Work Text:
— Чего-о?! Они с дуба рухнули?
Именно этот вопрос задал Леха Каракозов утром одиннадцатого января перед дверьми деканата, когда четвертый курс филфака в лице старосты все же героически превозмог и выпнулся на экзаменационную сессию после десяти дней непрекращающегося пьянства, разврата и споров о категорическом императиве у Канта и прочего старья.
Леха был капитаном факультетской сборной ЧГК, учился на традиционно женском факультете, в интригах разбирался на уровне чуть отличном от нуля и часто во имя выгоды косил под тупую пехоту. Ругался он, несмотря на собственную развеселую биографию, папу-искусствоведа и маму-начальницу службы внешней разведки, редко, но сегодня у него кончились приличные слова.
Нет, они раньше предупредить не могли?!
Двери деканата презрительно молчали во всей своей псевдоимперской красе, и только котик Черныш — смесь бульдога с носорогом, простите, мейн-куна с литанским фелинксом-телепатом, привычно делал хобу на гравиподоконнике.
Черныш, надо сказать, хорошо устроился в жизни. Кроме филологов, его кормили ещё и в консерватории напротив, и медики, и даже академия ФСБ с филиалом службы внешней разведки. Лёха ему завидовал.
— Не с дуба рухнули, а мульки выбило, — рядом с Лехой нарисовалась их кураторша Татьяна Владимировна Дубынина, подпольная кличка «феечка Динь-Динь», человек редкой злопамятности и злоебучести, — вылези уже из своего двадцатого века, Каракозов. Что тебя смущает в объявлении деканата?
Леха вовремя заткнулся, хотя его так и распирало.
Черныш перестал намывать под хвостом и насмешливо поглядел на Лёху, точно спрашивая, кому студент Каракозов будет платить чеканной монетой. Кураторша Дубынина так и лучилась ехидством.
— Так что смущает, Каракозов?
— Ничего, — ответил Лёха в меру злобно, отдал честь и потопал в общагу: сообщать однокурсницам охренительные новости.
Однокурсницы похмелялись огуречным рассолом и напоминали толпу несвежих зомби. На всякий случай Лёха занял оборонительную позицию.
— Девки, доцент Кукухин заболел.
Девчонки хором застонали.
Милейший Илья Владимирович читал им историю компаративистики, введение в формульное литературоведение и специальность. Учёным он был отличным, а преподавателем… не очень. Достаточно сказать, что на его парах спали мухи и не ебались мыши. Не из уважения, а потому что тоже спали. А вы бы не заснули, если бы скучное порно из «Волхва» при вас, мямля и стесняясь, обозвали бы «любовный акт»? Зато Илья Владимирович, натурально, был божьей булочкой, никогда не козлил и ставил автоматы просто за то, что ты приходил на хотя бы на половину семинаров. А вот Ромашка…
— Кого поставили на замену? — мрачно спросила Светка — Лёхина подруга ещё с детского сада, круглая отличница и мисс Википедия 2342 года. Светка, как всегда, зрила в биос.
— Ромашову. Нам конец.
— Да ладно, все не так плохо.
— Расскажи это ультрамарам. К нам едет Шахриян.
От неожиданности комната погрузилась во мрак — это по всей общаге выбило пробки. Светка и Лерка достали с антресолей атомную керосинку.
— Ультрамары ещё поймут, а вот фениксийцы и саламандры…
— Блядь. А можно повеситься?
Леха своих девиц понимал. И налил всем шнапса.
Не то чтобы Елена Владиславовна была уж таким ужасом, летящим на крыльях ночи. Филфак она держала железной рукой и порядок во время своего деканства навела, как в буддистском монастыре. Читала она методику литературы и историю литературного образования, своих дипломников и аспирантов таскала, как котят, за шкирку, отличалась нравом справедливым и неподкупным, и всегда ставила ту оценку, которую ты заслуживаешь.
В этой жизни она не выносила ровно две вещи: лизоблюдов и доцента Шахриян, с которой когда-то училась. И с шансами, экзамен на замену мог пройти гладко, но…
Но с Большой земли на встречу выпускников прикатила Элеонора Самуиловна Шахриян, в девичестве просто Эля Соловьева. С деканом Ромашовой они не поделили сначала научную руководительницу по античке, а потом и любимого мужчину. Тогда ещё не профессор Чистяков гулял с тогда ещё не деканом Ромашовой, читал пылкие монологи о тепловой смерти Вселенной, но женился на оборотистой просто Эле, от которой через полтора года сбежал, вопя на весь рукав Ориона: «Чума на оба ваши чума». Ромашова этого не забыла. И не простила.
Стоило ей хотя бы услышать имя доцента Шахриян, которую она именовала не иначе как «имперско-либерастический флюгер на крыше заштатного лупанария», как у декана Ромашовой настроение с отметки «слегка плохое» падало на отметку «восьмибалльный шторм».
Не все это переживали. Ринку Смирнову, круглую отличницу, между прочим, которая на госах сослалась на фундаментальную монографию Шахриян «Развитие и трансформация образа антагониста в массовом сознании на рубеже XX-XXI веков на примере любовных, фантастических и фэнтезийных романов» и ее же скандальную книжку «Психоаналитическая интерпретация фаллических образов и мотивов в образах маскулинно-доминантных персонажей ахретипа агрессивный правитель и истинный король», так и вовсе распределили на Плутон, на кладбище астродроидов. Фимку Панъюя турнули переводчиком в Эпсилон Тукана на закрытый проект, с которого он не присылал и завалящей открытки.
До экзамена по литературе раннего новейшего времени народов Дальнего Востока оставалось ровно три дня. Ромашова лютовала уже сейчас и не собиралась делать скидку на то, что Лёхина тетя — ее лучшая подруга. Наоборот, она написала, что с удовольствием проверит знания всей группы и особенно старосты, который настолько разленился, что не заполняет электронный журнал.
— Девки, я помру… вы это, считайте меня этатистом.
Светка стукнула его раритетным томиком Монтеня.
— Леша, выучи уже социологию. Эгалитаристом.
В назначенный день Лёха чуть не проспал и опоздал на магнитобус, который сломался аккурат между университетом, космопортом и крематорием. С трудом он прорубился через сугробы и дочапал до родной альма-матер раньше однокурсниц, но и здесь его ждала засада: у главного входа меняли стекла. Рабочие нихрена не понимали на общегале и только печально опускали разноцветные хвосты. От полного позора Лёху спас Черныш, который с царственным видом провел по полузатопленным ещё с войны подвалам, правда, не бесплатно, а затребовал дань угощением и поцелуйчиками. Черныш был тот ещё ксенофил.
— За что я тебя, скотину такую, люблю? — сказал Лёха и почесал Черныша за ухом. Тот сверкнул зелёными глазами, подставил жопу под поглажку и ушел, не соизволив ответить. Наскоро отмывшись в мужском туалете, Лёха пошел сдаваться первым. Не хотел делать себе нервы и сношать люстры. Вместе с пятёркой добровольцев он вошёл в аудиторию…
И чуть не покрылся чешуей.
Аккурат между шипящими друг на друга деканом Ромашовой и ушедшей по политико-административной части доцентом Шахриян сидела Ольга Викторовна Альбицкая — их сиятельный старший преподаватель с лицом дамы Серебряного Века, известная ласковой улыбочкой, дотошностью прокурора на расстрельном процессе и очень вежливыми рецензиями, после которых завзятые плагиатчики хотели удавиться или травануться.
Что и говорить, блистательная Ольга Викторовна слыла садистом широкого профиля. Студентов, не сдавших ей зачёт, никто больше не видел.
Лёха пересдавал ей стиховедение четыре раза и под конец говорил пентатоном.
— Алексей, с вами все в порядке? — участливо спросила Ольга Викторовна и мягко улыбнулась. Лёхе тут же стало стыдно за свой вид: «Охотился в горах Тибета на некромантов из Анненербе и личинки тиранидов, попутно удрав из черной дыры, напугал галактический ужас, тормозил головой, парашютом и скафандром».
— Так точно, Ольга Викторовна!
— Тяните билет. Медленно, вдумчиво. Не рубите стол десантной секирой, он государственный.
Над Лехой тогда ржали три потока, а он… ну, увидел человек в мухе личинку тиранида, тварь восьмилапую и ядовитую, ну, понервничал немного, с кем не бывает. Муху потом все равно Черныш сожрал.
— Алексей? Вы нас слышите?
«Нам всем пизда», — понял Лёха по улыбочке Будды и с истинно самурыльским пофигизмом вытащил билет.
— Основные приемы построения сюжета в жанре сянься и уся в первой половине двадцать первого века.
— Полчаса на подготовку, — сухо сказала декан Ромашова, — не вздумайте пороть чуши. Практическое задание — анализ редактуры трёх изданий выбранной новеллы.
В полной прострации Леха дотрюхал до своего места, сбив на ходу парочку стульев.
Удача была той ещё сукой. Лехе достался единственный билет, которого он не знал.
Вернее, как. В начале сентября он сподобился прочитать Эрху, которая в его личном рейтинге мерзостей затмила даже Генри Миллера, фаулзовского «Волхва» и устав фениксийцев.
Что во всей этой херне находили девчонки и треть парней, Леха не знал и знать не хотел. Достаточно того, что после прочтения экстр он долго плевался и на волне праведного гнева накатал пьесу вольным ямбом, где гордая римлянка Лукреция отдоминиздила Тарквиния страпоном в задницу, а ему внезапно зашло, ведь в глубине души каждый насильник жаждет, чтобы его выебали и научили родину любить.
Леху прошиб холодный пот. Он представил, что сделают с его хладным трупом мама и тетя, и понял, что Господь такого не творил даже с черепахой.
К слову, о черепахе. В лехиной несчастной голове замелькали события и факты, а сам он припомнил сюжет, от которого его хотя бы не тошнило.
Двадцать пять минут из тридцати Лёха тупил, пытаясь вспомнить сюжет, но в голову почему-то лезла лишь проклятущая черепаха и чисто восточная порнуха с мечом.
Время истекало. Доцент Шахриян сидела с видом «что я вся такая прекрасная и утонченная делаю посреди этой дыры», декан Ромашова точила ножи. Лёха уже собрался проситься на переэкзаменовки в феврале, как вдруг….
Его осенило.
Почти против воли в Лёхиной голове зазвучал голос Маринки — его девушки и крутого психотерапевта-нейрофизиолога. Маринка служила нейрокорректором в космофлоте, училась на седьмой ступени гештальта и психодрамы и как-то раз, между траходромом и просмотром «Приключений кайдзю в космосе», выдала такую зажигательную лекцию о детско-родительских отношениях и сепарации, что Лёха чуть не втюрился в нее по второму разу.
Это могло если не прокатить, то заслужить ему честную тройку.
Едва в экзаменационной клепсидре упали последние капли, Лёха встал из-за стола и пошел пугать комиссию.
— В начале двадцать первого века, с развитием интернета и коммуникационных технологий в пост-тоталитарных странах Юго-Восточной Азии, так называемая низовая фэндомная культура стала одним из инструментов демократизации общества, поскольку культура элитарная и произведения большой литературы находились на прикорме у государства и совершенно не отражали жизнь и гендерные чаяния молодых китаянок и японок. Вообще, все началось ещё в поздние восьмидесятые годы, когда в Японии стали выходить манга и новеллы соответствующего содержания…
Леха слово в слово цитировал лекцию их комиссара, когда тот в очередной раз пытался бороться с дедовщиной и бесчинствами по отношению к местному населению, но доцент Шахриян аж поперхнулась.
— Какого такого содержания, Алексей?
— Яойного и юрийного, товарищ доцент, — широко улыбнулся Лёха, — явившееся следствием традиционного восточного женоненавистничества и травмы модернизации.
Он опять цитировал комиссара Авернуса, который, мужик, конечно, был толковый, но временами его носило по волнам гипера без руля и без ветрил.
— А больше всех, — сказал он уже от себя, — баб ненавидели другие бабы, что ваще не по-пацански и признак трусости. Товарищ декан, разрешите пропустить муть про пережитки прошлого и перейти к непосредственному анализу сюжетных диспозиций?
Декан Ромашова как раз пила кофе и чуть не выплюнула апельсиновый десантино.
— Разрешаю. Студент Каракозов, быстро переходите к сути дела.
— Дорогая Елена Владиславовна, — доцент Шахриян выдала акулью усмешечку, — не переживайте. Мы все понимаем.
— Мы это кто? Одноглазый дракон Масамунэ? Алексей, комиссия ждёт ответа. Сюжет. Мне нужен сюжет.
Это было так сигануть в артезианский колодец на Калибане: холодно, страшно, а на выходе тебя ждёт зубастая пасть какой-нибудь эндемический твари.
— Эээээээ….основу сюжета сянься составляют… ээээ, три линии: социальная, где нам рассказывают, о том, что все плохо и герой полный фениксиец в плохом смысле, но типа приличные люди ничем не лучше и любовно-детективная, оформленная в качестве расследования с долгими флэшбэками, которые на самом деле воплощают путь героя к себе, и защиту традиционных китайских ценностей, и возвращение бунтаря в лоно святой католической…. Я… я что, сказал чего-то не то?
Ольга Викторовна, на реакцию которой Лёха предпочитал ориентироваться, загадочно молчала.
— По сути правильно, а по форме... Скажите, Алексей, а что же не даёт такой громоздкой композиционной структуре рассыпаться? Вы должны были разбирать этот вопрос с Ильёй Владимировичем.
Лёха на той паре спал мертвым сном, но на выручку ему, как всегда, пришла Маринка, которая много говорила о попяченных из большой литературы ходах. У Толкина, например.
«Властелина Колец», как и «Песню Льда и Пламени», Лёха так и не прочитал. Сдох.
— Эээээаааамммм…. Всему этому безобразие не даёт рассыпаться прииииемммм….а-ааа…. Забыл, на языке вертится, так нашего капеллана звали… О! Брат Нарративус!
За дверью грюкнуло что-то тяжёлое и раздалось увесистое «Бля».
Это Светка пыталась прорваться сквозь глушилки.
Ромашова встала из-за стола и резко открыла дверь аудитории:
— Закревская, ваш декан, конечно, лопух, но мозги и аппаратура все ещё при ней.
Она широким жестом вытащила жучка из-за своего воротника.
— Выбирайте: либо вы идете слушать японскую попсу, либо получаете оценку на балл меньше.
Лёха чуть не пробил головой пол.
В его личном хит-параде японская попса была изобретением святой инквизиции для борьбы с еретиками. А Светка просто терпеть не могла сладких мальчиков, да и девочек тоже.
Ромашова не просто лютовала, а устраивала геноцид.
— Балл ниже.
— Отвечать пойдете после Алексея. Без подготовки.
Ромашова не успела дойти до своего места, как Шахриян спросила сладчайшим голосом:
— Так что вы говорили про брата… как его… запамятовала?
— Брата-капеллана Нарративуса. Но это человек, а в сюжете, — с каким удовольствием Лёха наблюдал, как у доцента Шахриян вытягивается лицо, — в такого рода сюжетах используется прием нарративных параллелей. Возьмём, к примеру, новеллу Мосян Тунсю «Основатель Тёмного Пути». Она примечательна тремя приемами.
— Какими же? — Ольга Викторовна, изображавшая минтайский стыд, аж встрепенулась заинтересованно. Как стальная птица с Мортумонта.
Сначала она споёт тебе колыбельную, а потом сожрет твое сердце, печень, а в конце выклюет тебе глаза.
— Нарративная параллель, двойничество… столкновение перспективы. Собственно, нам в начале авторша выдает перспективу помешанного на приличиях и власти общества. Был неблагодарный пёс Вэй Усянь, который трахался с тамплиерами и часовню, то есть типа сдал оккупантам родную хату в Пристани Лотоса…
— Алексей, будьте любезны, конкретнее.
Доцент Шахриян, вроде, и вела себя вежливо, вот только Лёха знал, что такие сладенько-вежливые люди сначала напиздят тебе, как губернатор перед выборами, а потом тишком напустят в твою каюту что-то вроде Циклона-Омега, и ты не только лёгкие выблюешь, но и без скафандра в открытый космос по доброй выйдешь.
— Товарищ доцент, так я конкретнее некуда. То есть смотрите, нам говорят, что главный герой — полное чмо. А дальше всю дорогу автор показывает, что герой, конечно, немножко всратый, как капитан ультрамаров, когда от него жена ушла, но в целом норм, а вот по обществу святая инквизиция плачет. Это, как его… о! Отношение как к нарциссическому ресурсу: ты плохой, негодный, много воли хочешь, поэтому мы тебя сожрем. Там почти все старшее поколение, кто не нарцисс, который жрет собственных детей, тот психопат.
— Как это неожиданно. Алексей, вы что, знаете слово «нарцисс»?
Попробовал бы Лёха не знать. Не после Маринкиных откровений о том, кто сидит в начальстве космофлота.
— Да. Это любимые цветы моей девушки. Она без них просто жить не может. Так вот, эта их та ещё цаца, мадама Юй…
— Госпожа Юй, Алексей. Вам сколько раз повторить, — Ромашова вновь начала закипать, — что герои художественных произведений не ваши ро…
— Елена Владиславовна, вы меня простите, но у меня больное. Вот вы говорите, что не соседка она мне, а вы вице-адмирала фон Ансбах вспомните, дура же некомпетентная. Сколько пацанов и девчат положила только потому, что ей показалось, что мильдары на нее наехали? Что наши пропагандоны про нее кричали: женщина несравненной гордости? По мне, так это баба невъебенной дурости.
Лёха на той войне потерял друга и старшего брата. Адмиральшу фон Ансбах посмертно приставили к награде и повышению, а остальным велели не вякать. Ну, Лёха формально и не вякал.
Не считать же его ответ наездом? Ольга Викторовна сидела с мрачнейшим видом.
— Алексей, подобные параллели неуместны.
— А брат-капеллан Нарративус говорил, что уместны, и мелких феодалов надо пи… уму-разуму учить, что главный герой и делает. Вот смотрите, после своего воскрешения главный герой выдает по морде своему кузену и его мамаше. Это вроде как лычка в строку, но из дальнейшего содержания романа мы поймём, что все не просто так. И мадам Мо, и мадам Юй — типичнейшие мамашки с амбициями, которые носятся со своими корзиночками, как сенат с законом о разоружении. Да черт, их даже зовут одинаково: Юй Цзыюань и Мо Цзыюань. Да она же типичная молодец среди овец, точь-в-точь вице-адмиральша Ансбах.
Лёхиного старшего брата Серёгу, так на минуточку, каперанга, эта дура приказала забить до смерти, когда ее сыночку отправили под трибунал за спекуляции водой для некомбатантов.
То что адмиральша Ансбах была шесть лет как мертвая, Лёхиной ненависти к ней не убавило. Доцент Шахриян обмахнулась веером с пионами.
— Какая прелесть. Алексей, вы вообще в курсе о существовании омонимов?
— В курсе, но мне пофиг, у меня, товарищ доцент, концепция! Смотрите, нам всю дорогу показывается, что не важно, мужик ты или баба, но если ты решаешь, что тебя крупно обидели, и тебе все должны, то случается полная хрень. Потому что агрессор, который лезет на позицию трехлетки, вообще-то полный пи… кошмар. На том стоял и стоять буду.
Ромашова сидела с такими видом, будто терранская сборная по космическому хоккею наконец взяла что-то приличное, а не только вышла в плей-офф.
— Элечка, как видишь, и наши студенты могут сказать что-то умное.
— Для первого курса было неплохо, но вот для четвертого… Слабовато. Даже на тройку не натянем. Молодой человек, ваши умопостроения слишком просты. Удивите нас. Правда, время выходит…
— Пятнадцать минут ответа ещё не прошли, — Ольга Викторовна перевернула клепсидру, — мы послушаем.
И у Лёхи точно открылось второе дыхание:
— Собственно, сюжетных двойников у главного героя четверо. Все они выражают как худшие, так и лучшие стороны человеческой натуры. Например, Цзинь Гуанмяо сближается с Вэй Усянем через линию молвы, низкого происхождения и толпы, которая уничтожает их репутацию под чужим чутким руководством. Оба они талантливы, обоим покровительствовали благородные мужики не от мира сего, но разница намного глубже. Из благодарности Вэй Усянь отдает сыну своего покровителя ну это, буквально, часть души, он благороден и не ищет, кого бы нае… обмануть, в то время как Цзинь Гуанъяо всю дорогу лишь берет. По сути, он обманывает и использует человека, который за него вписался, и делает друга как бы соучастником самого поганого мокрого дела из возможных.
— Попрошу, там все были хороши, — перебила его доцент Шахриян, — все мудаки и виноваты, и морально безупречных в той истории нет. С точки зрения порядочных древних китайцев.
Ой бля, ой снова! Если кто-то запел эту песню, значит, пляши с пилой и отвёрткой, хочет отмазать любимчика от губы и командирских пиздюлей. И на ёлку влезть, и жопу не ободрать. Комиссар Авернус говорил ещё хлеще: «Знаю твои дела, ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, поэтому, изблюю я тебя, чадо, из уст моих, потому что даже честная сволочь более угодна Господу, чем благопристойная святоша и сердобольная вошь».
О чём Лёха и сказал:
— Товарищ доцент Шахриян, так я не порядочный древнекитайский людоед, я Лёха, и я некомбатантов не бью. Мне такое западло. А если предложат, хоть ради мира во всей Галактике, хоть ради самой красивой бабы — я пошлю. Или пристрелю.
— А если на кону будет жизнь вашей мамы? Или, скажем, вашей девушки? Она же… нейрокорректор?
Лёха заржал.
Доцент Шахриян попала ему в самое болючее место.
Маринка укатила в межзвездную экспедицию и пропала. Три месяца о ее корабле не слышал никто.
Это случалось в сверхдальних перелётах, но мама сказала, что надо готовить псевдокапсулу в Парке Памяти и саженец сосны. Лёха не верил.
В глубоком космосе всякое бывает.
— Товарищ доцент Шахриян, вы меня простите, но моя мама — третий пиздец в Галактике по величине. Она сама кого хошь уконтрапупит, а моя девушка… Я человек простой. Я черте с кем не торгуюсь, а беру дрын. Вы лучше скажите, зачем меня сбиваете? С Сюэ Яном главного героя сближает бродяжничество и любовь к запретной срани, но только главный герой — комбатант, которому не дали заступиться за гражданских, пусть их начальство было полные мудаки и чмо, а Сюэ Ян — позорная крыса.
— У него были причины, Алексей, вы опять упрощаете.
— Товарищ доцент Шахриян, в душе я любил коллективную ответственность и на десантной секире ее вертел три раза. С чего вообще пострадавших должна волновать чужая тонкая душевная организация? Так вот, я эту парочку путаю, но с Сяо Ланем и Хуань Синчэнем главного героя сближает линия добровольной слепоты. Но слепота Вэй Усяня — следствие того, что он не понимает, чего ему от того птеродактиля в белом надо, и того, что он вообще-то в людях видит людей, а эти два красавца… Один глаза отдает добровольно и теряет все, чтобы исправить свою ошибку, второй — делит мир на своих и чужих, вдобавок нещадно проецируя на этого их Цзинь Гуанмяо…
— Алексей, он Цзинь Гуанъяо. Вы второй раз за экзамен путаете имя!
— Ну я ж его не кошкой Таськой зову! Так вот, я тут в словарь залез. Яо означает «нефрит». То есть один младший брат весь из себя такой хороший и непонятый, второй — тоже недалеко упал. Ну и это параллелится с линией казалось — оказалось. Считали, что Вэй Усянь — злодей, а он пусть и всратый, но герой, а Цзинь Гуанмяо — морда умильная, как у кошки Таськи, а на деле враль и мудила, об которого его маменька, к слову, тоже убилась… К слову, если говорить не о дурости, а о сюжете, то Хуаня Синчэня можно сопоставить с женой Цзинь Гуанмяо, которой тоже весь из себя замечательный супружник, лапшу на уши…
Доцент Шахриян сидела с самой милой улыбкой из возможных, но Лёхе вдруг стало пиздец страшно, будто демоны пытались развинтить их корабль отвёрткой, а капитан и навигатор двинули кони прямо посреди штурма.
Ромашова и Ольга Викторовна понимающе и даже любовно улыбались. Лёха понял, что его сожрут.
— Вообще, неудивительно, что он такой враль и мудила, учитывая, что линию Цзиней и все их семейство авторша явно передрала с Достоевского и братьев Карамазовых. Одна рожа с лакеем Смердяковым, а главный герой, получается, помесь Ивана Карамазова и Мити, а Алёша!..
— Достаточно!
Ольга Викторовна остановила клепсидру.
Следующая минута была самой длинной в Лёхиной жизни.
Первой заговорила Ромашова:
— Какую оценку хотите, Алексей?
— Трояка хватит с головой.
Ромашова вывела в электронной зачетке змеистую запись, но отдавать не спешила. Доцент Шахриян включила чайник таким жестом, будто собиралась открутить Лёхе голову.
— Алексей, кем вы видите себя через пять лет? Вы не хотите послужить родине?
Напугала ежа, чем его обычно пугают!
— Элеонора Самуиловна, у меня мама начальница службы внешней разведки, папа искусствовед, а покойный старший брат — кадровый офицер. Один я в семье дебил и пошел в десантуру. Двух прыжков до крапового скафандра не хватило.
— Спрошу иначе. Вы что на филфаке забыли?
— А это меня мама из армии выпиздила, когда нас на учениях чуть не сожрали. Так и сказала: раз тупой — иди в пед. Ну я и пошел. Я же тупой. А когда я вырасту, то стану братом-капелланом!
Доцент Шахриян сидела с таким видом, будто само ее существования и чувства верующей оскорбляло подобное прямодушие. Ромашова явно собиралась отгрызть ей голову. Слишком ей понравился Лёхин ответ и испорченное настроение заклятой подруги.
Посраться на ровном месте им не дала Ольга Викторовна.
— Вы слишком самокритичны к себе, Алексей. Ваш ответ верен по сути, но совершенно безобразен по форме. Идите.
— Оля, ты меня прости, но этот цирк не соответствует твоему научному потенциалу! Твое место в Питере!
Ольга Викторовна ответила резко и грубо.
— Мое место там, где я хочу.
Лёха вылетел из аудитории. Пока он ждал в столовой Светку, объявили, что крейсер «Лебединое крыло», тот самый, на котором служила Маринка, нашли у пояса Вергилия вскрытым.
Лёха знал, что это значит.
Хотелось завыть, а четверка в зачетке с формулировкой «За честность и артистизм» была ему нафиг не нужна.
— Мау!
Черныш влез к нему на колени и не дал сорваться в амок. Лёха гладил эту черную рожу и думал, как же хорошо жилось фэнтезийным древним китайцам. Им было кому мстить. В реальной жизни мудаки либо торжествуют, либо закапывают себя сами, а ты… ты идёшь дальше.
Лёха ничего не видел в двух шагах.
— Пойдем, — Светка положила ему на плечо протез. — Тебе надо выпить. Батя звонил, сказал, что вообще ничего не нашли.
Светкин батя был самым приличным ментом в их жопе мира.
А что он был красноглаз, синерож и вообще не терранин — так это полная хрень. Лишь бы человек был хороший. Вон, их Черныш вообще немножко бог и бодхисаттва.
— Пойдешь с нами?
Черныш презрительно скривился, но проводил их до перекрестка, где дроиды чистили снег, а из окон консы летела грустная песня. Это играл Иван Ильич — ходячий кошмар струнников и мамин любимый музыкант…
Жизнь продолжалась. Без Серёги, без Маринки, и вдобавок через три дня им поставили ебучую историческую грамматику, которую терпеть не мог весь курс. Иногда Лёхе казалось, что его крупно прокляли.
Магнитобус подошёл ровно через три минуты.
Черныш ещё долго смотрел им вслед.
*
Вечером она медитировала над экзаменационной ведомостью и перебирала чётки. Восемь часов ада, наконец, кончились. Голова болела, как всегда после экзаменов и трёх крейсеров вранья.
— Ничего не изменилось, — сказала она устало и подошла у окну, — ничему эти две дуры не научились. Сколько лет прошло… Да и я не умней.
На стол тут же впрыгнул черный кошак.
Она обрадовалась. Этот бандит неизменно поднимал ей настроение. Хоть она и отбивалась всякий раз от нежностей, и слала эту волосатую задницу в консу со словами: «У тебя там свой мужик есть». Который, к слову, в этом помоечном бодхисаттве с человеческими глазами души не чаял, и прощал все выходки.
— Черныш-ками-сама, давай я буду кормить тебя, кормить, а ты пойдешь и загрызешь этих двух идиоток! Как они меня достали, может в следующей жизни поум… Черныш! Это что!
Эта черная скотина, эта зловредная десятикилограммовая тварь приняла самый царственный вид и выплюнула на стол, что твою корону, личинку тиранида, ещё полуживую.
Прямо на экзаменационную ведомость.
— Ну, ты и сволочь! — сказала она с восхищением.
И пришибла личинку тиранида любимой туфлей.
