Work Text:
Чжоу Цзышу никогда не умел лгать. Неудивительно, что его единственный ученик ничуть не лучше.
Добиться правды проще некуда. Только и нужно, что поднять глаза и посмотреть с крошечной долей того холода, что царит во взгляде главы Долины призраков, — и вот уже его решимость крошится, как пирожное.
— Это он тебя подговорил, верно? — после затянувшейся паузы говорит Вэнь Кэсин. Глаза у Чжан Чэнлина тусклые и безжизненные, как стеклянные, но во время его маленького, старательно подготовленного выступления голос у него ни разу не дрогнул: «Шифу слишком тяжело ранен. Седьмой Лорд и Великий Шаман увезли его за море, чтобы найти способ исцелить. Шишу, давай вернемся в Усадьбу Времен года, восстановим ее и там подождем его возвращения, когда он поправится». — А о том, что я стану спрашивать, почему он так и не вернулся, он не подумал? Он меня за дурака держит?
Чэнлин только молча таращится на него. Этот ребенок, который больше уже совсем не ребенок, который видел почти столько же смертей, сколько и сам Вэнь Кэсин в его годы, все еще мягок и нежен, точно карамель и размокшая земля по весне. Он тоже потерял всех.
Плечо пульсирует болью там, где Мо Хуайян ударил его, но Вэнь Кэсин стискивает зубы.
— Куда он отправился?
— Я правда не знаю, шишу. Он только сказал, что последнее, что должен сделать, это не дать Се Вану открыть Оружейную. Я не знаю, где это. И Седьмой Лорд и Великий шаман тоже не знают.
— Да я в гробу перевернусь, — говорит Е Байи. — Как этот идиот Чжоу связался с этим тупым учеником? Со стыда-то не сгорел, прежде чем пойти на верную смерть?
Вэнь Кэсин на мгновение задумывается, не швырнуть ли тому в лицо горящую свечу. Но только на мгновение. Энергия техники Шести гармоний громом отдается у основания черепа, от потоков чужой неприятной силы белеют вены.
— Я выслежу Скорпионов. Черные одежды на белом снегу, увязаться за ними должно быть не сложно.
— Но как они помогут найти?..
— Дурак. — Протянув руку, Вэнь Кэсин щиплет Чэнлина за щеку. Тот морщится точь-в-точь как А-Сян. От этого до того стискивает горло, что приходится сглотнуть. — Твой шишу прежде играл с Цзянху, как с фигурами вэйци. Разве ему так уж сложно проследить за кем-то, вроде Се Вана?
— Будь осторожен, господин Вэнь, — говорит Седьмой лорд, пока Вэнь Кэсин натягивает дорожный плащ. Все тело затекло и ломит, как у человека, который слишком много дней пролежал неподвижно. — Глава Чжоу избрал путь, с которого не вернуться.
— Если считаете, что я поступлю так же, то вы не меньший дурак, чем он.
— Шишу, если вы найдете тело шифу, — Чэнлин изо всех сил старается не разреветься. Смотреть на это мука, — пожалуйста, верните его. Верните все, что осталось от него, шишу, и тогда я никогда не стану мешать вам поступать, как вам заблагорассудится.
Вэнь Кэсин сжимает его плечо. Оно стало крепче? Теперь Чэнлин мог бы его ударить, а он — на самом деле ощутить этот удар.
— Я верну его тело, даже если это будет последним, что я сделаю.
Он говорит «если», но подразумевает «хотя».
А потом уходит.
***
За свою жизнь Чжоу Цзышу потерял Вэнь Кэсина трижды.
Впервые в детстве. Сияние слишком больших для этого личика глаз, щечки как персик, сверчки на топких берегах, а потом он исчез. Когда он спросил у шифу, Цинь Хуайчжан лишь покачал головой и сказал, что расскажет, когда он вырастет. Вот только увидеть, как Чжоу Цзышу вырос, ему так и не довелось.
Второй — на утесах у Долины призраков, ненавидя то, каким мирным и открытым стало лицо Вэнь Кэсина, словно он просто закрыл глаза, чтобы вздремнуть на солнышке.
К тому времени Чжоу Цзышу уже не раз успели проткнуть насквозь, изувечить, содрать с него кожу, а еще раз-другой вонзить в плоть зубы. Он уже видел, как это происходило с его братьями и сестрами из Усадьбы Времен года, но все-таки… — все-таки эта потеря была несравнима.
Он знавал тех, кто на задании лишился руки или ноги. Они жаловались, что все так же ощущают утраченное, будто его призрак по-прежнему на месте, и что кровь кипит как раскаленное масло, требуя то, чего больше нет. Вот каково было потерять Вэнь Кэсина во второй раз. Тело Чжоу Цзышу исходило криком, пытаясь отыскать то, что от него отрезали, и исторгало изо рта кровь так, словно из него выдирали желудок.
Этот раз становится третьим.
Он не сразу понимает, потому что в глазах все плывет. Вся тяжесть ощущений разом обрушивается на каждую клеточку тела. Неужели так было всегда? Именно так он чувствовал прежде? Холод — обжигающий. Рев ветра — как лебединая песня. На языке — металлический привкус крови. Еще совсем недавно, и это было хуже всего, Чжоу Цзышу различал лишь то, что было на расстоянии вытянутой руки. Все подробности вокруг расплывались в тумане, чтобы следом осыпаться пеплом.
Но теперь он видел, со всей беспощадной ясностью, оправленной морозной синевой. Голова Вэнь Кэсина склонилась на грудь. Волосы спадают на плечи занавесом цвета густого зимнего серебра. Он сказал, для передачи энергии по технике Шести гармоний нужны двое. Он будет пропускать поток сквозь себя, станет якорем, и тогда меридианы Чжоу Цзышу не будут разрушены. Так что боль оказалась терпимой. Он смог удержаться.
Что же он натворил?
Чжоу Цзышу знал лишь один метод совершенствования, который мог заставить практикующего поседеть за одну ночь, — технику Шести гармоний. Но во всем Цзянху ею владел один-единственный человек. Если только…
Вэнь Кэсину было не впервой прятать карты в рукаве. Его истинные намерения таились повсюду: в карманах, в уголках губ, в темных закутках, так и норовя оттяпать сунутую туда руку.
Тем временем Вэнь Кэсин окончательно обмякает. Даже их соединенные руки не удерживают его от падения, и все, что может сделать Чжоу Цзышу, это дернуть его на себя, рывком перенося вес на медицинский трактат. Страницы сминаются меж коленями — теперь он уже может услышать их нежный шелест, в точности повторяющий звук, с которым Вэнь Кэсин смеялся в надежных объятиях темноты — и их тела сталкиваются.
— Лао Вэнь, — окликает он. Глаза щиплет, в носу горит от запаха слез, точно перца насыпали. Лицо Вэнь Кэсина, вжавшееся в шею, застывшее и холодное, как лед. Настолько, что он проклинает, что может это почувствовать. — Что же ты натворил? Кто тебе разрешил так поступать?
Как будто Вэнь Кэсину нужно хоть чье-то разрешение, чтобы что-то сделать. Он наваливается на Чжоу Цзышу сильнее и, придавив, затихает, хотя тело изгибается под неловким и явно болезненным углом. Чжоу Цзышу уже случалось видеть израненные тела. Он возвращал домой мертвецов. Некоторых приходилось втискивать в чересчур тесные для них повозки. Но он так никогда и не смог привыкнуть к нему — безмолвию костей.
Чжоу Цзышу переворачивает Вэнь Кэсина. Теперь он лежит в его объятиях лицом вверх.
— Лао Вэнь.
Он его трясет, совсем немного, но этого достаточно, чтобы голову мотнуло вперед-назад в сгибе локтя.
На какое-то мгновение кажется, что вот-вот его глаза распахнутся, и он расхохочется так, что пыль посыплется с высоченных потолков Оружейной, а он, схватившись за живот, во весь голос воскликнет:
— А-Сюй, а, А-Сюй! Видел бы ты свое лицо — когда это стойкого и непреклонного главу Тяньчуан стало так легко напугать?
Но этого не происходит.
Вместо этого из уголка потрескавшихся губ выступает кровь. Тонкая темная полоска устремляется по подбородку вниз. Немного попадает на выступ кадыка, а затем на плащ. Из ушей тоже начинает течь — будто лезут червяки после дождя. Кровь окрашивает светлые волосы темно-алым.
— Нет. — Чжоу Цзышу вытирает ее рукавом, но бороться с этим упрямым ручейком так же бесполезно, как с цепочкой муравьев. — Нет, пожалуйста…
Наконец мозгу удается отогнать застилающую его панику достаточно, чтобы начать мыслить здраво. Одна рука Вэнь Кэсина безвольно лежит на каменной платформе, и Чжоу Цзышу хватает ее, впиваясь пальцами в податливую внутреннюю сторону запястья. Вены и сухожилия смещаются под кожей.
А затем — пульс, слабый, как изморось на заре, но все-таки различимый.
— Еще не конец, — выдыхает Чжоу Цзышу. — Ты… держись, Лао Вэнь. Мы пойдем домой, ты только держись.
Когда Чжоу Цзышу встает и берет его на руки, голова Вэнь Кэсина запрокидывается. Он такой легкий, что Чжоу Цзышу чуть не теряет равновесие, приготовившись к тяжести, которая, как он считал, его ожидает. Одна рука свободно повисает вдоль тела. Чжоу Цзышу заставляет себя не смотреть на нее, на то, как она раскачивается, на тело в багровых одеждах. Ему нужно найти выход.
Оружейную строили с явным намерением сбивать с толку и путать всех, кроме тех, кто знаком с ее устройством. Или тех, кому хватило ума разжиться картой. Чжоу Цзышу находит обратный путь, повторив все шаги, которые они сделали, чтобы пройти вглубь, но одолеть лабиринт — это самое легкое. Лавина вызвала обвал. Вход в Оружейную намертво забит камнями и снегом, а у Чжоу Цзышу нет ничего, кроме своих же рук да меча.
Он опускает Вэнь Кэсина на пол около сталагмита, устраивает его так, чтобы он мог поспать, а затем снимает верхние одеяния, укутывает ими его плечи и подкладывает под голову, чтобы он не лежал на льду. После этого вытягивает из ножен Байи и, вдохнув с закрытыми глазами, позволяет вновь обретенной духовной энергии, которую он совсем не заслуживает, потечь по меридианам.
Часы летят незаметно. Теперь, когда все чувства так обострены, холод пробирает всего за пару минут. К тому времени, как Чжоу Цзышу удается пробиться сквозь половину снежного завала, он уже весь дрожит. Расчищать сугробы широкими размашистыми движениями с помощью духовной силы Байи куда быстрее и безопаснее, чем раскапывать их руками, но через каждые три таких взмаха только что расчищенный участок оказывается завален еще большим количеством снега.
А еще это очень громко. В ушах звенит, когда он, тяжело дыша, отступает. Холод ото льда проник сквозь подошвы, и пальцы в сапогах превращаются в заледенелую гальку. Он подумывает, что, возможно, стоит сесть помедитировать, сконцентрировать энергию, чтобы разрубать еще больше снега, но тут видит, что в самом верху ледяной стены пробивается дрожащий свет луны.
Еще два движения — разворот из техники семьи Вэнь Кэсина Восемнадцать форм славы, который тот использовал у него на глазах на Совете Героев, и выпад вперед — и остатки завала выталкивает наружу из входа в Оружейную. Он отступает, вслушиваясь, не раздастся ли грохот, с которым на него обрушится еще больше снега, или зловещий скрежет камней по льду, и пытается не отвлекаться на то, какое это чудо — слышать, а не полагаться вместо слуха на то, как дрожью откликается земля под ногами.
Тишина.
Он убирает Байи обратно в опоясывающие его ножны и идет туда, где оставил Вэнь Кэсина. Его голова склонилась набок от тряски. На губах запеклась кровь, на щеках видны дорожки от той, что стекала из ушей. Они похожи на длинные серьги-кисточки. Чжоу Цзышу заставляет себя проглотить горячие слезы, от которых перехватывает дыхание, и натягивает свои верхние одеяния повыше, так, чтобы укрыть ему голову.
— Мы идем домой, — выдыхает он, закинув руки Вэнь Кэсина себе на плечи, затем подхватывает ноги. Чжоу Цзышу подпрыгивает, чтобы надежнее перехватить под коленями, убеждается, что платье укрывает Вэнь Кэсина насколько возможно. — Если умрешь прежде, чем мы туда доберемся, твой шисюн первым делом при встрече на мосту Найхэ хорошенько тебе врежет.
Голова Вэнь Кэсина свешивается ему на плечо. На мгновение Чжоу Цзышу замирает в скалистом зеве Оружейной в окружении снега и похожих на выбитые клыки обломков подтаявшего льда и прижимается лбом к его щеке. Она так близко, что при желании его можно поцеловать. Если он сделает это, то почувствует вкус чужой крови.
Он начинает спуск с горы.
(— Кто идет? Что тебе нужно?.. Глава Чжоу?
— Пинъань. — Мир вокруг кружится и плывет, каждое слово просачивается, словно он говорит сквозь шерстяную ткань. — Пинъань, позови У Си и Бэйюаня, скажи… расскажи им.
— Кто у вас там, глава Чжоу? Как вы стоите… это же… это же не господин Вэнь…
— Скорее, — говорит Чжоу Цзышу. Он ударяется щекой о землю. Камень под ней теплый и податливый. Прежде чем закрыть глаза, он как будто слышит, как кто-то кричит. Отпусти его, Цзышу. Отпусти господина Вэня, только если ты его выпустишь, мы сможем его вылечить. Пусти же. Никуда он не денется.)
Усадьба Времен года отчасти раскинулась на горе, отчасти в лесу, отчасти на узких уступах под самыми небесами. Некоторые из ее владений забрались в такую вышину, что по утрам в подходящую погоду Чжоу Цзышу может подняться выше моря клубящихся облаков.
Для этого часть пути необходимо преодолеть посреди этой облачной пелены, густой настолько, что в ней ничего не видно дальше вытянутой руки. Там совершенно не за что уцепиться ни слуху, ни взгляду, не за что ухватиться, нечего коснуться. Если не знать дороги, легко заплутать, и тогда останется лишь ждать, когда солнце прогонит туман.
Шифу вечно повторял, что запрещает ходить туда в одиночку, но он все равно ходил. Там легко было представить, что это загробный мир и что, если закрыть глаза, а потом открыть их снова, он увидит родителей и те скажут, что у них все хорошо. Возможно, спросят, как у него дела с изучением боевых искусств. А он расскажет им все, что знает, — что он главный ученик, что они приютили нового шиди, что во внешнем мире происходит столько всего причудливого и необычного.
Эти тропинки невозможно забыть, и, вынырнув из облаков, Чжоу Цзышу обнаруживает перед собой те самые скалистые пики. Кожа и одежда влажные после того, как он прошел сквозь густую пелену. Его уже ждут.
Это не родители — тот человек стоит к нему спиной там, где он сам всегда сидел в детстве, смотрит на золотистые завитки облаков и обмахивается веером. Движения его руки неторопливы, как колыхание крылышек севшей на молочай бабочки. Мираж, рожденный рассветом.
Чжоу Цзышу подходит к нему, моргает.
Вэнь Кэсин продолжает таращиться куда-то в небеса. На его лице улыбка, такая безмятежная — ни разу еще Чжоу Цзышу не видел, чтобы он улыбался вот так.
— Ну как, А-Сюй? — говорит он. Его глаза неярко мерцают. — Разве не хорошо снова видеть, слышать, чувствовать прикосновение? Наконец-то ты можешь глотнуть приличного вина. А то я под конец мог бы подсунуть тебе какое-нибудь пойло, сказать, что это вино, и смотреть, как ты его охотно пьешь.
— Лао Вэнь.
— Только не говори, что еще ни разу не выпил, — протестует Вэнь Кэсин. — Не то выйдет, что моя жертва напрасна. Ты задолжал это своему шиди. А, надо было составить тебе список всего, что тебе нужно сделать за нас двоих, но я побоялся, ты догадаешься, что я задумал, если буду много трепать языком. Знаешь, ты такой недогадливый, когда не следует.
— Вэнь Кэсин.
Голос отдается эхом, словно время и звук тут обречены длиться вечно. Вэнь Кэсин ни разу на него не взглянул, но уголки глаз у него приподнимаются от смеха, который всегда таится в его груди.
— Тш-ш-ш, — он захлопывает веер и подносит его к губам. — А-Сюй, ты разрушаешь всю картину.
Чжоу Цзышу прослеживает его взгляд. Облака, на которые он смотрит, ужасно густые, такие плотные, что по ним едва не бегом можно пуститься. Он хотел бы схватить Вэнь Кэсина за руку, здесь, сейчас, и так и поступить — бежать, просто бежать, пока линия, где сходятся небо и земля, не поглотит их.
— Злишься, что я не привел тебя сюда, когда ты был в Усадьбе Времен года? — спрашивает он.
— Разве это важно? Сейчас мы здесь вместе.
— Ты ведь не вернешься со мной, да?
Наконец — наконец-то — Вэнь Кэсин скользит по нему капризным взглядом. Чжоу Цзышу потрясенно осознает, что здесь у него темные волосы. Интересно, это что-то значит?
— Почему ты спрашиваешь? Помнится, однажды кое-кто грозился продать меня в бордель, если я так и буду навязываться. Неужели тебе меня уже не хватает, а?
Мне не хватает тебя. Не хватает тебя со мной рядом. Не хватает, когда я тебя не вижу. Мне будет не хватать тебя вечно. И все вечности после.
— Просто беспокоюсь, как нам с Чэнлином быть теперь с едой, — пожимает плечами Чжоу Цзышу. — Ты его совсем разбаловал. Мы просто умрем с голоду.
Вэнь Кэсин испускает мученический вздох.
— А-Сюй, предлагаю добавить в программу для нового поколения учеников занятия по тому, как себя прокормить и что делать на кухне.
— Так и сделаю, если ты вернешься. Будешь сам их вести.
— Забудь. Можете умирать с голоду.
Взгляды Чжоу Цзышу и Вэнь Кэсина встречаются, когда над горизонтом появляется солнце. Чжоу Цзышу начинает смеяться, следом к нему присоединяется Вэнь Кэсин. Под конец даже это чувство побледнело — искрящийся свет внутри него выцветает, когда он замолкает. Вэнь Кэсин продолжает улыбаться, но его смех, яркий, как мед, тускнеет, делается точно темный, застывший янтарь, и в нем обращается в камень сердце Чжоу Цзышу. А затем он ударяет Чжоу Цзышу веером по плечу.
— Возвращайся, А-Сюй. Они будут тревожиться.
— Но…
— Есть те, кто станет скучать по тебе, если тебя не будет слишком долго, — говорит Вэнь Кэсин. — Пообещай мне кое-что, ладно? Для своего шиди.
— Нет. Очнись и сделай все сам.
— Встретимся здесь, — Вэнь Кэсин снова раскрывает веер. — Пройди для меня по краю небес, и я всегда отыщу тебя.
Когда Чжоу Цзышу приходит в себя, его колотит дрожь, а вместо челюсти по ощущениям ржавый колодезный рычаг, но лежит он на чем-то твердом и сухом. Это не снег и не грязная земля. Постель — душисто пахнущая, недавно застеленная плетеными циновками и достаточно большая, чтобы не упираться ногами в другой край.
Он приподнимается, голову тут же ведет, а за глазами точно колышется мутная вода. Что случилось… где он? На грудь натянуто шелковое одеяло. Он переворачивается и видит Вэнь Кэсина.
Вэнь Кэсин. Он лежит до того неподвижно, что даже не похож на спящего. Он напоминает мертвеца. Умершие ведь выглядят совершенно иначе, чем те, кто просто уснул, — именно так Чжоу Цзышу убеждался, что все враги дворца казнены должным образом. На нем простое черное одеяние с бледно-голубыми воротами. По виду оно смахивает на что-то с плеча самого Бэйюаня.
Грудь Вэнь Кэсина скрывает достаточно слоев ткани, чтобы Чжоу Цзышу не мог ясно различить, движется ли она от дыхания. Комната вокруг не перестает вращаться. На какой-то безумный миг он задумывается, не положить ли голову Вэнь Кэсину на грудь, чтобы расслышать биение сердца, но прикладывать ухо так близко от несомненного доказательства страшно. Поэтому он поднимает трясущуюся руку, собираясь поднести палец к носу.
— Цзышу!
Подскочив на месте, он так резко садится, что с него сваливается одеяло, и видит замершего в дверях Бэйюаня. На его лице появляется недоверчивая улыбка. Он пересекает комнату, ставит две одинаковых миски, наполненные какой-то мутной жидкостью, на прикроватный столик и, протянув руку над Вэнь Кэсином, берет Чжоу Цзышу за запястье.
— Очнулся. Вы в моем поместье. Ты в порядке?
— Бэйюань. — Чжоу Цзышу изо всех сил пытается сосредоточиться на его лице, потому что в глазах до сих пор пляшут белые пятна. — Мой шиди, он…
— Жив, — отвечает Бэйюань. Не «в порядке». — Мы решили устроить вас вместе, чтобы ты не ударился в панику, когда очнешься в одиночестве.
На вкус Чжоу Цзышу, его голос звучит чересчур язвительно.
— Он использовал технику Шести гармоний. — Чжоу Цзышу опускает взгляд, стараясь ни на кого не смотреть. Это не вопрос. — Дело в старшем Е, верно? Он передал ее ему. Иначе он бы ни за что не выжил после того, что сделал.
Бэйюань вздыхает, затем медленно, до упора, выдыхает — его способ думать.
— Мы пытались его остановить, Цзышу. Рассказали, что ты задумал, что чувствовал, что все это должно стать проявлением милосердия, но старший Е посчитал иначе. Он предупредил, что это будет обмен жизни на жизнь. Господин Вэнь даже не колебался.
— Значит, он умрет? — спрашивает Чжоу Цзышу. — Он совсем болван? Неужели он считает, что я захочу остаться после того, как его не станет? Как он мог?..
— Цзышу, пожалуйста, ты еще не до конца выздоровел. Когда вы появились, у тебя были обморожены руки и ноги. У Си их спас, но ты больше не мальчик. — Бэйюань помогает Цзышу выбраться из постели, перебравшись через Вэнь Кэсина так, чтобы не побеспокоить его. — Иди, выпей.
— Что это? Не хочу.
— Цзышу, — в голосе Бэйюаня отчетливо звучит раздражение. — Это лед и вода. Уверен, мне не нужно рассказывать тебе, что к чему.
Чжоу Цзышу с подозрением изучает предложенное. В миске и в самом деле вода и осколки льда. Они звонко ударяются о стенки и плавают под расписной ложкой, словно клецки. Он берет ее, делает глоток, крошит лед зубами. Чувство холода ровной, леденящей волной распространяется ото рта до живота.
— Шифу… шифу, вы очнулись!
В дверях в полумраке маячит силуэт Чэнлина. Он даже не пытается сдерживать слезы, и на этот раз Чжоу Цзышу не собирается его за это отчитывать. Миска со стуком возвращается на стол, а он распахивает объятия. Чэнлин, всхлипывая, врезается в него, словно в твердую землю после долгого полета. Большую часть того, что он говорит, совершенно невозможно разобрать, но Чжоу Цзышу удается различить «так испугался, думал, в следующий раз увижу вас в гробу» и «пока вы живы, я буду усердно практиковаться!».
— Глупый ребенок, — говорит Чжоу Цзышу, накрывая щеку Чэнлина ладонью. — Все хорошо. Ну что ты так ревешь?
— Просто… просто от облегчения, шифу. От облегчения, что у меня все еще есть и вы, и шишу. — Он переводит взгляд туда, где все еще стоит около постели Бэйюань. — Шишу ведь очнется, правда? Он теперь выглядит по-другому, но он очнется, да?
— Он… — Чжоу Цзышу оборачивается. — Он сейчас где-то очень далеко.
— Если ты решил, что я послушно дам тебе допрыгаться до смерти, то ты еще больший дурак, чем я думал. И не заставляй меня пожалеть, Чжоу Цзышу, что я спас тебя, или, хотя бы, попытайся не выставлять себя передо мной таким идиотом. Да при тебе вся комната разом тупеет.
Волосы Е Байи тон-в-тон его одеяниям. Они еще белее, чем у Вэнь Кэсина. Рука, в которой он держит чашу с вином, дрожит, едва заметно, но усмешка такая же едкая, как и всегда.
— Вы не можете утверждать, что он непременно сошел бы с ума. Это не обязательно. Призрак радостных проводов перед смертью восстановила все воспоминания, и никаких искажений ци или сумасшествия.
Фыркнув, Е Байи подливает себе еще вина.
— Мне не нужно знать Вэнь Кэсина, чтобы сказать, что у меня было два варианта — я мог дать тебе сделать, как ты хотел. Дождаться твоей смерти, разбудить его и все рассказать, а потом любоваться, как его замешанная на горе ярость опять сравняет Цзянху с землей, после чего убить его, если он не покончит с собой сам. После этого я бы умер. Или я мог передать ему технику Шести гармоний, зная, что он не взбесится, и спасти твою жизнь. После этого я бы умер. — Он откидывается на спинку, хорошенько глотнув вина. — Выбор был очевиден.
— Он будет жить?
Е Байи пожимает плечами. С ним это лучший ответ, на какой можно надеяться, поэтому Чжоу Цзышу встает и кланяется.
— Старший, вы сделали для меня больше, чем я смогу вам отплатить в этой жизни, — говорит он. — Что бы ни произошло, этот младший приложит все силы, чтобы не опозорить ваше наследие.
— Хватит, сядь, — велит Е Байи. — Я устал. Я все спрашивал себя, для чего я прожил так долго, в чем смысл всего этого. — Он наливает себе еще вина. — Ты позволил мне его найти. Это больше, чем большинство уставших бессмертных могут получить в конце своей жизни.
Чэнлин сталкивается с Е Байи, когда тот выходит из поместья. Он стремительно проносится мимо, ворчливо бросив:
— Трудись усердно, мелкий.
Чэнлин влетает в главный зал с подносом исходящей парком еды, ставит его перед Бэйюанем и У Си. Гао Сяолянь и Дэн Куань тоже затаились здесь, пока Цзянху лихорадит от смерти Чжао Цзина и все не желающих исчезнуть прихвостней Скорпионов.
— Шифу. — Сгрузив с подноса полные тарелки, он прижимает его к груди. Гао Сяолянь принимается расставлять еду: начиненный сухофруктами рис «Восемь сокровищ», дважды проваренный куриный суп, вяленый окорок, обжаренный в масле чили. — Старший Е не останется?
— Старший Е должен кое-куда отправиться, — отвечает Чжоу Цзышу.
— Ох, — восклицает Чэнлин, словно все понимает.
У него такое чувство, что он не увидит Е Байи еще очень и очень долго.
— За всех, — говорит Бэйюань, когда они усаживаются за стол и поднимают чаши с вином. — И за Цзышу с его водой. Нам всем невероятно повезло, что Цзышу и господин Вэнь, несмотря ни на что, к нам вернулись. Когда мы с У Си и Чэнлином провожали его за ворота и смотрели, как он превращается сперва в тень, а затем в точку вдали, мы думали, что видим его в этой жизни в последний раз. К счастью, — он наклоняет голову в сторону Чжоу Цзышу, — к счастью, они оба вернулись.
Вот только, вернулись ли?
Странно, но Чжоу Цзышу даже благодарен, что все, чем, по идее, он может питаться — все, чем ему разрешено питаться — это лед, снег и вода, потому что не уверен, что сумеет принять приготовленную пищу, даже если попытается. С тех пор, как в его теле обосновалась энергия Шести гармоний, оно стало жаждать совсем иного тепла.
— Надеюсь, господин Вэнь скоро очнется, — говорит Гао Сяолянь. — Я знаю, что мое желание поражения Чжао Цзину, как ни крути, сбылось лишь потому, что он желал того же, но мы оба его ненавидели. Я так и не поблагодарила его как следует.
У Си не отвечает «он непременно очнется» тем суровым, уверенным тоном, каким делает это всегда. Чжоу Цзышу наливает последнюю чашу воды, выпивает ее и встает.
— Я пойду в комнату, — говорит он, когда все поднимают него глаза. — Если никто не возражает.
— Тебе следует отдохнуть, Цзышу, — соглашается Бэйюань. — Если что-нибудь случится, пошли за мной и У Си.
— Спасибо, Бэйюань.
Что может случиться? Вэнь Кэсина не станет?
Не будет он тогда ни за кем посылать. Просто ляжет рядом и закроет глаза.
Вэнь Кэсин не приходит в себя.
Глядя на него, кажется, будто время застыло на месте. В те времена, когда он стоял во главе Тяньчуан, когда Чжоу Цзышу приходилось на тележках и в повозках возвращать умерших домой, он успел привыкнуть к запаху крови. Зимой было еще ничего, но необходимость забирать останки его братьев и сестер по боевым искусствам летом, чтобы их можно было похоронить вместе, закалила желудок как ничто другое. Оставь тело на произвол судьбы, и на коже проступят синяки от скопившейся крови. Оставь тело на произвол судьбы, и, испустив последний вздох, оно вскоре все окрасится темно-фиолетовым и лиловым. Оставь тело на произвол судьбы, и земля примет его, как принимает все, но…
Не сейчас. Вэнь Кэсин лежит там, куда его положили. Он застыл во времени. На второй день, после того как У Си заканчивает с утренней процедурой передачи энергии, Чжоу Цзышу заходит внутрь и решает перевернуть Вэнь Кэсина на бок. Если все время лежать на спине, он весь задеревенеет.
Так Чжоу Цзыщу начинает переворачивать его со спины на бок и обратно каждые три-четыре часа. С каждым днем Вэнь Кэсин словно тает на глазах. Его ногти до того бледные, что кажутся серыми.
— Что с ним не так? — спрашивает Чжоу Цзышу У Си словно целую вечность спустя. На самом деле с тех пор минуло четыре дня. Может быть, пять. — Есть хоть… какая-нибудь надежда?
У Си смотрит на него, и его лицо совершенно ничего не выражает.
— Пожалуйста, будь со мной честен, — просит он.
— Я… — У Си запинается, — прекрасно понимаю, что будет, если мы не сумеем сделать так, чтобы он очнулся.
— Прошу, будь со мной откровенен, — прибавляет Чжоу Цзышу.
— Я не знаю, — отвечает У Си. — Он застыл без сознания между жизнью и смертью. Потоки энергии в меридианах очень слабые. Большинство каналов необратимо повреждены, но внутренняя энергия, которую старший Е передал ему, не дает им закрыться и поддерживает потоки, несмотря на весь причиненный урон.
Позади У Си Вэнь Кэсин вновь лежит на спине, руки, белые, точно ракушки, сложены на животе. Если бы не черные одеяния, его было бы невозможно разглядеть среди простыней. У Си не шевелится, только отводит взгляд в сторону, словно затем, чтобы посмотреть туда же, куда и Чжоу Цзышу.
— Надежда есть, более чем, и предстоит еще много работы, — говорит У Си. — Я бы не стал сейчас волноваться, Цзышу. Внутренняя энергия Шести гармоний весьма изменчива, поскольку ее передавал кто-то настолько старый и могущественный, как старший Е. Кроме того, тело господина Вэня и так уже было ослабленно.
— Что я могу сделать? Есть хоть что-нибудь?
— Держи его в холоде. Как думаешь, почему старший Е столько десятилетий провел на горе Чанмин? Если держать его в холоде, меньше шансов, что энергия сожжет остатки меридианов.
Вот потому в ведре, которое ставит у своих ног Чжоу Цзышу, тяжело плещется ледяная вода. Он закатывает рукава одеяний до локтей, завязывает их узлами, чтобы не распустились. На миг сердце пускается вскачь, когда ему мерещится резкий окрик Гу Сян. Эй, чахоточный! Ты это чего удумал с моим старшим братом? Вода же ледянющая! А ему нравится кипяток — чтобы после него быть краснее рака!
— Лао Вэнь, — окликает он, окуная в ледяную воду длинный лоскут, оторванный от его старой одежды, — ты в курсе, как сильно усложняешь своему шисюну задачу заботиться о тебе?
Ладони Вэнь Кэсина пересекают жуткого вида следы от клинка. Лоскут окрашивается розовым, когда Чжоу Цзышу, стараясь не давить, промывает эти раны. Затем он осторожно вытирает костяшки пальцев, сухожилия, пока не добирается до запястья.
— Каждый день Чэнлин спрашивает меня, в порядке ли ты, и каждый день я должен ему улыбаться и отвечать, что да. Каждый день Гао Сяолянь молится Гуаньинь, чтобы с тобой все было хорошо, но ты так до сих пор и не очнулся. Бэйюань и У Си помогли похоронить А-Сян и Сяо Цао, но не стали писать на надгробиях их имена. Сказали, это должен сделать ты, потому что ты любил их, когда все другие от них отвернулись, — он замолкает, осторожно вытирая сгиб локтя Вэнь Кэсина. Под кожей отчетливо проступают синие вены. — Ну, ты терпел Сяо Цао — а это почти то же самое.
Он прополаскивает лоскут и выпрямляется, держа в руке опять ставшую ледяной ткань. За другую руку он принимается в полном молчании. У Вэнь Кэсина очень длинные пальцы; обычно они так изящны, но теперь напоминают когти и кажутся столь хрупкими, будто стоит их сжать слишком сильно, и они переломятся. Он кладет руку Вэнь Кэсина себе на ладонь и вытирает каждый палец, один за другим, особенно следя за тем, чтобы хорошенько промыть между ними.
— Какое же ты трепло, Лао Вэнь. Даже сейчас. — Чжоу Цзышу еще раз прополаскивает лоскут, отводит с лица Вэнь Кэсина непослушные пряди. — Не смей больше мне говорить, что есть те, кто станет скучать по мне, если меня не будет слишком долго. А что насчет тебя? Думаешь, никто не заметит, если тебя не станет?
Он вытирает обе щеки. Следом — надбровные дуги. Брови у Вэнь Кэсина не побелели, так и остались темно-серыми. Потом следует длинный прямой нос, рот. У него растрескались губы. Когда Чжоу Цзышу надавливает на нижнюю, со следами зубов, изнутри выступает пронзительно-алое.
Теперь кожа на всех открытых участках тела Вэнь Кэсина слегка влажная, дышащая свежестью и словно обновленная. Малочисленные познания Чжоу Цзышу в медицине гласят, что тело необходимо держать в тепле, избегая сквозняков, — но холод и сквозняки сейчас то единственное, что позволяет удерживать Вэнь Кэсина в стабильном состоянии.
Брошенная в ведро тряпка приземляется с громким влажным шлепком. Чжоу Цзышу сидит рядом с Вэнь Кэсином так, что, наклонившись, без труда ощущает исходящий от его волос аромат плодов мыльного дерева и чая. А затем самообладание окончательно оставляет его, и он касается губами его лба.
Отстранившись, он впивается взглядом в руки Вэнь Кэсина, чтобы посмотреть, не дрогнут ли пальцы.
Но они неподвижны.
Гао Сяолянь поет по утрам, усевшись во дворе или у распахнутых дверей в ее павильон. Ее колени завалены льном и шелком для новых одежд Дэн Куаня. С каждым новым днем тот хромает все меньше, но ему легче одеваться, если они просторные и свободные.
Ее голос доносится до Чжоу Цзышу, когда Чэнлин приносит ему на завтрак холодную родниковую воду. В этот миг Чжоу Цзышу застывает, не в силах пошевелиться. Он вновь вернулся в припорошенную только что выпавшим снегом Усадьбу Времен года, и шифу поет — орет во все горло какую-то им же придуманную песенку о влюбленных снеговиках.
— Шифу, — зовет Чэнлин. Из-за его спины появляется У Си. На какой-то миг он встречается с Чжоу Цзышу взглядом и исчезает в их комнате, стремительным шагом направившись к постели. Под его весом скрипят доски. Сев сам, он приподнимает и усаживает Вэнь Кэсина. — Шишу теперь всегда будет таким?
— Что за чушь ты болтаешь? — Чжоу Цзышу толкает его в плечо. У Чэнлина перехватывает дыхание, и он невольно тянется потереть место удара. Неужели он ударил его сильнее обычного? Чжоу Цзышу сглатывает. — Нет. Нет, с ним все будет хорошо. Так и есть.
— Шифу, что на самом деле произошло в Оружейной? Я ваш ученик — вы мои шифу и шишу. Я должен знать, как все было.
Вопрос дает повод все рассказать, что он и делает. В жизни Чжоу Цзышу мало кто обладает такой привилегией — услышать от него правду. Но рассказ позволяет разобраться в том, что случилось на каменном помосте после того, как Вэнь Кэсин начал пропускать энергию по своим меридианам. Боль снесла все оковы, перестроила тело. Поэтому, когда он открыл глаза, было такое чувство, словно его сложили заново. Звонко запела давно забытая мышца. Суставы больше не казались подвешенными на истертых нитях. В тот момент в принципе чувствовать было проклятием.
Он старается не обращать внимание на то, что Бэйюань скрывается в их комнате, где этим утром У Си занимается Вэнь Кэсином.
— И что же теперь? — спрашивает Чэнлин. — Ведь… что будет с Усадьбой Времен года? Вы не станете возвращаться и отстраивать ее заново, шифу? Она же была вашим домом. И стала моим — первым местом, где я вообще почувствовал себя дома после того, как уничтожили Школу Озерной глади.
Чжоу Цзышу делает глубокий вдох. Приближается весна — каждый глоток воздуха несет с собой колкий душок пыльцы. Она будит благоговейный трепет перед всем, что имеет запах, который можно учуять.
— У меня нет ни малейшего желания бороться против воли небес, — отвечает он. — Сначала мы ее оставили, и она пришла в упадок. А теперь и вовсе сгорела. Считай это искуплением или жертвой. Нам не следует больше там жить.
— Но, шифу…
— Чэнлин, это место, где умирали люди, — он качает головой. — А я уже устал от смертей.
Гао Сяолянь прекращает петь, когда солнце зависает прямо над головами. На кухне как раз начинают подготовку к обеду. Наконец, из павильона выходят У Си и Бэйюань, и Чжоу Цзышу сразу же встает. Когда У Си встревожен, на подбородке у него появляется складка, словно неровная царапина, оставленная кошачьими когтями. Сейчас она больше похожа на глубокий порез.
— Он не пьет, — говорит У Си, когда Чжоу Цзышу вместе с Чэнлином поднимается по ступенькам к дверям. — Я передал ему всю внутреннюю энергию, которой мы с Бэйюанем можем поделиться. Ее достаточно, чтобы укрепить его меридианы до следующего раза. Но ему нужен лед. С приходом весны лучше всего было бы подняться в горы, но я не могу позволить тебе путешествовать с ним, пока я не буду уверен, что он пришел в себя и станет пить.
— Пить? — Протиснувшись мимо них, Чжоу Цзышу входит в комнату. — Ты не можешь его напоить?
— Ничего не выходит, Цзышу.
Чжоу Цзышу стискивает зубы с такой силой, что начинает пульсировать в висках. Он оборачивается к Чэнлину.
— Принеси мне еще одну миску родниковой воды, такой же, как утром, и аптечную ложку — самую маленькую. Живо.
— Цзышу…
— У меня получится. — Он забирается на тот край кровати, где обычно спит, обхватывает рукой плечи Вэнь Кэсина и поднимает его. Ему отвратительно так поступать — отвратительно касаться Вэнь Кэсина как вещи, которую нужно поставить или передвинуть. — Это случилось с ним из-за меня. У меня получится.
— Шифу, вода.
— Пожалуйста, — говорит Чжоу Цзышу. Он надеется, что взгляд, с которым он смотрит на У Си, самый умоляющий, на какой он только способен. В ответ выражение лица У Си смягчается, морщинка на подбородке разглаживается. — Мне не впервые приходится заставлять человека без сознания что-то проглотить. — Вот только редко когда ради спасения жизни. Обычно, чтобы ее оборвать. — Сколько ему нужно выпить?
— Не меньше полной миски.
Бэйюань берет У Си и Чэнлина под локоть, ни слова не говоря, выводит их из комнаты и закрывает за собой двери.
— Не получается напоить, — под нос бормочет Цзышу. — Проклятье.
Проще всего сесть, прислонившись к изголовью кровати и прижав Вэнь Кэсина к себе так, чтобы он оперся о грудь, а голова легла на плечо. Он до того исхудал, что лопатки под слоями одеяний кажутся острыми, точно горные хребты.
Его голова наклонена как раз, чтобы рот оставался открытым, но Чжоу Цзышу все равно приходится очень мягко приоткрыть его чуть шире. Он тут же ощущает в дыхании Вэнь Кэсина примесь крови — свежей, словно она так и осталась у него на языке. Затем он опускает крохотную деревянную ложечку в миску с водой, подносит ее к губам Вэнь Кэсина и проталкивает меж зубами.
Чему он научился в Тяньчуан? Если человек лежит без сознания, если его состояние настолько серьезно, что он не в силах глотать, заставить его сделать это невозможно. Но насколько легко вызвать у умирающего глотательный рефлекс? Слишком просто — не раз он желал, чтобы это было сложнее, потому что тогда было бы проще убивать. А так — приподними голову и следи, чтобы не подавился. Ну и ложечку поменьше.
Чжоу Цзышу закрывает рот Вэнь Кэсина, проводит кончиками пальцев вниз по горлу по обеим сторонам от трахеи и останавливается перед ямочками у ключиц. Еще чуть-чуть — и вместо глотательного получишь рвотный рефлекс. Если бы Вэнь Кэсин очнулся — ох, если бы только он очнулся, Чжоу Цзышу мог лишь представить, что он тогда ему бы сказал. Ты гладил мне шею, А-Сюй? Что ты там искал? Может, я и неплохо смотрюсь с приставленным к горлу мечом, но куда лучше, когда его касаются твои пальцы.
А затем, так неуловимо, что Чжоу Цзышу решает, что ему это почудилось, горло Вэнь Кэсина вздрагивает, когда он слабо сглатывает.
Чжоу Цзышу застывает, впившись взглядом в его лицо. Кажется, если просидеть так подольше, Вэнь Кэсин может открыть глаза. Конечно, этого не случается.
Но он снова сглатывает. Так медленно, словно это воздух, а не вода, впрочем, с трудом лучше, чем никак. Чжоу Цзышу подолгу ждет перед каждой новой ложкой. Спина начинает болеть, позвоночник трещит из-за неестественной позы, в которой он вынужден сидеть, чтобы поддерживать Вэнь Кэсина, но он не шевелится, пока ложка не начинает скрести по дну миски.
Он кладет ложку, и всю руку вплоть до плеча пробивает дрожь. Мышцы сводит судорогами. С глухим стуком ткнувшись затылком в изголовье кровати, он думает о том, чтобы уложить Вэнь Кэсина на бок, а самому обессиленно втиснуться рядом.
Гао Сяолянь опять принимается петь. Он закрывает глаза и вслушивается в ее голос.
На этот раз у него все-таки белые волосы.
Здесь, в царстве облаков, залитом солнцем, здесь, где зарождаются крупные, тяжелые капли дождя, готовые пролиться слезами, Вэнь Кэсин выглядит так, будто соткан из эфира. Он одет в бледно-голубое и сиреневое — цвета рассвета на излете зимы. У него в руках веер. И он по-прежнему улыбается.
У Чжоу Цзышу промокли ноги, пока он поднимался, но, если он и нанес грязи туда, где стоит Вэнь Кэсин, никто из них об этом не упоминает.
— Знаешь, кого я видел здесь этим утром? — спрашивает Вэнь Кэсин. Он держит сложенный веер в заведенных за спину руках. — Ни за что не угадаешь, А-Сюй.
— Кого?
— Глупую мелкую девчонку. — Вэнь Кэсин тихо вздыхает. Догадаться об этом можно лишь по тому, как поднимаются и опускаются его плечи. Он такой вещественный и плотный — врежься в него на бегу, и обязательно опрокинешься на спину. — С таким большим, глупым сердцем.
Чжоу Цзышу уже понял, что он охотнее говорит, если не встречается с ним глазами. Он вглядывается в облака.
— Что она тут делала?
— Спросила, умер ли я.
— И что ты ответил этой бедной глупой девчонке?
— Я спросил, хочет ли она этого. Мне рассказывали, в следующей жизни не так легко повстречать братьев. — Он качает головой. — Вот только не успел я подумать о том, что же я спросил, она взяла и скорчила рожицу. Наморщила нос, словно учуяла вонь от тухлой рыбы. Терпеть ее не могу, даже сильнее, чем от трупов. Вечно она рожи корчила, если знала, что я пришел попросить ее сделать что-то, чего она не хочет. А потом она сказала мне оставаться там, где я есть. Знаешь, почему?
У Чжоу Цзышу пересыхает в горле. Песок под ногами тоже такой же сухой.
— Почему?
— Она сказала, это потому, что будь я один, тогда ей придется в следующей жизни терпеть самого невыносимого человека рядом с собой. — Наконец-то Вэнь Кэсин оборачивается к нему. — Побудешь мне братом в следующей жизни, сказала она. Но сначала стань кое-чьим мужем.
Чжоу Цзышу наконец-то поворачивается, чтобы посмотреть на него, но Вэнь Кэсин лишь смеется. Он раскрывает веер и покачивает им у груди.
— Лао Вэнь, — начинает он, но Вэнь Кэсин уже направился по тропинке вниз с горы. — Подожди. Шиди, подожди! Куда…
— А-Сюй, не отставай!
— Куда ты идешь? Что ты имеешь в виду под?..
— Разве ты не слышал, что я сказал в первый раз? Серьезно, А-Сюй, я начинаю беспокоиться, что ты растрачиваешь чувства, которые я тебе вернул, впустую. Ах, ты ранишь меня в самое сердце. Вот даришь другому человеку всю свою вечность, а он спрашивает, что это значит. Шисюн, ты вообще-то старше, тебе следует быть ко мне добрее. Ну же. Можешь пройтись для меня по краю небес в другой раз. Сейчас посети со мной самые дальние уголки всех морей.
— Вэнь Кэсин!
— Да, А-Сюй? Я здесь! Я всегда здесь. И всегда буду.
— Подожди!
— А-Сюй!
— Нет…
— А-Сюй.
Резкий толчок, стремительно выкидывающий из сна, и…
— А-Сюй.
Когда он распахивает глаза, на него всей тяжестью наваливается ночная тьма. Единственный источник света в комнате — одинокая свеча. Окна у них всегда открыты, на ветру полощутся длинные рукава занавесок.
Все мышцы у Чжоу Цзышу до того сведены судорогой, что он лежит совершенно неподвижно достаточно долго, чтобы почувствовать, как его щеку щекочут чужие ресницы. Во сне он наклонил голову и в итоге сполз так низко, что теперь почти утыкается подбородком Вэнь Кэсину в плечо.
Мягкий прерывистый выдох касается щеки. И снова:
— А-Сюй.
От резкого движения, с которым садится Чжоу Цзышу, хрустит в спине. Шея горит, словно его огрели хлыстом. Даже в темноте видно, что глаза Вэнь Кэсина открыты достаточно широко, чтобы в них отразилось пламя свечи. Огоньки в его зрачках подрагивают и пляшут.
— А вот и он, спящий красавец, — говорит он хриплым, совершенно не похожим на свой, голосом, но этот голос реален, ощутим, полон жизни.
— Лао Вэнь?
— Я очнулся, а ты меня даже «шиди» не назовешь? Скажем, «мой дорогой шиди, спасший мне жизнь» или что-то вроде того? — Он заходится в сухом кашле. — А, А-Сюй? Я бы спросил, а не умерли ли мы, но боюсь, ты меня тут же стукнешь.
— Это все еще вполне вероятно, — отвечает Чжоу Цзышу. Он пытается казаться разозленным, но его голос сейчас наводит на мысли о рассыпающихся в прах кусках дерева и щепах. — Ты, безголовый, глупый, лживый…
— Эй, в конце я сказал правду, — возмущается Вэнь Кэсин. Он шарит руками в темноте и в итоге обнаруживает, что Чжоу Цзышу крепко стискивает его поперек живота. Пальцы переплетаются под ожидаемо неудобным углом. — Сам виноват, что пропустил мимо ушей искреннее признание своего шиди.
Чжоу Цзышу пытается их расцепить, чтобы проверить пульс Вэнь Кэсина, уложить его и спросить, не болит ли у него что, усадить, как следует, и поделиться внутренней энергией, чтобы его меридианы не исказились из-за того, что он так внезапно очнулся. Нужно действовать. Нужно чем-то занять руки.
Но стоит ему попытаться разжать хватку, Вэнь Кэсин тут же вцепляется в него еще крепче, сворачивается клубком между ног и сжимает руки так, чтобы Чжоу Цзышу не мог высвободиться.
— Не отпускай! Не отпускай.
— Лао Вэнь, ты только что очнулся после того, как не один день пролежал без сознания. Я должен…
— Еще минутку. Не сейчас. Всего чуть-чуть. — Вэнь Кэсин, задыхаясь, принимается судорожно хватать ртом воздух, словно его в самом деле накрывает приступ паники, и Чжоу Цзышу усаживается обратно, оставшись с ним. — Держи меня и не отпускай, А-Сюй.
— Не отпущу.
Так они и сидят, опутанные тишиной, будто две огромных, но всеми покинутых башни, в чьих окошках подрагивает слабое пламя свечи.
Чжан Чэнлин рыдает в три ручья. На этот раз Чжоу Цзышу не велит ему перестать. Он даже не велит ему хоть немного отодвинуться от Вэнь Кэсина.
— Шишу, — жалобно всхлипывает он, заливая слезами плечо лежащего в кровати Вэнь Кэсина. — Шишу, что бы мы делали, если бы вы вправду умерли? Что бы тогда сделал шифу? У меня опять не было бы семьи. Слишком тяжело потерять всех дважды.
— Знаю, мелкий. — Вэнь Кэсин гладит Чэнлина по затылку. — Вот только что значит «не было бы семьи»? Разве шифу для тебя пустое место? Хотя бы при нем так не говори.
— Если бы вы умерли, шифу…
— Ладно, хватит, — говорит Чжоу Цзышу. Он расцепляет хватку Чэнлина и всовывает ему в руки платок. — Можешь либо рыдать, либо нести чушь, но не все сразу. Утрись.
— Твой шишу никуда не собирается. — Вэнь Кэсин протягивает руку и похлопывает Чэнлина по ладони. У него очень тонкие пальцы. — Не раньше, чем научу тебя готовить лапшу.
Бэйюань и У Си с утра отправляются в соседнюю аптекарскую лавку за местными снадобьями. Чэнлин носится вперед-назад между колодцами и их павильоном с ведрами холодной воды, а затем порывается сбежать.
— Братец Дэн Куань сказал, что принимается за тренировки с мечом, — объясняет он, когда Чжоу Цзышу вопросительно вскидывает брови. — Он только в этот раз будет делать все так медленно, что я смогу за ним успевать!
— Не уходи слишком надолго.
Сладкий, с примесью горечи пар поднимается над бочкой, в которой всю ночь в горячей воде томились пряная мята, молотый корень кудзу и листья кунжута, чтобы их можно было добавить к ледяной воде. Чжоу Цзышу содрогается при мысли о том, чтобы залезть в ледяную ванну.
— За то недолгое время, что мы провели вместе, родители никогда не позволяли мне купаться в ручье после окончания осени. — Вэнь Кэсин с опаской смотрит на бочку. — Это выглядит нелогично.
— Вот погоди, узнаешь еще, что мы должны есть и пить. — Чжоу Цзышу помогает спустить ноги с постели, а затем принимает на себя весь его вес, давая выпрямиться на слабых, как у олененка, ногах. — И боюсь, это не вино.
Расстояние между кроватью и бочкой невелико, Вэнь Кэсин расправляет плечи и выпрямляет спину, но Чжоу Цзышу чувствует, как дрожат его руки при каждом шаге. А затем они проходят мимо зеркала. Его полированная поверхность чистая и гладкая, точно у пруда. Вэнь Кэсин вздрагивает при виде их отражения.
— Лао Вэнь. — Чжоу Цзышу бросает взгляд на зеркало, затем снова смотрит в лицо Вэнь Кэсину. Он опять так близко, что можно поцеловать его в щеку. — Все хорошо?
— Он предупреждал, что так будет, — говорит Вэнь Кэсин. — Только не думал, что выживу и смогу увидеть сам. Жутко смотрюсь, да, А-Сюй?
— Точь-в-точь как призрак, приходящий к людям в их худших кошмарах. Давай-ка в бочку, у тебя уже ноги подкашиваются.
Он принимается развязывать пояс Вэнь Кэсина. Той ночью после схватки с Е Байи Вэнь Кэсин оказался так избит, что даже попытка распустить пояс заставила его судорожно втянуть воздух сквозь зубы.
— А-Сюй! Дай мне минутку. Это же сущее бесстыдство — ты сейчас впервые раздеваешь меня. Где твои приличия? А еще глава Усадьбы Времен года.
— Трепись дальше, и я спихну тебя туда, как только представится такая возможность. — Чжоу Цзышу кладет руки Вэнь Кэсина на край бочки, чтобы ему было за что держатся, сам встает позади и начинает распускать завязки на платьях. Он так долго пролежал в одной и той же позе, что складки намертво слились с узором на ткани. — Кроме того, это уже второй.
— А-Сюй.
— Да? Кончай дергаться.
— Но я боюсь щекотки, а ты… то, что ты там делаешь…
— Развязываю тесемки, вот что. Сказал же, кончай дергаться.
На самом деле, Чжоу Цзышу имеет в виду: если ты посмотришь на меня, я сам забуду, что полагается делать или говорить.
— Как мы спустились с горы?
— Очень медленно. Руки подними.
— Ну знаешь, я и сам могу раздеться.
— Ладно. — Чжоу Цзышу бросает многослойное одеяние Вэнь Кэсина на ширму. Атласная ткань соскальзывает с деревянных панелей и лужицей растекается на полу. Кажется, он перестарался. — Посмотрим, как ты справишься.
Его и Вэнь Кэсина разделяет лишь тонкий слой льна. Оба стоят, замерев совершенно неподвижно.
А затем Вэнь Кэсин медленно тянется к последним оставшимся завязкам на талии и одной рукой распускает их. Сняв последнее одеяние, он позволяет ему свободно соскользнуть вниз. Чжоу Цзышу смотрит только на его затылок и все, что находится выше плеч.
Какое-то мгновение Вэнь Кэсин молча изучает поверхность воды, а затем протягивает руку в сторону с неуверенностью человека, которого нужно подсадить в повозку.
— А-Сюй, — глухо зовет он. — Можешь?..
Чжоу Цзышу подходит к нему со спины, берет за руку, не притрагиваясь больше нигде, и помогает забраться в бочку.
Вэнь Кэсин с шипением погружается в воду, пока все, что ниже шеи, не превращается в размытые бледные пятна. Чжоу Цзышу придерживает его волосы над водой, перекидывает через край. Они сухие и ломкие, словно солома.
— Ты иди.
— А выбираться как собираешься?
— Очень медленно, — отвечает Вэнь Кэсин, откидывается на стенку бочки и закрывает глаза. Кончики его волос метут по полу, как пучок хвоща.
Порез на щеке затянулся, но его меридианы до того безжизненны, а течение внутренней энергии настолько нарушено, что раны на ладонях, там, где клинок рассек плоть до самой кости, все еще не зажили.
— Дай руку, — говорит Чжоу Цзышу, ногой подтягивая поближе к бочке низенькую скамеечку. Деревянные ножки с веселым скрипом едут по полу. — Сначала левую.
Вэнь Кэсин распахивает глаза и уставляется на него.
— Зачем?
Чжоу Цзышу просто берет тряпицу, садится, протягивает свою и ждет.
— Прошло всего-то несколько дней, — задумчиво произносит Вэнь Кэсин. Он вынимает руку из воды, с кожи соскальзывают травы, — а такое впечатление, что я очнулся, чтобы увидеть совершенно иного тебя, А-Сюй. Возможно, я на самом деле умер, и мне посчастливилось переродиться в теле убогого калеки. В этом был бы смысл. Вся эта боль… все смерти. Все, что я сделал. Все, что я задолжал. Если бы я использовал заслуги, чтобы переродиться в человеческом теле, я бы не имел права на легкую жизнь. Ты ведь согласен со мной, А-Сюй?
Чжоу Цзышу разгибает пальцы Вэнь Кэсина и счищает мертвую размокшую кожу вокруг затянутых корочкой ран. Сморщенные струпья выглядят ужасно. Даже несмотря на лекарственные мази Вэнь Кэсин не исцеляется так, как это было прежде.
— Кто же, по-твоему, в таком случае, я в этом твоем справедливом перерождении? — спрашивает Чжоу Цзышу. Он сдувает не желающую отставать чешуйку омертвевшей кожи. — Лекарь?
— Ни в коем случае.
— Я буду вором, — предлагает Чжоу Цзышу. — За чью голову назначена награда. А потом после этого… после этого я не знаю.
— После этого давай станем двумя пауками, живущими в одном углу сарая, — говорит Вэнь Кэсин. — Будем жить по ночам. Днем плести паутины. Есть мушек. А когда выпадет снег, умрем.
Когда Чжоу Цзышу выпускает его левую руку, он снова прячет ее в воду и протягивает правую. Раны на ней не такие глубокие. Чжоу Цзышу садится на край бочки, так Вэнь Кэсину не приходится сильно наклоняться, чтобы он мог достать.
— Чэнлин может бояться пауков, — возражает Чжоу Цзышу. — Выбери какую-нибудь другую букашку.
— Ты его недооцениваешь. Он отправил собственного учителя на смерть, а потом ему пришлось говорить своему дядюшке-наставнику самую страшную ложь в своей жизни.
Чжоу Цзышу нечего на это сказать, и он не говорит. В молчании он заканчивает счищать больше всего беспокоящие чешуйки коросты. Когда он выпускает его руку, Вэнь Кэсин хватается за него.
Он оборачивается к нему. Они так близко, что дышат одним воздухом. Возможно, так всегда и было. Один вдыхает, другой выдыхает.
— А-Сюй, — шепчет Вэнь Кэсин. — Ты меня тоже не оставляй.
Вэнь Кэсин не из тех, кому вечно не хватает слов. Чжоу Цзышу уже видел его таким однажды, в Оружейной, сразу после того, как они попали внутрь, и он признался, что хотел умереть, пока не полюбил одного человека достаточно, чтобы жить. Пылающий проблеск сожаления. Слезы в покрасневших глазах.
Чжоу Цзышу склоняет голову, нагибается ниже. В этот раз Вэнь Кэсин не лежит без сознания — губы Чжоу Цзышу касаются его лба. У него перехватывает дыхание, тело начинает бить дрожь, но все это не имеет ничего общего с ледяным холодом ванны.
— Больше никогда не спасай жизнь шисюна вот так, — говорит Чжоу Цзышу, — и я не отправлюсь туда, куда ты не мог бы последовать за мной.
Вокруг пиков Усадьбы Времен года ни облачка. Наоборот, когда Чжоу Цзышу смотрит вниз, под его ногами расстилается светящийся океан — город, огни, его питающие, и гул жизни.
— Чахоточный, что ты тут забыл? Мой брат ждет тебя.
— Назови меня так еще раз и увидишь, что будет, когда я тебя найду.
— Старший брат Цзышу, — смеется она. — Жизнь моего брата — теперь твоя забота. Пообещай, что будешь хорошенько приглядывать за ним.
— Знаю. Я обещаю. Ступай с миром и будь счастлива, глупая девчонка.
Вэнь Кэсин, всегда с легкостью не спавший ночь напролет, отключается на закате, положив голову Чжоу Цзышу на плечо. Они сидят на крыше павильона, и Чэнлин прямо туда приносит вечернюю порцию ледяной воды.
Бэйюань и У Си согласились отправить их к подножию горы Чанмин, где столько лет прожил Е Байи. Завтра они уезжают — так что к лучшему, что Вэнь Кэсин поспит побольше перед путешествием сквозь снега. Холод для них полезен, но лед и ледяной дождь — это все равно кошмар.
Одной рукой Чжоу Цзышу наливает себе чашу воды. Другую, переплетя с ним пальцы, обеими руками сжимает Вэнь Кэсин.
Тут слишком низко для облаков под ногами. Горизонт усеян остроконечными крышами и немногочисленными сторожевыми башнями, на которых с наступлением ночи вспыхивают сигнальные огни. Закрыв глаза, Чжоу Цзышу может различить отдаленный гул бегущего вперед времени.
— А-Сюй, — невнятно окликает его Вэнь Кэсин. — Я уснул. Луна еще не взошла?
— Нет.
— Это хорошо. Я думал, мы пропустим нашу последнюю луну в городе.
— В горах она гораздо ярче, — Чжоу Цзышу оборачивается так, чтобы прижаться губами к макушке Вэнь Кэсина — на достаточно долгий срок, чтобы безошибочно принять это за поцелуй. — У нас будет куча возможностей полюбоваться ею, когда мы вернемся домой.
— Я уже давно дома, — говорит Вэнь Кэсин. — Наверное, с тех пор как встретил тебя, А-Сюй.
Чжоу Цзышу сжимает его руку. Отпивает еще воды.
Забавно. Он тоже.