Work Text:
Лесная чаща переливалась всеми оттенками зеленого, от глубокого изумрудного до оливкового в самых ярко освещенных уголках, простиралась во все стороны, так что ей не было конца и края. Деревья уходили толстыми стволами далеко вверх, раскинутые ветви переплелись друг с другом и плотной малахитовой сетью закрыли небо, оставляя солнцу редкие пробелы между сучьями и листьями, в которые оно робко заглядывало и роняло золотистые пятна на сочную траву. О дорогах и мечтать не стоило: едва ли здесь вообще кто-то ходил когда-нибудь, — и она взялась сама прокладывать себе узкую петляющую тропку меж цепких кустарников и бесчисленных муравьиных домишек. «Каждая жизнь ценна», — учила ее мама, когда она была совсем маленькой. Несмотря на избранный жизненный путь, она четко придерживалась этого принципа — когда дело не касалось врагов и жертв, конечно, а вот ненароком лишить жизни с десяток невинных существ, ежедневно трудящихся не покладая лапок, не хотелось.
Она перешагнула через низенький кустик с подозрительно алыми шариками ягод и осторожно раздвинула густые заросли перед собой. В земле копошилась мелкая живность и никаких капканов или охотничьих сетей. Удовлетворенная, она двинулась дальше.
Эти земли были ей незнакомы. Ей, наемной убийце, не раз доводилось коротать вечера в засадах подле пыльных дорог и бесшумно пробираться через разного рода растительность к лагерям и местам привалов, где те, кто был ей нужен, отдыхали, не подозревая о крадущейся к ним в ночи кончине, но этот лес она видела впервые, а отсутствие даже намека на тропинки или чьи-то следы говорило о том, что она — первый человек, которого, в свою очередь, видит этот лес за долгое время. Все дороги, отмеченные на единственной карте, что была у нее с собой, остались далеко позади: сюда она добиралась уже по мутным и путаным указаниям заказчика, потратив большую часть времени на поиск нужной развилки и теперь полагаясь исключительно на опыт, интуицию и случай, потому что указания эти обрывались как раз на развилке, а дальше: «Иди вперед и не оборачивайся, и тогда найдешь, обязательно найдешь...»
Заказчик тоже был мутным: невзрачный балахон с рукавами, свисавшими до пола, и капюшоном, но это все ничего, половина ее клиентов приходили именно так, скрывая все, что могло бы их выдать, все ничего, если бы не его лицо, которое мельком все же можно было разглядеть. Оно казалось серым и высеченным в древесной коре — настолько глубокими были морщины и складки у рта — черной щели, изредка сверкавшей чем-то металлическим, когда он говорил, коверкая звуки и глотая слова. Пальцы у него тоже были узловатые, как древесные корни, и потому пугающие — в тот день она кое-как подавила желание попросить его убрать ладони со стола. Поначалу она хотела отказаться: странный гость не внушал доверия, пришедший невесть откуда, да и дело было не совсем по ее части, — но предложенная сумма все-таки ее убедила. За свою работу она брала достаточно, чтобы ни в чем не нуждаться: чаще всего одна знать заказывала другую и готова была отвалить за желаемое любую сумму, - а это задание могло избавить ее от необходимости работать на долгие-долгие годы.
«Говорят, ты хорошо справляешься, когда нужно кого-то найти», — хрипел голос из-под капюшона, темная щель изогнулась улыбкой. Да, находить она умела, даже тех, кто прятались и бесконечно скрывались, из-под земли доставала. Теперь из-под земли требовалось достать не кого-то, а что-то. Достать и принести в целости и сохранности, и отдать прямо в руки с этими узловатыми пальцами. Это было проще, чем с мертвыми — почему же цена была такой высокой? Неужели, это что-то было и правда настолько ценно?
Где-то над головой гаркнула птица. Она подняла голову, но увидела только мелькнувшую в просветах тень, что на мгновение стерла с травы рассыпавшийся по ней крапинками солнечный свет. Тень исчезла, должно быть, хлопая крыльями, но тишина в роще будто съедала любой шум - съела и хлопки, оставляя только звуки ее шагов.
«Странное место», — подумалось ей, — «ни зверей, ни птиц толком — вот, разве что. Тихое какое. Диковинное даже».
Словно в ответ на ее мысли, неподалеку что-то зашевелилось, зашелестело. Она застыла на месте каменным изваянием и прислушалась, глазами изо всех сил стараясь отыскать, откуда идет этот шелест. Из-за дерева чуть поодаль высунулась волчья голова. Взгляд хищника был устремлен в сторону, и это спасло ее, успевшую шмыгнуть за исполинский пень, поросший мхом, до того, как он что-то заметил. Она лежала на земле, прижавшись к мягкой от мха коре щекой и вслушивалась в тишину. Шелест по-задумчивому медленно переместился влево, остановился там - наверное, подумала она, принюхивается, ищет, - и стал уверенно приближаться. Нащупав в сапоге охотничий нож, она крепко сжала рукоятку в ладони и напряглась всем телом. Сердце билось, как бешеное, с фантомным грохотом ударяясь о ребра, руки взмокли и предательски тряслись. Она вдруг почувствовала себя на месте тех, «заказанных»: теперь охотилась не она, а на нее, сейчас зверь помучает ее ожиданием, а потом, стоит ей шелохнуться, рывком запрыгнет на нее, разинув клыкастую пасть и выпустив когти, и тогда поможет ли нож...
Шорохи вновь остановились и начали удаляться, затихая, пока не смолкли насовсем. Когда она рискнула оторваться от земли, волка и след простыл. Она выпрямилась, небрежно и сердито отряхиваясь, укоряя себя за эту недостойную ее слабость, и решительно прошлась прямо по пню, неодобрительно скрипнувшему под ее весом.
В какой-то момент в нескончаемую вездесущую зелень вторгся серый цвет холодных твердых камней, некоторые из которых, похоже, были ростом с нее и даже выше. Она подошла ближе, присмотрелась, прижала ладонь. Серый принадлежал не просто камням, а обломкам стен, раскрошившимся местами плитам и блокам — руины неведомых построек теперь окружали ее, выглядывая тут и там из-за деревьев, прячась тут и там под ногами. Она осторожно обходила каждый обломок, попадавшийся на пути, и с любопытством и восхищением изучала их и покрывавшие их множественные царапины и куда более редкие надписи на неизвестном языке, рисунки и орнаменты. Ее уже не волновали ни ловушки, которые могли ее поджидать, ни букашки, которых она могла невзначай задавить — все ее внимание было приковано к загадочным частям чего-то, следам кого-то, кто жил здесь когда-то, следам того, что случилось так давно, что за это время здесь вырос непроходимый лес, а дождевая вода местами сточила непоколебимую твердость и стерла часть надписей, так что узнать их посыл было невозможно.
«Откуда?» — гадала она, ощупывая очередную часть чего-то большого и мощного. — «Что здесь было? Крепость? Усадьба? Город?»
Замедлив шаг, она виляла между камнями, пока краем глаза не уловила что-то, еще более занимательное, чем холодные серые останки неведомо чего — что-то яркое светилось впереди, сияло, золотое, как солнце, которого здесь так не хватало.
Она протиснулась между двумя обломками, раньше, судя по всему, образовывавшими красивую округлую арку, перелезла через громадный кусок обрушившейся стены — и увидела.
Россыпь мелких камешков, припорошенная пылью, кое-где проглядывали зеленые ростки, а в центре цветок, казавшийся золотым, но на деле вобравший в себя все цвета радуги. Бутон, едва заметно раскачивавшийся из стороны в сторону, не взирая на полное безветрие, притягивал взгляд и затмевал однообразную зелень вокруг, что теперь, от такого контраста, казалась почти черной. Словно вмиг наступила ночь, и единственным, что ее освещало, был сияющий, почти искрящийся цветок — наверное, так выглядит звезда, упавшая с неба.
От открывшегося вида все ее тело переполнил трепет, какого она еще никогда не испытывала. Затаив дыхание, она опасливыми шагами подступила к находке, не имея ни малейшего представления о том, что это такое: в самом ли деле цветок или, может, и правда звезда, рассекшая однажды ночное небо и приземлившаяся здесь, вдали от людских глаз, жадных до зрелищ и невиданных доселе чудес?
«Найдешь, обязательно найдешь...»
И она нашла. И опустилась на колени, и протянула подрагивающую руку, не решаясь прикоснуться. А когда все же решилась, поняла, что лепестки или то, что было на них похоже, было горячим, как пламя в печи, но не обжигало и не ранило, а бутон не просто качался — он пульсировал, будто скрывавшаяся внутри него волшебная сила (а в том, что она там была, у нее уже не осталось сомнений) рвалась наружу. Она смотрела и смотрела, напрочь позабыв о том, что должна это кому-то принести. А должна ли?
Яркий свет и мерцание так манили, что ей не сразу удалось оторвать от них немигающий взгляд и перевести его на остатки стены прямо напротив. Там, на испещренном трещинами камне, какая-то надпись чернела и тоже, казалось, пульсировала в нетерпении, ожидая, когда на нее обратят внимание. Надпись была все на том же незнакомом языке, но чем больше она в нее вглядывалась, тем более привычными выглядели начертанные или, скорее, выцарапанные и залитые потом черной краской символы, тем больше они походили на буквы, складывавшиеся в слова или подобие слов, она сощурила глаза, силясь их разобрать:
«Дар...реликв...потомок...явится, чтобы...»
— Эй! Ау! Э-э-эй!
За спиной зазвенело и задребезжало. Напрочь позабыв о предостережении заказчика, она резко обернулась на голоса.
— Маришка! Ты чего? Мы тебя зовем-зовем, а ты не отзываешься! — белобрысая Лерка в ярко-голубом, как небо, сарафане остановила велосипед почти у самых ее ног и удивленно смотрела на нее большими глазами, еще голубее, чем сарафан, в почти белых ресницах.
Разбросанные вокруг каменные обломки съежились до оставленных нерадивыми рабочими бетонных блоков, которым так и не суждено было стать домом. Черная надпись впечаталась в стену плоскими неприличными загогулинами.
К Лерке присоединилась обладательница второго велосипеда Даша, кудрявая и вся такая мягкая и круглая, как облачко, которое насилу запихнули в полосатую майку и шорты:
— Смотрим, а тебя нет нигде! И не сказала ничего: куда пошла, зачем пошла... Тебя твоя мама искала, - взволнованно сообщила она.
Маришка подскочила, испуганно ахнув. Одуванчик, одиноко торчавший из щели в асфальте, печально дрогнул на упругой ножке.
— Блин, — протянула она, — крышка мне...
— Да ладно, прям уж крышка...
— Ага, это ты мою маму не знаешь, — Маришка отряхнула спортивные штаны от пыли, травинок и мелкого мусора. — Ладно, побегу. Пока! — она заторопилась прочь от пустыря, но через пару шагов, спохватившись, обернулась и окликнула подружек: — Туда не ходите, — рука с выставленным указательным пальцем взметнулась вверх и махнула в сторону старого заросшего дворика, — там собаки!
— Хорошо! — крикнули ей в ответ, и она прибавила шагу. Впереди прямоугольным замком возвышалась многоэтажка, где в самой высокой башне готовились на ужин овощи и где в тысячный раз репетировали очередное: «Ну как так можно, уйти и не сказать, а? Не поранилась хоть нигде?»