Work Text:
Первое, что Чикара видит каждое утро после пробуждения — лицо Футакучи Кенджи.
Иногда он видит только его затылок, или профиль, который красиво очерчивают рассыпавшиеся по подушке волосы. В дополнение к лицу идут руки, с обрисовывающимися под кожей бицепсами и трицепсами, рельефная спина и ноги, длина которых противоестественна самой природе. Видеть все это он, может, и не хотел бы, но не видеть уже не может.
Но хуже всего, когда он видит задницу Футакучи, с которой сползло одеяло. Задница эта с крепкими, упругими ягодицами, в неумолимо обтягивающих трусах каждый раз вызывает в нем противоречивые чувства.
Иногда ей хочется дать пинка. А иногда сжать ладонями посильнее, притягивая обладателя этой самой зданицы к себе.
Энношита и Футакучи — соседи по комнате в университетском общежитии, и это, считает Чикара, его карма за прегрешения в прошлой жизни. В прошлой жизни он, видимо, был очень плохим человеком.
У них уходит почти два месяца на то, чтобы начать разговаривать не как сцепившиеся кошка с собакой, а хотя бы с легким шипением через зубы, и еще полгода на то, чтобы начать иногда вместе ходить в качалку, кино и на волейбольные матчи университетской команды.
Чикара всегда знал, что после школы сам бросит играть, но почему бросил Футакучи он не знает. И по правде, знать не хочет. Но то, что у них есть нечто общее почему-то греет его где-то изнутри. Так, что иногда даже хочется лишний раз открыть окно, чтобы сошел румянец, который непрошено появляется, если смотреть на отжимающегося каждое утро и каждый вечер Футакучи.
Или на Футакучи, склонившегося над учебниками.
Или на Футакучи, который бездельничает, читает мангу или играется в телефон, валяясь на кровати, и его спортивные штаны обтягивают эту его чертову задницу так, что можно изучать анатомию.
Да в общем-то если даже просто так смотреть на Футакучи.
Переломным моментом их проживания становится первая совместная пьянка. После которой каждый из них вынужден признать, что экс-капитан команды-соперника на межшкольных отборочных по волейболу, ничего так парень.
Вслух они этого, конечно, не говорят.
Шумная толпа только что сдавших все экзамены первокурсников набивается в ближайшую к кампусу изакайю. Чикара не считает, сколько кружек уже выпито до того, как рядом с ним вместо одногруппника оказывается Футакучи. Каким только образом смог уместиться на этих тридцати квадратных сантиметрах пространства между ним и остальными. На тренировке, когда тягает штангу, он не кажется таким компактным.
Чикара не помнит и сколько кружек выпито после. Вместе. Кажется на спор. И возможно даже на брудершафт. Он смутно помнит их дорогу домой. Только обрывочные фразы с классическим “ты меня уважаешь”, руки Футакучи у себя на заднице и то, как они лежат между своими кроватями прямо на полу, полностью одетые, как нет совершенно никакой возможности даже пошевелиться и они просто смотрят друг на друга.
Помнит какие у Футакучи длинные ресницы. Пальцы, пахнущие жареной курицей, когда он проводит ими по его, Чикары, губам. И как он сам, не желая уступать, находит в себе силы потянуться к руке Футакучи, сжимает её и, кажется, так и проваливается в сон.
Чикара не знает, о чем сожалеет больше — о том, что не умер вчера, о долбящем в дверь коменданте или о том, что просыпается он в своей кровати. Один.
В тот день он понимает, что первое, что он видит каждый раз после пробуждения — лицо Футакучи. Сегодня оно спокойное, словно умытое солнечным светом, все мимические морщинки ехидства и насмешек сейчас стерты и на этом лице нет ничего, что обычно так бесит Чикару, но без этого всего Футакучи как будто и не Футакучи, а это бесит ещё больше.
Поэтому Чикара со стоном скатывается с кровати, будит Футакучи пинком под задницу и идет открывать дверь. Оказывается, вчера они разбили в коридоре горшок с цветком. Этого Чикара совсем не помнит, но сознание подсовывает очень расплывчатые образы выдернутого из горшка зеленого куста, который Футакучи преподносит ему, словно букет цветов.
Если бы он верил бредням похмельного сознания, то даже начал бы переживать, что, кажется, в благодарность за это Футакучи требовал поцелуй. И даже его получил. Но Чикара не верит. Он же ещё в своем уме.
Совместная выплата компенсации общежитию сближает куда больше года проживания на десяти квадратных метрах бок о бок.
И через пару дней Чикара вдруг обнаруживает себя на кровати Футакучи, спина его упирается в стену, ноги немного свешиваются с края и ему, конечно, неудобно, но он готов потерпеть. Он читает очередной сценарий для написания рецензии — домашнее задание между семестрами, а Футакучи лежит головой у него на коленях и, вытянувшись, насколько это позволяет спартанская кровать общежития, лениво перелистывает свои черновики курсовика по механике.
Это что-то совершенно естественное и закономерное, что происходит в их жизни. Стираются рамки личного пространства, сменяясь почти физиологической потребностью касаться друг друга. Потребностью настолько сильной, что просто прикосновений мало. Жадность — человеческая натура, и чем больше ты получаешь, тем больше хочешь.
Только так можно оправдать то, что прямо посреди очередного разговора Футакучи вдруг немного склоняется к Чикаре и целует его. Тот от неожиданности выпускает из рук книгу и карандаш, проходит пара мгновений до того, как он закрывает глаза и отвечает на поцелуй. Оказывается, они оба люди, и оба такие жадные.
После щеки Чикары горят, и от этого ему хочется провалиться сквозь землю. Не от поцелуя, нет, поцелуй слишком хорош. Его неплохо бы повторить. И не краснеть как невинная школьница. (Технически, поправляет он себя, в некотором роде так и есть, но Футакучи об этом знать не надо.)
Тем более, что на щеках у того тоже румянец. И это примиряет Чикару с произошедшим.