал, что он тонет в этом ощущении не один. Юджи смотрел на него открыто и не собирался ничего отрицать; он не кидался доказывать свою вину и не переводил всё в шутку. Он слушал.
Он позволял Мегуми залечить свои открытые раны.
Мегуми снова поцеловал его переносицу.
— Я тебя люблю, — сказал он.
Юджи закрыл глаза, резко вдохнув, и Мегуми мог только держать его в своих руках — ждать, пока чужая боль сменится облегчением.
Юджи никогда раньше не хватался за него так крепко.
— Не заставляй меня жалеть, что ты меня нашёл, — прошептал он.
Не умирай, — услышал Мегуми.
Он дал себе время подумать, прежде чем снова заговорить, потому что вес обещаний в такое время был куда больше, чем вес любого, даже самого искреннего извинения.
— Ладно, — отозвался он.
Юджи мокро клюнул его куда-то в шею и солоно поцеловал, приподняв подбородок.
Мегуми был уверен, что даже если бы за окном в городской асфальт молниями ввинчивалась гроза, рядом с Юджи ему всё равно было бы тихо.
*
— Я тебя тоже, — однажды сказал Юджи.
Происходящее вокруг было похоже на конец света, но Мегуми улыбнулся в ответ. Ему было больно, но он знал, как справляться с физической болью — в сравнении с теми ранами, что можно только почувствовать, но не увидеть, она нисколько его не беспокоила.
Он улыбнулся — Юджи крепче сжал кулаки, натягивая ранки на сбитых костяшках.
Мегуми знал, что это конец, и планировал его пережить.
Он и правда ненавидел нарушать обещания.